Вовка ненавидел свою жизнь. Ненавидел общагу на окраине, пропахшую жареной селедкой и детскими пеленками. Ненавидел свою жену Ирку, которая вечно пилила его за отсутствие денег.
— Ты посмотри на себя, — шипела Ирка, крася ресницы ленинградской тушью, в которую предварительно поплевала. — Двадцать пять лет, а всё в грузчиках ходишь. Вон, Серега из соседнего блока уже на «БМВ» ездит. А у тебя что?
У Вовки не было ничего. Кроме бабушки.
Анна Ивановна, божий одуванчик, блокадница, жила в шикарной трехкомнатной квартире на Тверской. Высоченные потолки, паркет, лепнина. В этой квартире прошло Вовкино детство, и теперь она казалась ему единственным билетом в нормальную жизнь. В жизнь, где есть малиновые пиджаки, «Сникерсы» блоками и уважение пацанов.
— Зажилась бабка твоя, — как-то вечером, затягиваясь сигаретой «Magna», сказала Ирка. — Ей уже все равно, где помирать. А нам жить надо. Сейчас.
Вовку словно током ударило. И правда. Зачем ей одной три комнаты?
План созрел быстро. В 94-м году старики были самой легкой добычей. Доверчивые, привыкшие верить печатям и газете «Правда».
Вовка с Иркой начали "окучивать" бабушку. Стали приезжать через день. Вовка, который раньше появлялся раз в полгода за пенсией, вдруг стал заботливым внуком. Привозил черствые пряники, подолгу слушал истории про голодную зиму 42-го, кивал, держал за сухую руку.
Ирка мыла полы, вытирала пыль с хрусталя в серванте и причитала:
— Ой, Анна Ивановна, как же вам тяжело одной! И квартплата-то какая огромная, наверное, всю пенсию съедает?
Бабушка таяла.
— И не говори, Ирочка. Тяжело.
Через месяц Вовка принес бумаги.
— Бабуль, тут такое дело. Вышел новый закон для ветеранов. Если вот тут подпишешь, квартплату в три раза снизят. Государство заботится. Я в ЖЭКе все узнал.
Анна Ивановна потянулась за очками. Ирка ловко перехватила движение:
— Ой, да где ж они... Я их, кажется, на кухне видела, сейчас принесу! Вы пока подписывайте, а то Вове на работу бежать пора.
Бабушка, доверяя любимому внуку, дрожащей рукой поставила закорючку там, где Вовка ткнул пальцем. Это была дарственная.
Через неделю за Анной Ивановной приехали.
— Бабуль, собирайся! — радостно объявил Вовка. — Мы тебе путевку в санаторий выбили! Подмосковье, свежий воздух, сосны! Подлечишься!
Она радовалась, как ребенок. Собрала узелок с вещами, надела старенькое пальто. Когда они выходили из квартиры, она перекрестила дверь.
"Санаторием" оказалась развалюха-дача дальнего родственника Ирки в глухой деревне за сто километров от Москвы. Ноябрь, щели в окнах, печка-буржуйка и удобства на улице.
— Вовочка, куда же ты меня привез? — в глазах бабушки появился страх.
— Тут воздух хороший, бабуль. Ты поживи пока, а мы в квартире ремонт сделаем. Сюрприз тебе будет.
Они оставили ей мешок картошки, пачку макарон и уехали. Вовка всю дорогу гнал «Жигули» и старался не смотреть в зеркало заднего вида, где отражалась маленькая фигурка у покосившегося забора.
— Всё, наша хата! — Ирка уже в машине начала считать в уме доллары. — Продадим тысяч за сто пятьдесят! Купим тачку, шмоток, и квартиру поменьше. Заживем!
Они въехали в квартиру на Тверской как хозяева. Первым делом выбросили на помойку старые фотографии в рамках — всю память Анны Ивановны. И начали искать покупателей.
Время было горячее, продавать надо было быстро, пока никто не чухнулся. Вовка через знакомых вышел на «серьезных людей».
Приехали двое. Кожаные куртки, золотые цепи толщиной с палец, взгляды тяжелые, как могильные плиты. Осмотрели квартиру, цокнули языком.
— Нормальная хата. Сто тридцать штук баксов даем. Оформляем завтра.
Вовка чуть не задохнулся от жадности. Сто тридцать тысяч! Да он король мира!
На следующий день поехали к нотариусу. Своему, "прикормленному" этими братками. Все прошло быстро. Вовка подписал документы о продаже, уже чувствуя тяжесть денег в кармане.
В машине один из братков передал ему черный дипломат.
— Проверяй.
Вовка щелкнул замками. Дипломат был набит пачками стодолларовых купюр. Запахло типографской краской и сладкой жизнью. Он вытащил одну пачку, пролистал — Бенджамин Франклин смотрел на него с каждой бумажки.
— Всё ровно, пацаны, спасибо! — Вовка с Иркой выскочили из машины, пьяные от счастья.
Они поймали такси, поехали в самый дорогой ресторан. Заказали икры, шампанского. Гуляли на всю катушку.
Утром, с тяжелой головой, Вовка решил перепрятать деньги. Открыл дипломат. Достал пачку, которую вчера проверял. Снял резинку.
Сверху лежала сотенная купюра. Снизу — тоже. А посередине — аккуратно нарезанная газетная бумага.
Он схватил вторую пачку. Третью. Везде одно и то же. «Кукла». Классическая бандитская разводка. Из ста тридцати тысяч настоящими были только пара тысяч долларов, лежащих сверху для вида.
Вовка взвыл, как раненый зверь. Он кинулся к телефону, звонить тем "серьезным людям". Номер был недоступен. Он побежал в квартиру на Тверской.
Дверь была железная, новая. На звонки никто не открывал. Из соседней двери выглянула соседка:
— Чего ломишься, наркоман? Там новые хозяева, приличные люди. А ну пошел отсюда, милицию вызову!
Вовка поплелся в милицию. Дежурный майор, выслушав сбивчивый рассказ про обман с квартирой, только усмехнулся:
— Ты что, парень, дурак? Сам дарственную получил обманом, сам продал, сам деньги взял. Документы подписал? Подписал. Деньги при свидетелях получил? Получил. А то, что ты там газету вместо баксов нашел — это твои проблемы. Скажи спасибо, что живой остался. Вали отсюда, пока я тебя за мошенничество с бабкой не закрыл.
Вовка с Иркой вернулись в общагу. Денег, тех самых пары тысяч реальных долларов, хватило ненадолго — Вовка запил по-черному. Ирка ушла от него через месяц к тому самому Сереге на «БМВ».
В декабре ударили лютые морозы. Вовка, в редкие минуты трезвости, вспоминал про дачу. Собирался поехать, забрать бабушку, но находил бутылку и забывал.
В январе пришла телеграмма из той деревни. Анна Ивановна замерзла насмерть, когда кончились дрова. Местные нашли ее через неделю.
Вовка на похороны не поехал. Денег на билет не было. Он сидел в прокуренной комнате общаги, смотрел на пустую стену и иногда ему казалось, что он слышит, как бабушка крестит его на прощание.