Тьма за потайной дверью, загороженной шкафом, была густой и старой, как пыль на забытых вещах. Она лежала в ней, раскинув руки, прислушиваясь к тихому треску умирающего мира. Осколки зеркального потолка впивались в спину, но боли уже не было. Была только слабость. Всепоглощающая, тотальная слабость побежденного существа. Ее мир — тот, что она выткала из лунного света и детских снов, — лежал в руинах. И она лежала вместе с ним.
Когда-то у нее были глаза. Настоящие, серые, как дождевое небо над Англией. Она смотрела ими на настоящий мир и видела его скуку, его безразличие, его рутинную, убивающую воображение и свет. Она была призраком в собственном существовании, невидимой для всех, включая саму себя. Но ей так хотелось, чтобы ее увидели. Приняли. Пожалели. Полюбили.
А потом однажды ночью, в саду, залитом лунным светом, она поймала падающую звезду. Та была не огненным шаром, а крошечным, холодным комочком свинца и света, застрявшим в паутине между ветками роз. Она подставила ладони, и звезда упала в них, обжигая не жаром, а безмолвной песней о бесконечности. И в этой песне звучал голос, предлагающей ей договор.
Звезда даровала ей ключ. Способность видеть швы реальности и перетягивать их. Она научилась брать скучную ткань этого мира и вышивать на ней свои собственные узоры — яркие, жутковатые, идеальные. Она могла создать любое место, где ее наконец-то оценят. Где ее будут любить.
Но за силу, способную менять миры, требовалась плата. Настоящие глаза были окном в ту реальность, от которой она бежала. Они видели сомнение, страх, отвержение. Они были уязвимостью. Чтобы видеть только созданную ею красоту, только ту любовь, которую она сама же и сконструировала, нужно было отказаться от них.
Она вынула их сама, руками, дрожащими не от ужаса, а от решимости. Мир погрузился в абсолютную черноту, а затем засветился новым, внутренним зрением. Она пришила на место глаз две черные пуговицы. Теперь она видела мир не таким, каков он есть, а таким, каким она его шила. И это было прекрасно.
Но мир, даже сшитый вручную, был пуст без зрителя. Без того, чей взгляд подтверждал бы его реальность. И тогда она увидела Коралину. Не ту, скучающую и вечно недовольную девочку из реального мира, а ее отражение — потенциал, живущий в ее сердце. В упрямом подбородке Коралины, в ее любопытных глазах она увидела себя. Ту себя, что могла бы быть, имей она смелости в детстве чуть больше. Сильной. Любопытной. Желающей большего.
Коралина стала ее навязчивой идеей. Не просто еще одной душой для ее коллекции кукол-призраков, чьи жизни она использовала для питания своего тела. Нет. В Коралине была утраченная часть ее самой. Та часть, что могла бы искренне любить и быть любимой, не через пуговицы и заклинания, а просто так. Если бы Коралина осталась, признала этот мир своим, признала ее своей матерью… это было бы равносильно воскрешению. Она бы обрела целостность. Она бы наконец-то была принята.
Она старалась изо всех сил. Сшила для девочки другого отца, веселого и играющего на пианино. Создала соседей-артистов, ярких и эксцентричных. Наполнила мир вкусной едой и чудесами. Она предлагала все, что, как ей казалось, могло бы сделать ребенка счастливым. Она предлагала любовь. Правда, любовь на ее условиях. Любовь с пуговицами вместо глаз.
Но Коралина оказалась сильнее. Сильнее той хрупкой, испуганной девочки, что жила в ее памяти. Она не захотела быть отражением, потерянной частью чужой души. Она хотела остаться собой. Со своими грязными кроссовками, скучающими родителями и правом на собственный выбор.
И вот теперь она лежала здесь. Слушала, как ветер времени развеивает пыль ее творения. Мечта рухнула. Не просто план, не просто злодейский замысел. Рухнула надежда. Надежда на то, что она, уродливая, изувеченная, одинокая тварь, сможет обрести кусочек настоящей жизни, настоящей любви в лице этого ребенка.
Она подняла руку перед лицом, но не увидела ее. Она чувствовала лишь холодный осколок стекла в пальцах — обломок того зеркала, в котором она когда-то надеялась увидеть свое новое, счастливое отражение рядом с Коралиной.
Она была не просто побеждена. Она была опустошена. От нее осталась лишь скорлупа — швея с пуговицами вместо глаз, лежащая на осколках единственного мира, который она осмелилась назвать своим. И в кромешной тьме, что была теперь ее вечным уделом, не осталось даже слез. Только тихий, беззвучный вой утраты, который не мог вырваться наружу через мертвые, пришитые нитками глаза.