Восьмое марта. Вокруг всё таяло. С крыш капало назойливо и монотонно, словно отсчитывая секунды моего тридцать второго дня рождения. Аромат мокрой шерсти и дешёвых мимоз из соседнего ларька висел в подъезде. Я закрыла дверь и прислонилась к косяку. Тишина. Гулкая, пустая тишина нашей трёхкомнатной «берлоги», как ласково называл её муж. Он должен был быть здесь. Утром. С букетом, с тортиком, с этой своей виноватой улыбкой, которая появлялась, когда работа снова отнимала у нас праздник.
Сообщение пришло в часов 10 утра: «Рейс отменили, солнышко. Вылетаю вечером, буду к полуночи. Прости. С днём рождения. Целую».
Я перечитала его пять раз. Потом положила телефон на стеклянную полку в прихожей. Аккуратно. Боялась разбить. Не телефон, а что-то внутри себя. Напротив висело зеркало в позолоченной раме, подарок его матери. В нём отражалась женщина в дорогом кашемировом халате, с лицом, на которое потрачен час у косметолога. Красивая, ухоженная, с макияжем, пустая.
В спальне на кровати лежало новое платье — узкое, чёрное, шелковистое, короткое и облегающее. Я купила его специально. Для нашего ужина. Мы собирались в тот итальянский ресторан на набережной, куда он впервые привёл меня семь лет назад.
— Лена, ты где? — зазвенел телефон. Голос мужа, Сергея, был сдавленным, фоново гудел аэропорт.
— Дома,— сказала я ровно. — Где же ещё?
— Я…я купил тебе те серьги, которые ты хотела. И цветы заказал, их доставят...
— Спасибо,— перебила я. — Уже доставили. Мимозы.
Помолчали. Он сглотнул на том конце.
— Лен…Прости. Я не виноват, самолёт…
— Я знаю. Ты никогда не виноват. Работа. Я понимаю. Всё понимаю. Лети уже.
Я положила трубку. Понимала ли я? Да. Понимала, что его карьера — это его ребёнок, его страсть, его главное дело. Что он вкалывает для нас, для этой квартиры, для моей бессмысленной, сытой жизни. И ненавидела это понимание. Ненавидела свою роль — терпеливой, понимающей жены. Эту добрую, усталую тень, в которую я превратилась.
Я надела платье. Накрасила губы ярко-алым, подвела глаза. В зеркале смотрела на меня незнакомка — дерзкая, с холодным блеском в глазах. «Ты слишком красива, чтобы сидеть в одиночестве», — сказала я ей и улыбнулась. Улыбка получилась чужая.
Ресторан гудел, как растревоженный улей. Меня провели к маленькому столику у колонны. Я заказала полусладкое. Потом мидии. Потом ещё вина. Одиночество, смоченное алкоголем, превращалось в гордую, ядовитую независимость. Я ловила на себе взгляды. Мужчин. И не отводила глаз.
— Простите за беспокойство. Если вы ждёте кого-то, я уйду.
Он стоял рядом. Высокий, в тёмно-сером пиджаке, который сидел на нём безупречно. Лицо не красавец, но со сложившейся историей — лёгкие морщинки у глаз, твёрдый подбородок. Ему было лет под пятьдесят. Он держался спокойно, без намёка на подобострастие.
— Я жду только десерт, — сказала я, и голос прозвучал немного хрипло.
— «Тирамису»? Отличный выбор. Но к нему лучше бокал монтепульчано, а не это, — он кивнул на мой бокал.
— Вы эксперт?
— В хороших напитках и красивых женщинах — да.
Он сел, не дожидаясь приглашения. Но сделал это так естественно, что это не выглядело наглостью. Его звали Артём. Он говорил небанально. Не о погоде, а о том, как пахнет воздух перед грозой. Не о работе, а о впечатлении от только что прочитанной книги — чего-то скандинавского, мрачного и честного. Он смотрел на меня, и мне казалось, что он видит не просто «женщину за тридцать», а каждую трещинку на моём фасаде, каждую каплю обиды.
Вторая бутылка вина опустела. Мир стал бархатным и податливым.
— Ты знаешь, от чего устала? — спросила я вдруг, уже не используя «вы». — От того, чтобы быть хорошей. Удобной.
— Хорошие девушки редко носят такое платье, — заметил он, и его взгляд скользнул по моему плечу. — И редко смотрят так вызывающе.
— А как я смотрю?
— Как будто хочешь всё разбить. И начать с чистого листа.
Он был прав. Именно этого я и хотела. Разбить. По пути к его машине он не целовал меня. Он притянул к себе, одной рукой обхватив затылок, и впился губами в место под ухом, где пульсировала жила. Резко, почти до боли. Во рту пересохло. В глазах помутнело.
— Твой адрес? — его голос был низким, густым, как тот виски, что я выпила дома.
— Нельзя. Муж… — выдохнула я.
Он усмехнулся, коротко, беззвучно.
— Значит, ко мне.
Его квартира была другой вселенной. Минимализм, холодный паркет, огромное окно в ночной город. Здесь не пахло пирогом, который я пеку по субботам, или его домашним одеколоном. Здесь пахло свободой, деньгами и риском.
Он не торопился. Стоял напротив, смотрел, как я неловко пытаюсь снять туфли на высоком каблуке.
— Дай я.
Он опустился на одно колено, ловко расстегнул пряжки. Его пальцы коснулись щиколотки. По коже пробежали мурашки. Потом он встал, подошёл вплотную. Медленно, с какой-то хирургической точностью, провёл рукой по моей спине, нашёл молнию на платье и опустил её. Шёлк с шелестом соскользнул на пол.
То, что было дальше, не имело названия в моём старом словаре. Это не была «любовь». Это было поглощение. Он был требователен, точен и абсолютно безжалостен к моей прежней, застенчивой натуре. Он не просил — он брал. И я отдавала. С диким, щемящим восторгом, смешанным со стыдом, который только подстёгивал. Он открывал во мне другую — жадную, дикую, нестесняющуюся своего голоса, своих желаний. Наутро, под душем, я смотрела на синяк на бедре — отпечаток его пальцев. И вместо отвращения почувствовала странную, тёмную гордость. Это была печать. Отметина новой жизни.
В такси, в четыре утра, сердце колотилось, словно хотело вырваться из груди. Я писала мужу: «Загуляли с Машкой, я у неё. Спи. Целую». Враньё вышло лёгким, как дыхание.
Дома, в прихожей, стоял букет роскошных белых роз. Рядом — бархатная коробочка. Серьги. Те самые. Я надела их. Бриллианты холодно блестели в утреннем свете. Сергей спал, свернувшись калачиком на краю нашей огромной кровати. Лицо усталое, доброе. Я легла рядом, стараясь не дышать на него вином и чужим парфюмом.
Утром он суетился на кухне, делая кофе.
— Лен, прости, ещё раз… — он обнял меня сзади, прижал к своей груди, губами к волосам. Он пах домом, сном, привычкой. — Давай сегодня, куда захочешь! Всё брошу.
Я аккуратно высвободилась из объятий.
— Не надо. Всё в порядке.
И я улыбнулась. Лёгкой, прощающей улыбкой хорошей жены. Внутри же было холодно и ясно. Никакой паники. Никаких угрызений. Только лёгкая дрожь в кончиках пальцев — отзвук вчерашнего.
Артём написал через неделю. Коротко: «Скучаю по цвету твоих глаз. Завтра, в три, там же». Я взяла отгул. Сказала Сергею, что у зубного. Он, обеспокоенный, хотел отвезти.
— Не надо, я сама. Ты лучше отчёт доделай, а то опять ночами сидеть будешь, — сказала я с лёгким упрёком, который всегда на него действовал.
Он кивнул,виновато.
— Хорошо. Купи потом себе что-нибудь вкусненькое, с моей карты. — И полез в холодильник за своим йогуртом, который ел каждое утро.
Следующая встреча была в пятницу. «Иду с девчонками в спа, потом кино», — сказала я. Сергей радовался: «Отлично! Развейся! А я как раз с ребятами на футбол схожу». Он даже выдал мне пару тысяч наличными: «На попкорн». Эти купюры позже валялись на полу в номере отеля, куда повёл меня Артём.
Он менялся. Становился не просто побегом, а потребностью. С ним я чувствовала себя живой, острой, желанной. Он мог час говорить о картинах в Эрмитаже, а потом, в следующую секунду, прикусить мне губу до крови, заставляя вздрогнуть от боли и восторга. Это был наркотик. И я уже не хотела лечиться.
Однажды вечером, когда я только вернулась от Артёма (мы встретились днём, «на бизнес-ланче»), зазвонил телефон. Сергей. Голос был странный, приглушённый.
— Лена… Ты где?
— В магазине у дома, молоко купить хочу. Что такое?
— А… Ничего. Просто. Ты когда уходила, сказала, что к косметологу. А у неё, у Ирины, я сейчас звонил по поводу твоего подарочного сертификата, она сказала, что ты уже две недели не была.
В голове пронеслась холодная, острая игла. Но не страх. Нет. Раздражение. Глупое, детское раздражение от того, что меня почти поймали.
— Серёж, я была у другой. У той, что в центре. Я тебе говорила. Ты, как обычно, не запоминаешь, — я сделала голос усталым, чуть обиженным. — Что за проверка? У тебя что, сомнения?
Он замялся. Я слышала, как он тяжело дышит.
— Нет… Просто… У тебя в последнее время… Ты какая-то другая.
— Это тебе кажется. Ты вечно на работе, а когда дома — в телефоне или спишь. Может, это у тебя совесть нечиста? — голос мой стал ледяным и острым. — Кстати, да. Кто это звонил тебе в прошлый четверг в десять вечера? Я взяла трубку, какая-то девушка, слыша мой голос, быстро бросила.
Это был блеф. Тупая, банальная уловка. Но она сработала. На другом конце воцарилась гробовая тишина. Потом он прошептал:
— Это… Это была, наверное, Света, жена Коли. Они ссорились, она искала его… Ну если это тот день, я не помню просто.
— Не важно, — отрезала я. — Я устала от этих разговоров. Я еду домой.
Когда я вошла, он сидел на кухне в темноте. На столе перед ним стояла недопитая кружка чая.
— Лен… Я не хотел тебя обидеть. Прости.
Я прошла мимо, погладила его по взъерошенным волосам. Жест привычный, автоматический.
— Всё хорошо. Иди спать. Завтра рано вставать.
Я стояла под душем, смывая с кожи запах Артёма, и смотрела на струйки воды. Ни капли вины. Ни искры сожаления. Была только усталость от этой мелодрамы и жгучее нетерпение к следующей встрече. Он, мой добрый, любящий муж, стал просто элементом декорации моей двойной жизни. Препятствием, которое нужно осторожно обходить. Его любовь, его забота — мягкой, неудобной тканью, в которую я заворачивала свою новую, настоящую суть.
Лёжа рядом с его тёплой, спящей спиной, я думала только об одном: через два дня у Артёма освобождается вечер. И я уже придумала, что скажу Сергею. Что-нибудь про внезапный корпоратив. Он поверит. Он всегда верил. Потому что был хорошим мужем. А хорошие мужья — слепы.
И в этой слепоте была моя свобода. Горькая, опасная, пьянящая. Я зажмурилась, представляя не его лицо, а жёсткие, уверенные руки другого. И на губах у меня, изменщицы в дорогих серьгах от мужа, играла чужая, безжалостная улыбка.