Морозные узоры на окне напоминали то ли сказочный лес, то ли запутанную карту неизвестной страны. Таня смотрела на них, медленно размешивая ложкой корицу в глинтвейне, из наушников лилась приятная мелодия, заглушая предновогоднюю суету торгового центра. Рядом, у стойки с ёлочными игрушками, Глеб что-то увлечённо выбирал — ёжика в красном колпачке или лыжника.
— Тань, смотри, какой смешной! — Он обернулся, держа в руке стеклянного гнома с невероятно длинной бородой. Его лицо светилось детским восторгом. В такие моменты она особенно остро чувствовала разницу в два года — не возрастную, а скорее какую-то внутреннюю, эмоциональную. У неё за плечами был брак, развод, девять лет материнства и налёт здорового скептицизма. У него — стремительный карьерный взлёт в IT, первая серьёзная любовь и непоколебимая вера в то, что всё будет хорошо.
— Милый, — улыбнулась она, снимая наушник. — Но у нас уже шесть гномов. И твоя мама говорила, что у вас дома есть целая коллекция старинных игрушек.
— А, точно! — Глеб аккуратно поставил фигурку на полку. — Кстати, о маме. Я тут думал.
По тону она сразу поняла — думал он о чём-то важном, о том, что приготовил, оттачивал в голове, и теперь решил выложить. Она взяла стакан с глинтвейном в обе руки, согревая ладони.
— Скоро Новый год. И мы же планируем весной… то есть о свадьбе. — Он подошёл ближе, взял её свободную руку. — Давай поедем ко мне в деревню? Познакомлю тебя с роднёй. Они все очень ждут, хотят тебя увидеть, наконец.
В животе у Тани неприятно ёкнуло. Знакомство с роднёй. Она уже проходила этот квест в своей первой жизни, и финальный босс — свекровь — тогда оказался непобедим. Но то был другой человек, другая история. Глеб — не Вадим. Глеб — это нежность по утрам, это поддержка, когда у дочери Насти была ангина, это смешные стикеры в телеграме и полное отсутствие ревности к её прошлому.
— Глеб, я… — она искала слова. — Новый год — это такое интимное, семейное. Я не хочу врываться. Давай как-нибудь на выходных, просто в гости?
— Да брось! — Он махнул рукой, его глаза искрились азартом. — У нас там такая атмосфера! Ёлка во дворе, живая, из леса. Папа с Олегом, братом, баню топят. Мама пироги печёт тоннами. Они все обалденные, простые, душевные. Ты с ними мгновенно поладишь. И Настю можно взять!
— Настя уедет с моими родителями в Суздаль, ты же знаешь, — мягко напомнила Таня. — Билеты куплены давно.
— Ну и отлично! — Он, кажется, вообще не слышал её сомнений. — Будет наш взрослый, серьёзный выезд. Ты пойми, я хочу, чтобы они тебя увидели. Чтобы все поняли, какую крутую женщину я нашёл. Мама просто обожает гостей, она тебе обрадуется!
Он говорил так убедительно, так горячо. И глядя в его открытое, полное любви и надежды лицо, Таня чувствовала, как её осторожность тает, как лёд под тёплым дыханием. Она вспомнила голос своей матери на днях: «Танюш, а он-то сам какой? Семья-то у него какая? Это ж не последний вопрос». Мама, пережившая собственную сложную свекровь, знала, о чём говорила.
— Они и правда… классные? — спросила она, уже почти сдаваясь.
— Самые классные на свете! — Глеб обнял её за плечи, прижал к себе. — Немного старомодные, деревенские. Но золотые люди. Папа — молчун, зато руки золотые. Брат Олег — балагур. А мама… мама — сердце дома. Всех накормит, пожалеет, совет даст. Ты только не смущайся, что она может вопросы задавать. Она у нас такая, за всех переживает.
«За всех переживает». Таня мысленно перевела это как «хочет всё контролировать». Но промолчала. Любовь — это же и доверие, да? Доверие к его словам, к его миру.
— Хорошо, — выдохнула она, прижавшись лбом к его тёплому шарфу. — Поедем.
— Ура! — Он расцеловал её в щёку. — Вот это новость! Я сейчас позвоню маме, она с ума сойдёт от радости!
Он отскочил в сторону, уже доставая телефон, его пальцы быстро бежали по экрану. Таня снова повернулась к окну. Морозный узор стал ещё причудливее, ещё более запутанным. Она сделала глоток глинтвейна. Сладкое, пряное тепло разлилось по телу, но внутри оставалась маленькая, твёрдая точка холода. Точка тревоги. Она вспомнила, как Настя однажды спросила про родителей Глеба: «Мама, а они добрые?» Таня тогда уверенно ответила: «Конечно, добрые. Раз Глеб такой хороший».
Теперь она смотрела на его спину и думала о том, как мало мы на самом деле знаем людей, которых любим. Мы видим лишь ту их версию, которую они сами выбрали нам показать, а что прячется за кулисами их жизни, в родных домах, под взглядом родных матерей — остаётся загадкой до первого звонка занавеса.
Она допила глинтвейн до дна. Решение было принято. Осталось только собрать чемодан и запастись терпением. И надеждой, что эта точка холода внутри — всего лишь предновогодняя нервозность, а не тихий голос интуиции, который пытается её предупредить.
***
Дорога заняла два часа, последний час петляли по узкой, заснеженной просёлке. Сугробы по обочинам были выше колеса. Таня молча смотрела в окно на проплывающие мимо тёмные силуэты спящих изб, редкие огоньки в окнах и бесконечную, давящую своей тишиной, белизну полей.
— Вот, почти приехали! — Глеб весело потыкал пальцем в лобовое стекло. — Видишь, огни? Это наша улица.
Он заметно оживился с тех пор, как свернули с трассы, рассказывал, где у них грибное место, где зимой зайцев ловят, как в детстве с братом на этом повороте сани опрокинули. Он говорил много и быстро, как будто пытаясь заполнить собой всю ту тишину, что нарастала между ними с каждым километром.
Машина въехала во двор. Деревянный, но крепкий, добротный дом с резными наличниками, на крыльце горела жёлтая лампочка. Из трубы валил густой, жирный дым — топили печь. Дверь распахнулась ещё до того, как они заглушили двигатель, и на пороге показалась женщина, высокая, прямая, в пуховом платке поверх тёмных волос, собранных в тугой узел. Она не улыбалась. Она оценивала.
— Мам! — выдохнул Глеб, выскакивая из машины и обнимая её. — Мы приехали!
— Приехали, вижу я, — голос был ровным, без особой радости. Марина Марковна похлопала сына по спине, но её взгляд был прикован к пассажирской двери, из которой выбиралась Таня.
Таня ощутила этот взгляд на себе физически — как будто её измерили, взвесили и мысленно проставили галочки в невидимом чек-листе. Она заставила себя улыбнуться.
— Здравствуйте, Марина Марковна. Очень рада познакомиться.
— Здравствуйте-здравствуйте, — свекровь сделала шаг вперёд, не протягивая руки. Её глаза скользнули по Таниной дорогой куртке, по аккуратным полусапожкам на каблуке (о, глупость!), по небольшой дорожной сумке. — Проходите, не стойте. А то морозно нынче.
В доме пахло хвоей, воском и чем-то печёным — ватрушками или пирогами, было очень тепло, почти жарко. В небольшой, но опрятной горнице уже стояла ёлка, украшенная старинными игрушками из картона и стеклянными шарами с облупившейся краской. На диване сидел крупный, молчаливый мужчина с усталым лицом — Андрей Евгеньевич, он без слов кивнул Тане и снова уставился в телевизор, где беззвучно бежали лыжники.
— Ну, показывай свою невесту-то, — раздался грубоватый голос из глубины коридора. Вышел Олег, брат Глеба, похожий на него, но более грузный и обветренный. Он ухмыльнулся. — Ага. Красавица, как ты и говорил.
— Олег, хватит, — буркнул Глеб, но тут же улыбнулся. Комплимент был больше приятен ему, чем Тане.
— Садитесь, чай будем пить, — скомандовала Марина Марковна, исчезая на кухне.
Чай пили за большим столом, покрытым вязаной скатертью. Было сладко, густо и неловко, Марина Марковна разливала по чашкам, её движения были точными, выверенными.
— Ну, так вы, Татьяна… — начала она, откинувшись на спинку стула. — Глебушка нам мало что рассказывает, только и знаем, что любовь да и всё. А вы-то кто? Откуда?
— Я из города, — начала Таня. — Работаю…
— Работа — это понятно, — перебила свекровь. — А до работы что? Замужем были, Глебушка говорил.
Вопрос повис в воздухе, Глеб заёрзал на стуле.
— Была, — сказала Таня. — Развелись.
— Аааа, — растянула Марина Марковна, и в этом «аааа» было столько понимания, что стало противно. — Понятно дело. Не сложилось. Ребёночек от того брака остался, Глеб говорил. Дочка, кажется?
— Да. Настя. Ей девять.
— Девять… — свекровь задумчиво прихлебнула чаю. — Девочка-подросток, значит. Ой, хлопотная пора. И с отцом она общается?
— Мама, — попытался вставить Глеб, но Марина Марковна лишь взглянула на него, и он замолчал.
— Общается, — сквозь зубы ответила Таня. Она чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.
— Ну, слава богу, что так, а не иначе, — философски изрекла Марина Марковна. — А то ведь бывает, мать одна тянет, а тут новый мужчина в доме… Это ж всегда стресс для дитяти. Ты уж, Глебушка, будь готов.
Таня впилась ногтями в ладонь под столом, она смотрела на Глеба, ожидая, что он скажет что-то. Что-то вроде: «Мама, хватит», или «Настя замечательная девочка», или просто переведёт тему. Но он лишь опустил глаза в свою чашку и промямлил:
— Да мы как-нибудь…
Прошёл ещё час тягостных разговоров, свекровь выясняла всё: про образование, про родителей, про планы на жизнь, и в каждом её вопросе, в каждой интонации сквозило одно: «Ты уже потёртая. У тебя есть багаж. Ты не идеальна. Ты не ровня моему мальчику».
Таня молчала, сжимая челюсть до боли. Она держалась. Ради Глеба. Ради его сияющих, полных надежды глаз, которыми он на неё смотрел через стол.
И вот, когда чашки были уже пусты, Марина Марковна отодвинулась от стола, положила ладони на колени и произнесла ту самую фразу. Спокойно, как непреложную истину:
— Ну, чего сидишь-то, милая? Иди-ка, помогай матери жениха. Вон на кухне дел — невпроворот. У нас тут не в гостях, у нас принято всем миром готовиться.
В комнате повисла тишина, даже телевизор в углу будто притих. Все смотрели на Таню: Андрей Евгеньевич с тупым любопытством, Олег с ехидной усмешкой, Глеб с умоляющим взглядом: «Соглашайся, пожалуйста».
Таня медленно поднялась. Ноги были ватными.
— Конечно, — сказала она, и её собственный голос прозвучал ей чужим. — Покажите, что нужно делать.
Она пошла за Мариной Марковной в пропахшую луком и тмином кухню, хотя на самом деле очень не хотела туда идти.
***
Кухня оказалась небольшой, с низким потолком, где каждый квадратный сантиметр был занят. На столе громоздилась гора овощей: свёкла, картофель, морковь. В большой эмалированной кастрюле на плите булькал и паром оседал на стенки густой бульон. Воздух был тяжёлым — от пара, от запаха варёного мяса и старого подсолнечного масла.
— На, — Марина Марковна протянула Танне внушительных размеров поварской нож и грязную, в рытвинах, разделочную доску. — Сельдь надо почистить и нарезать кусочками. Луковицу мельче. И винегрет делать будем. Картошку, свёклу — кубиком. Аккуратненько, ровненько. У нас тут не ресторан, конечно, но и абы как не любим.
Таня взяла нож, он был тяжёлым, неудобным в руке. Она привыкла к своему, лёгкому и острому, с удобной прорезиненной ручкой. Молча пододвинула к себе миску с отварной свёклой, попыталась ухватить скользкий овощ вилкой.
— Ой, мать честная, — раздалось тут же у неё за спиной. Марина Марковна, ставя на стол миску с солёными огурцами, цокнула языком. — Да ты хоть раз в жизни свёклу-то резала? Её ножом придерживать надо, а не щупальцами тыкать!
Таня вздрогнула, сжала губы. Свекровь стояла рядом, её присутствие было плотным, как стена. Она не уходила, она наблюдала. Каждый размах ножа, каждый кусочек, падающий на доску, сопровождались комментарием.
— Ой, какие кубики-то корявые... Ну ладно, сойдёт, для первого раза.
— Лук бери помельче! Он же в винегрете горчить будет!
— Сельдь так не чистят! Ты ж икру всю извела, смотри! Это же деликатес!
Тон был не крикливым, а снисходительно-язвительным, таким, каким учат нерадивую ученицу. У Тани в висках застучало, она вспомнила свою кухню, где она готовила ужин для Насти под музыку, где могла экспериментировать или нарезать овощи как угодно, лишь бы дочери нравилось. Здесь же каждый шаг был подчинён невидимым, но железным правилам, о которых ей не сообщили.
Дорезав винегрет, она добралась до зажарки для борща. На сковороде шипел лук, нужно было добавить томатную пасту.
— Паста где? — спросила Таня, оглядываясь.
— В кладовке, в жестяной банке, — отозвалась Марина Марковна, не отрываясь от замеса теста для пирогов. — Только ложку бери чистую, а то она скиснет!
Таня нашла банку, открыла её. Запах резкий, концентрированный. Она зачерпнула ложкой и направилась к сковороде.
— Стой! — голос свекрови прозвучал, как выстрел. — Ты сколько туда кидать собралась?
— Столовую... ложку? — растерялась Таня.
— Одна ложка?! — Марина Марковна бросила тесто и подскочила к плите. — Да у нас на такой объём полбанки надо! Это ж вода будет, а не борщ! Вы в городе, видно, на бульонных кубиках живёте, а у нас еда должна быть наваристой, сытной! Не жмоться!
Она выхватила ложку из рук Тани, с грохотом воткнула её в банку и шлёпнула на сковороду огромную порцию густой, тёмно-красной пасты. Брызги горячего масла полетели на Танин свитер.
— Вот так, учись.
Что-то внутри Тани лопнуло, тихо, но окончательно. Не уколы по поводу её прошлого, не оценивающие взгляды, а вот это — это пренебрежение к ней как к человеку, который способен что-то знать и уметь. Ощущение, что её не просто не одобряют — её стирают в порошок, чтобы замесить на этом тесте новый, удобный для семьи Глеба вариант.
Она опустила руки, посмотрела на нож в своей ладони, на кубики свёклы, на капли жира на дорогой шерстяной ткани. Потом подняла глаза на Марину Марковну, та уже вернулась к тесту, но её спина была напряжена, уши насторожены — она ждала продолжения, новых ошибок, новых поводов для укора.
Таня медленно, очень медленно положила нож на разделочную доску. Звук получился глухим, но на удивление громким в тишине кухни.
— Знаете что, Марина Марковна? — произнесла она ровным, спокойным голосом, в котором уже не дрожала ни одна жилка. — Тогда сами готовьте.
Свекровь резко обернулась, её глаза сузились.
— Что?
— Я сказала: сами готовьте, я к вам тут не нанималась, — Таня вытерла руки о полотенце, висевшее на гвоздике. — Получается, всё-таки я в гостях, раз вы сами всё знаете и умеете лучше.
Она не стала ждать реакции, развернулась и вышла из кухни, оставив за собой гробовую тишину, которая через секунду взорвалась.
— Глеб! Глеб, иди сюда! Ты видишь, что твоя невеста себе позволяет?! Как она со мной разговаривает! В моём же доме! Ты видишь, что она вытворяет, какие фортеля выкидывает?!
Таня прошла в горницу. Андрей Евгеньевич и Олег уставились на неё, как на привидение, Глеб вскочил с дивана, его лицо было бледным, растерянным.
— Тань, что случилось?
— Спроси у мамы, — тихо сказала Таня, проходя мимо него в сторону коридора, где была их комната. Ей нужно было побыть одной.
— Да как ты смеешь! — неслась из кухни истерика Марины Марковны. — Я тебе, городской хамке, покажу! Глеб, ты слышишь?! Она нож об стол бросила! Нож! Это на покойника в доме!
Таня зашла в маленькую комнатушку, отведённую им, и прикрыла дверь. Она сидела на краю кровати, сжав кулаки, и слушала, как за дверью разворачивается баталия.
Слышались голоса: возмущённый, визгливый — Марины Марковны; грубый, поддакивающий — Олега; и тихий, заискивающий — Глеба.
— Мам, успокойся... Она, наверное, устала с дороги...
— Устала?! А я, по-твоему, железная? Я для вас тут горбачусь, а она нож бросает! Нет, ты посмотри на неё! Разведёнка, с ребёнком... Ещё и характер свой кажет! Мы тебе не такую, мы тебе хорошую найдём!
Глеб не сказал ни одного слова в её защиту. Ни одного. Не попытался объяснить, что мама, может, перегибает палку, не встал между ней и этой разъярённой женщиной.
Таня упала на спину, уставившись в потолок, где трещина образовывала причудливую карту неведомых земель. Карту, по которой ей явно не хотелось идти. То самое твёрдое, холодное чувство в груди, что зародилось ещё в машине, теперь кристаллизовалось, превратилось в ясное, неопровержимое знание.
Это было только начало. И если сейчас, в первые часы, он уже не на её стороне — то что будет дальше?
***
Она проснулась от непривычной тишины, не было шума машин за окном, не было сонного бормотания Насти в соседней комнате. Была только глухая, давящая деревенская тишь, нарушаемая скрипом половиц и отдалённым, похожим на стон, гулом в трубе.
Место рядом на подушке было пустым и холодным. Глеба не было.
Таня приподнялась на локте, свет из окна был молочно-мутным, зимним. Часы на тумбочке показывали половину десятого.
Она надела халат и вышла в коридор, из кухни доносились приглушённые голоса и запах жареного лука. Сделав глубокий вдох, Таня толкнула дверь.
Марина Марковна стояла у плиты, спиной к входу. На столе уже красовалась гора блинов, нарезанная колбаса, открытая банка солёных груздей. Свекровь обернулась. Её лицо, увидев Таню, не выразило ни удивления, ни приветствия, а лишь глубокое, укоренившееся неодобрение.
— А, проснулась, — произнесла она, и каждое слово было отточенной льдинкой. — У нас, милая, к завтраку в семь встают. Особенно накануне праздника.
Таня проигнорировала укол. Она обвела глазами кухню — кроме Марины Марковны, никого.
— Где Глеб? — спросила она ровно.
Свекровь фыркнула, вернулась к сковороде, ловко перевернула блин.
— Глебушка-то? А он с мужиками уехал. С отцом и братом. У них традиция такая, добрая, — голос её стал слащавым, подчёркнуто значительным. — На зимнюю рыбалку, на озеро. Встречать последний рассвет года с удочкой в руках. К вечеру вернутся, с уловом. У нас потом уха царская будет.
Таня ощутила, как пол уходит у неё из-под ног. Не физически, а внутри. Он уехал. Не сказав ни слова, не разбудив, не спросив: «Как ты?». Он просто исчез, оставив её один на один с этой женщиной и её «традициями».
— Он… не мог сообщить? — выдохнула она, и её голос прозвучал чужим, безжизненным.
— Что сообщать-то? — Марина Марковна широко, недобро улыбнулась. — Мужское это дело. Им отдохнуть надо от наших бабьих дрязг. А нам — дело найти. Так что раз уж встала, бери тряпку, полы ещё не мыты. И к обеду холодец нужно доделать, а то вчера так и не доделали, — она бросила многозначительный взгляд. — Ну? Чего вросла?
Всё. Этого было достаточно. Более чем достаточно. Та холодная, кристальная ясность, что сформировалась вчера, теперь обрела голос, спокойный и твёрдый.
— Нет, — сказала Таня.
Марина Марковна замерла с половником в руке.
— Как это — нет?
— Это значит, что я не буду мыть полы и доделывать холодец. Я не буду ничего делать в этом доме. Я уеду.
— Куда это уедешь? — в голосе свекрови прозвучала не столько тревога, сколько издёвка. — Автобус сегодня один, в пять вечера. До трассы десять километров, в такую погоду не дойти.
— Я дойду, — уверенно пожала плечами Таня. Её не пугали ни километры, ни мороз, её пугала перспектива провести здесь ещё один час.
Она развернулась и пошла обратно в комнату. За её спиной разразилась тирада: «Вот ведь наглость! В благородное семейство втерлась, а сама… Глебу не такая нужна! Мы ему свою, деревенскую, работящую найдём!»
Таня уже не слушала, она открыла чемодан и начала так же методично, как и собирала, складывать свои вещи. Каждый свитер, каждую пару носков. Каждый предмет был глотком свободы. Она надела свои самые тёплые вещи, зашнуровала ботинки.
Проходя обратно через кухню к выходу, она увидела, как Марина Марковна, багровая от ярости, уставилась на неё. Таня лишь кивнула: «Всего хорошего».
На пороге дома её обдало колючим, свежим ветром, мороз щипал щёки. Она закинула сумку на плечо и твёрдым шагом пошла по протоптанной в снегу тропинке к калитке.
Дойти до остановки она не успела. Примерно через час, уже выбравшись на просёлок, ведущий к трассе, она услышала за спиной звук мотора. Это была их машина. Грузная «Нива» остановилась рядом, снежная пыль окатила её брюки. Из водительской двери выскочил Глеб. Лицо его было перекошено смесью злости и растерянности.
— Таня! Что ты делаешь?! Мама позвонила, сказала, ты с ума сошла!
Он подбежал, пытаясь загородить ей дорогу. За ним, не вылезая из машины, наблюдали хмурый Андрей Евгеньевич и усмехающийся Олег.
— Я уезжаю, Глеб, — сказала Таня, не останавливаясь.
— Как это уезжаешь? Сегодня же Новый год! Из-за какой-то глупости? Мама сказала, ты опять хамила, отказалась помогать!
Он кричал. Он не спрашивал «что случилось», не говорил «прости, я должен был предупредить». Он обвинял. Его слова были точным эхом слов его матери.
Таня остановилась наконец и посмотрела ему прямо в глаза. И вдруг ей стало смешно. Горько, цинично, но смешно. Весь этот фарс. Его пафосные речи о «классной семье». Его рыцарские заверения в городе. И вот он теперь — разгневанный мальчик, посланный мамой вернуть строптивую овечку в загон.
— Глеб, — произнесла она тихо, так что он наклонился, чтобы услышать. — Ты хоть раз за эти два дня заступился за меня? Хоть раз сказал своей матери: «Остановись, она моя невеста, я её люблю»?
Он растерялся, его рот открылся, но звуков не последовало. Ответ был написан в его глазах — виноватых, уклончивых.
— Именно. Ты даже не понимаешь, о чём я. Тебе не нужна жена, Глеб. Тебе нужна девочка, которую твоя мама сможет лепить под себя. А я уже вылеплена. И перелепливать себя не позволю.
— Ты просто не уважаешь наши традиции! — выпалил он, найдя наконец аргумент.
— Ваши традиции — это когда мужчины сбегают на рыбалку, а женщин оставляют разбираться с последствиями их же семейных разборок? Нет уж, мне это не по вкусу.
Она обошла его и пошла дальше по дороге.
— Таня! Давай обсудим! Вернись! — Он кричал ей вслед, но уже без прежней уверенности.
— Пусть идёт! И слава богу! — донёсся из машины насмешливый крик Олега. — Пусть валит на все четыре! Тебе не такая нужна!
Таня не обернулась, она шла по хрустящему снегу, и с каждым шагом груз, давивший на плечи, становился легче. Сзади, наконец, рванул мотор, и машина, развернувшись, укатила обратно в деревню.
Она добралась до трассы, поймала попутную фуру, заплатив водителю за тепло в кабине и болтовню ни о чём. В городе уже смеркалось, зажигались гирлянды.
Ключ повернулся в замке её квартиры. Тишина. Чистота. Свой запах — кофе, книг, её духов. Она сбросила сумку у порога, скинула промёрзшие ботинки и налила себе большой бокал воды.
Потом подошла к окну, смотрела на мигающие окна соседних домов, на одинокую ёлку на площади внизу. Никакой горечи не было. Была только усталость и огромное, всеобъемлющее облегчение.
Она думала о Глебе. Неплохой парень. Добрый, весёлый. Но он был не готов быть мужем. Он был сыном. Навсегда сыном. И его семья… не была злой. Она была просто другой. Чужой. Не её.
Хорошо, что всё выяснилось сейчас, до свадьбы, до переезда, до того, как Настя к нему привыкла.
Она взяла телефон, нашла в списке контактов «Настюшка-радость» и нажала видеовызов. Через несколько секунд на экране появилось сонное, довольное личико дочки, разморенное бабушкиными пирогами.
— Мам! Ты где? Мы тут с дедом ёлку нарядили!
— Я дома, родная. Встречай Новый год с бабушкой и дедушкой, отлично повеселитесь. А мы с тобой, когда ты вернёшься, устроим наш, второй Новый год. Самый лучший. С твоими любимыми салатами и фильмами.
— А Глеб?
Таня улыбнулась.
— Глеб остался встречать Новый год со своей семьёй. А мы — со своей.
Она положила телефон, прижав ладонь к тёплому стеклу. За окном повалил снег — крупный, праздничный, чистый. Он засыпал всё: и прошлые ошибки, и неверные повороты, и дорогу в далёкую деревню, которая теперь навсегда останется просто точкой на карте, в которую она однажды проехала и больше никогда не вернётся. Впереди был только новый год. Её год.