Она росла не единственным светом в очаге, а скорее одиноким деревом на пустоши. Дедушка, старый учитель истории, качал головой, глядя, как бабушка сметает для внучки последние конфеты с полки.
— Не на пользу ей эта сладость, — бормотал он жене. — Любить — не значит закармливать до отвращения. Из неё человека вырастить надо.
— Оставь свои уроки, — отмахивалась бабушка. — Мир теперь другой. И люди другие.
Отец Ани, уставший бухгалтер, предпочитал путь наименьшего сопротивления. «Лишь бы не плакала», — было его кредо. Мать, продавщица в промтоварном магазине, свято верила, что лучшее доказательство любви — это новая кофточка, купленная втридорога у спекулянтки. Так Аня и узнала цену вещам — она была высока. Цену людским чувствам — нет.
Она росла, усваивая негласный закон семьи: желание Ани — закон. Отказы были чем-то из области абсурда, вроде снега в июле. В школе она быстро смекнула, что красивая обложка важнее содержимого. К учебникам она испытывала ленивое презрение, а двойки за спиной родителей превращались в аккуратные четвёрки — отец «договаривался». Поступление в техникум на товароведа было не выбором, а отсутствием выбора. Она даже не рассматривала варианты — зачем, если папа решит?
Сокурсницы её недолюбливали. Не за богатые наряды — за ту холодную, почти химическую уверенность, что исходила от неё. Аня не смеялась над другими — она их просто не замечала. Парни же, вопреки ожиданиям матери, смотрели не на неё, а сквозь неё. Её красота была слишком отлакированной, бесчувственной, как у манекена. Это молчаливое игнорирование жгло её изнутри сильнее любой насмешки.
Тогда она изобрела себе парня.
На выпускной она пришла под руку с Сашей, внуком соседки, приехавшим на каникулы из столицы. Он был высок, строен и обладал той небрежной харизмой, которой так не хватало местным пацанам. Аня прильнула к его руке, смеялась чуть громче, чем нужно, и бросала вокруг победоносные взгляды.
— Глянь-ка, наша Анька расцвела! — прошипела одна из сокурсниц.
— С таким-то красавцем кто угодно расцветёт, — парировала подруга.
Они не знали, что Саша через час извинился и ушёл к своим друзьям, а вся эта милая парочка была лишь получасовым спектаклем, который Аня отрепетировала, умолив соседского внука «сыграть роль». Для неё это не было ложью. Это была компенсация. Если мир отказывался дарить ей настоящее внимание, она создавала его сама — красивое, эффектное, убедительное.
Так и сформировался её внутренний стержень: не избалованность, а голод. Голод по настоящим эмоциям, по борьбе, по чему-то такому, что нельзя купить или выпросить. И когда в её поле зрения появился Виктор — молчаливый, чуждый местной суете, с тенью настоящей, несыгранной тоски в глазах — он показался ей не просто мужчиной. Он выглядел как вызов. Как та самая настоящая, некупленная вещь, которую она наконец-то захочет не просто заполучить, а завоевать.
Её интерес к нему — не каприз избалованной девочки, а азарт охотника, уставшего от бумажных мишеней.