Утро началось как обычно — с духоты. Ещё до будильника в комнату ворвался детский крик. Миша, наш двухлетний сын, явно просыпался в дурном настроении. Я потянулась к телефону, выключая назойливую трель, и почувствовала, как по спине пробежала знакомая тупая боль. Бессонная ночь, смена зубов, а в девять уже надо быть на работе.
– Алекс, вставай, – тихо сказала я, толкая мужа в бок. – Миша ревёт.
Алексей кряхнул, натянул подушку на голову и буркнул что-то невнятное. Я вздохнула и поплелась на кухню, на ходу подхватив Мишку из его кроватки. Он тут же прилип ко мне, всхлипывая. Пятилетняя Лиза, моя маленькая сова, сладко спала в своей комнате, и я молилась, чтобы она проспала ещё хоть полчаса.
Кофе, бутерброды, быстрый душ. Суета обычного дня. Алексей, наконец проснувшись, покрутился рядом, пытаясь помочь, но только путался под ногами. Мы давно выработали этот неуклюжий танец утренних сборов, где каждый шаг просчитан до минуты.
– Галина Петровна придёт к девяти, – напомнила я, пытаясь одной рукой застегнуть на Мишке комбинезон, а другой – найти свои ключи. – Не забудь, ей нужно оставить список для аптеки.
– Оставим, – кивнул Алексей, целуя меня в щёку. – Спасибо, что она выручает.
Да, выручает. Моя свекровь, Галина Петровна, три раза в неделю сидела с Мишкой. «Бесплатная няня» – так мы её между собой называли, с чувством виноватого облегчения. Без её помощи с ипотекой, двумя работами и детьми нам бы пришлось очень туго. Эта мысль заставляла меня глотать всё, что я хотела сказать.
Она пришла ровно в девять, как всегда, без пяти минут. Я открыла дверь, и в квартиру вплыла её знакомая, плотная фигура в клетчатом пальто.
– Здравствуй, мама, – Алексей помог ей раздеться.
– Здравствуйте, Галина Петровна, – улыбнулась я, чувствуя, как эта улыбка натягивается, как маска. – Спасибо, что пришли.
– Ну что вы, какие глупости, – отмахнулась она, но её глаза уже оценивающе бегали по прихожей. – Я для внука всё готова. А вы тут опять носки по углам раскидали? – это было обращено к Алексею, но взгляд скользнул по мне.
Она прошла на кухню, и сразу стало тесно. Переставила чашку, которую я только что помыла, на другую полку. Вздохнула, глядя на остатки завтрака.
– Опять супчик не сварили на обед? Ребёнку нужно горячее, а не эти ваши полуфабрикаты.
– Мы сварим вечером, мама, – автоматически сказал Алексей, ловя мой взгляд. – Всё под контролем.
– Контроль, контроль, – проворчала свекровь, уже взяв Мишку на руки. – А у самого под глазами синяки. Работаете как лошади, а толку? Я твоему отцу, бывало, пеленки на работе гладила, в обеденный перерыв, и ничего. А вы…
Я глубоко вдохнула, считая про себя до десяти. Спорить было бесполезно. Каждое её слово – укол, но открытый конфликт был непозволительной роскошью. Мы зависели от её «помощи».
– Ладно, мы бежим, – перебил её Алексей, чувствуя нарастающее напряжение. – Список на столе. Ключи, Ань?
Я сунула руку в сумку и с ужасом поняла, что мои ключи от кабинета лежат… где? Наверное, в спальне. Вчера я разбирала бумаги.
– Секунду!
Я бросилась в спальню. Хаос. На комоде, среди кремов и салфеток, я увидела маленький диктофон. Чёрный, размером со спичечный коробок. Я купила его для рабочих интервью, а вчера вечером пыталась записать свои мысли по поводу нового проекта. Потом была эта ссора с Алексеем… из-за его матери, конечно. Глупая, бесплодная перепалка на повышенных тонах. Я в сердцах швырнула диктофон в сумку, а потом, видимо, вытащила, так и не включив.
Сейчас он был мне не нужен. Я сгребла его вместе с ключами и бросила обратно в сумку. Надо было бежать.
– Всё, пошли! – крикнула я, вылетая из спальны.
На прощание я обняла Мишку, который уже увлечённо играл с бабушкой в машинки. Галина Петровна что-то говорила ему тихим, сюсюкающим голосом. На мгновение мне стало стыдно за свою раздражительность. Она любит его. Просто её любовь такая… удушающая.
Весь день на работе я ловила себя на мысли о том, что происходит дома. Лиза в саду, Мишка со свекровью. Что она ему говорит? Какие истории рассказывает? Я отгоняла от себя паранойю, но осадок оставался.
Вечером, вернувшись, я застала привычную картину: идеальная чистота, пахло борщом (сваренным, конечно, «правильно»), Мишка спокойно спал. Галина Петровна сидела на кухне с чаем.
– Всё в порядке, – сказала она, не глядя на меня. – Поведение у него, правда, хулиганское. В вас пошёл. Но я справилась.
– Спасибо вам большое, – выдавила я из себя.
После её ухода наступила тишина. Алексей мыл посуду, я разбирала сумку. И снова наткнулась на диктофон.
– Что это? – спросил Алексей, glancing.
– Диктофон. Хотела для работы, забыла. Батарейка, наверное, уже села.
Я нажала кнопку, чтобы выключить. Но вместо того чтобы погаснуть, индикатор мигнул зелёным. Странно. Я нажала кнопку воспроизведения, собираясь сразу же стереть вчерашнюю глупую ссору.
Сначала были просто шумы, скрип, мои собственные невнятные слова о проекте. Я уже хотела остановить, но тут…
Раздался не мой голос. Высокий, знакомый до боли, с характерными тянущими интонациями. Галина Петровна. Но не та, что сюсюкает с внуком. Другой. Леденящий, полный невыразимой горечи и злобы.
– …один на один с тобой, родной мой, – говорил этот голос, и в нём слышалось что-то нездоровое, почти пьяное от эмоций. – Вся эта её мишура, работа, кружки… Всё это для вида. Главное – мужа держать в ежовых рукавицах. Забрала его у меня, у матери…
Я замерла, не в силах пошевелиться. Рука сама собой прижала наушник плотнее к уху. Алексей что-то говорил мне со стороны раковины, но его слова не доходили.
Голос свекрови продолжал, тихий, настойчивый, обращённый к бессловесному младенцу:
– Она думает, она тут хозяйка. Нет, милый. Хозяйка тут буду я. Мы с дедом тебя вырастим правильно. Без её дурацких идей. А она… Она нам всё должна. Должна и обязана. За сына, за кровь нашу, за все нервы…
Я выронила диктофон. Он с глухим стуком упал на стол.
– Ань? Ты чего? – обернулся Алексей, увидя моё лицо. – Что случилось? Ты белая как полотно.
Я не могла вымолвить ни слова. Во рту пересохло, а в ушах стоял этот тихий, ядовитый голос, который уже никогда не сотрёшь из памяти. Он звучал на фоне мирного посапывания моего сына. И от этого было в тысячу раз страшнее.
Кровь действительно застыла в жилах.
Диктофон лежал на столе, как обвинение. Маленький, чёрный, невзрачный. Алексей вытер руки о полотенце и медленно приблизился. Его лицо выражало лишь недоумение.
– Ань, ну что такое? Тебе плохо? Может, давление?
Я покачала головой, пытаясь проглотить ком в горле. Пальцы дрожали, когда я снова взяла в руки холодный пластиковый корпус.
– Ты… ты должен это услышать, – мой голос прозвучал хрипло и чужим. – Но не здесь. Дети…
Я кивнула в сторону спальни Лизы. Алексей, нахмурившись, молча последовал за мной в нашу комнату. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, чувствуя, как подкашиваются ноги. Потом нашла на диктофоне начало записи. Не свою вчерашнюю, а ту, что была сделана сегодня. Я включила воспроизведение и, не в силах слушать это снова, сунула устройство в руку мужу.
– Слушай. И не перебивай, пока не дослушаешь до конца.
Я отвернулась к окну, в темноту ночи, за которой мерцали безразличные городские огни. Слышно было, как диктофон зашипел, захрипел, и снова зазвучал этот голос. Сначала просто бытовые шумы: звон посуды, звук телевитора на заднем плане, детский лепет Мишки. Потом – тишина, будто Галина Петровна выключила телевизор. И началось.
– Один на один с тобой, родной мой, – её голос был неестественно сладок и в то же время пронизан такой тоской, что по коже пробежали мурашки. – Наконец-то без этой… без неё. Всю квартиру химией этой своей вывела, духоту сделала. Не люблю я эти запахи. У нас, у старых людей, всё проще было. И честнее.
Раздался звук поцелуя. Причмокивающий, громкий.
– Она думает, она тут хозяйка. Принесла свои дипломы, работу свою важную… Да плевала я на неё. Главное – мужа держать в ежовых рукавицах. Совсем отбила от матери. Совсем. А я ведь его, сыночку твоего папу, одна поднимала. После того как твой дед, сволочь, нас бросил. Всю душу в него вложила. А он взял и женился на первой попавшейся. А должна была другая быть. Одна девушка… Ладно, не твоё это дело.
Я украдкой взглянула на Алексея. Он стоял неподвижно, уставившись в пол. Рука с диктофоном опустилась вдоль тела, но звук был слышен отчётливо.
– Ничего, ничего, – продолжал голос, и слащавые нотки сменились жёсткими, почти шёпотом. – Мы с дедом тебя вырастим правильно. Она, гляди, ещё и квартиру эту свою, от бабушкиной, захочет на себя переписать. Не дадим. Мы своё возьмём. Через тебя, через кровь нашу. Она нам всё должна. Должна и обязана. За то, что сына моего забрала, за то, что жить мне спокойно не даёт, нервы треплет. Все слёзы мои – она оплатит. Ты вырастешь, и поймёшь, что твоя мама – чужая. Чужая кровь, чужие порядки. А мы с дедом – свои. Родные. И она нам за всё ответит.
Послышался стук – будто что-то упало. Или это Мишка бросил игрушку.
– Ай, лапусь, не надо! – голос снова стал сюсюкающим, обычным. – Иди к бабуле, иди…
Запись продолжалась ещё несколько минут: бормотание, песенка, звук укачивания. Но суть была уже высказана. Яснее ясного. Я нашла в себе силы обернуться полностью.
Алексей стоял, будто окаменевший. Лицо его было серым, глаза широко открыты, но взгляд был пустым, обращённым внутрь себя. Он медленно поднял руку с диктофоном и выключил его. Звук щёлкнувшей кнопки прозвучал невероятно громко в тишине комнаты.
– Это… – он попытался что-то сказать, но голос сорвался. – Это бред. Она не могла.
– Она могла, – тихо, но чётко сказала я. – И она сказала. Ребёнку. Нашему ребёнку, Алексей.
– Может, вырвала из контекста… Может, она просто устала, злилась на что-то… – он говорил, глядя куда-то мимо меня, словно ища хоть какую-то соломинку. – Мать… у неё жизнь нелегко сложилась. Отец ушёл, она одна меня тянула. У неё мог сдать нерв. Она же не думает, что говорит!
– Думает, – перебила я его. Холод внутри сменился медленным, раскалённым гневом. – Она всё прекрасно думает. И планирует. Квартиру мою. Через нашего сына. Вместе с твоим отцом, заметь. Со «сволочью», которую она только что вспоминала. Видимо, они снова в одной упряжке, когда дело касается выгоды.
– Не говори так про отца! – автоматически огрызнулся Алексей, и тут же сморщился, поняв абсурдность своей защиты в свете услышанного.
– Алексей, она назвала меня чужой для моего же сына. Она настраивает против меня младенца! Она говорит, что я обязана ей за то, что ты со мной! Ты это слышал?
– Слышал, – прошептал он. Он провёл рукой по лицу, будто стирая маску. – Боже, Ань… Я… я не знаю, что сказать.
Он опустился на край кровати, сгорбившись. Диктофон выпал из его ослабевших пальцев и упал на ковёр. Я подняла его. Крошечная, но страшная вещь.
– Что будем делать? – спросила я, садясь рядом, но не прикасаясь к нему. Между нами возникла невидимая стена из шока и недоверия.
– Я поговорю с ней, – сказал он без всякой уверенности. – Завтра. Спокойно всё выясню. Объясню, что так нельзя. Она поймёт, она же не монстр.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела мольбу. Мольбу поверить в эту сказку, в то, что всё можно исправить разговором. Старую, одинокую, несчастную маму можно вразумить. И всё вернётся на круги своя.
Но в моих ушах ещё звучал её шёпот. «Чужая. Она нам всё должна. Ответит». Это не были слова уставшей женщины. Это была программа. План.
– Говори, – согласилась я пустым голосом. – Поговори. А я пока… я сделаю копию этой записи. На всякий случай.
– Зачем? – он встрепенулся. – Ты что, не веришь мне? Думаешь, я её не остановлю?
– Я думаю, что мы услышали правду, – сказала я, вставая. Тело ломило, будто после долгой болезни. – И с правдой надо быть осторожнее. Особенно когда она звучит так… откровенно злобно.
Я вышла из комнаты, оставив его сидеть в оцепенении. На кухне было темно и тихо. Я включила свет, и яркий поток обжёг глаза. Мои руки нашли ноутбук, подключили диктофон. Файл скопировался за несколько секунд. Я сохранила его в трёх разных местах: на облако, на флешку, в скрытую папку на компьютере. Потом отправила копию на свою рабочую почту. Действовала на автомате, как робот.
Из глубины квартиры донёсся тихий плач Мишки. Сердце ёкнуло. Мой сын. К которому уже подбираются с такими речами.
Я пошла к нему, но в дверях детской столкнулась с Алексеем. Он уже пришёл успокаивать сына. Мы молча разминулись в узком проёме, не касаясь друг друга. Он взял Мишку на руки, начал тихо качать. Я стояла в дверях и смотрела, как его крупная, сильная рука нежно гладит спинку нашего ребёнка.
– Всё хорошо, сынок, – бормотал он. – Папа здесь. Всё хорошо.
Но ничего уже не было хорошо. Трещина, прослушанная в тишине детской комнаты, превратилась в пропасть. И я не знала, есть ли у нас мост, чтобы через неё перейти.
Ночь не принесла покоя. Мы лежали рядом с Алексом, каждый на своём краю кровати, разделённые молчанием, которое гудело, как высоковольтный провод. Я ворочалась, прислушиваясь к его ровному, слишком уж нарочитому дыханию. Он делал вид, что спит. Я делала вид, что верю.
Утром всё было как в дурном спектакле. Мы двигались по знакомым маршрутам — разбудить Лизу, накормить Мишку, собраться, — но без обычных шуток, без мимолётных прикосновений. Воздух на кухне был густым и липким от невысказанного. Алексей избегал моего взгляда. Когда его телефон зазвонал, и на экране вспыхнуло «Мама», он резко отвернулся и вышел в прихожую, бормоча что-то невнятное про «да, всё в порядке» и «позже перезвоню».
Он ушёл на работу, не простившись. Я осталась одна с детьми и с тяжестью на душе, которая с каждым часом становилась только ощутимей. Мысль, что сегодня снова придётся видеть Галину Петровну, вызывала физическую тошноту. Но отменить её визит без объяснения причин — значит, дать первый сигнал к войне. Я была к ней не готова.
В отчаянии я набрала номер Кати. Катя была не просто подругой. Она была моим университетским другом, голосом разума и, по счастливому стечению обстоятельств, юристом в сфере семейного и гражданского права. Мы виделись редко, но доверяли друг другу безгранично.
– Анек, привет! Как дела? – её бодрый голос прозвучал как глоток свежего воздуха.
– Кать, мне срочно нужно с тобой увидеться. Только без детей. И… на нейтральной территории.
В её голосе тут же исчезла всякая беззаботность.
– Поняла. Скажи, где и когда. Я выкрою время.
Мы встретились через два часа в тихой кофейне в центре. Я пришла раньше, нервно теребя салфетку и не в силах смотреть на аппетитные пирожные в витрине. Катя появилась стремительно, с деловым портфелем и ещё не растерявшимся офисным видом. Увидев моё лицо, она обняла меня молча, крепко, и только потом села.
– Говори. Что случилось?
Я говорила. Сбивчиво, путаясь в деталях, но стараясь быть последовательной. Про отношения со свекровью, про утренний быт, про случайную запись. И, наконец, про то, что я на ней услышала. Я включила на телефоне копию, подала ей наушники. Катя слушала, не меняясь в лице, лишь её брови чуть приподнялись, а губы сжались в тонкую, жёсткую линию. Она прослушала всё до конца, до последнего сюсюканья.
Вынув наушники, она отпила из своей чашки холодного кофе.
– Ну что, Аня, – сказала она без эмоций. – Поздравляю. Ты имеешь дело не просто со склочной старухой, а с расчётливым манипулятором. И, судя по всему, не с одной.
– Что мне делать, Кать? – голос мой дрогнул. – Юридически… эта запись? Она же сделана скрытно.
– Судом в чистом виде как доказательство, скорее всего, принята не будет, – сказала Катя чётко, по-деловому. – Статья 55 ГПК. Запись, полученная с нарушением закона… Но. Это не значит, что она бесполезна. Во-первых, это железный аргумент для твоего мужа. Он услышал? Какая реакция?
– Он в шоке. Говорит, что поговорит с ней, что она не думает, что говорит, что это нервы…
– Классика, – Катя усмехнулась без веселья. – Мужчины всегда пытаются рационализировать иррациональную злобу. Во-вторых, и это главное: такая запись – прекрасный инструмент для переговоров. Когда они начнут давить, отрицать, обвинять тебя во всём, ты можешь дать им послушать. Эффект будет, как от обуха по голове. Это знание. И оно даёт тебе силу.
– Она хочет квартиру, Катя. Ту, что от бабушки. Говорит «через кровь», через Мишку.
Катя кивнула, её глаза сузились.
– Схема стара как мир. Давление на тебя, давление на мужа, создание конфликтов, чтобы ты сама сбежала, оставив ребёнка в «стабильной» среде с бабушкой и дедом. Или чтобы муж, находясь под прессингом, начал настаивать на оформлении дарственной на сына «для его же будущего». А там, где доля ребёнка, там и опекуны-бабушки с дедушками будут иметь рычаги влияния. Готовься к войне, Аня. Только сейчас она перешла из пассивной фазы в активную.
– Я не хочу войны! – вырвалось у меня. – Я хочу, чтобы это всё исчезло!
– Оно не исчезнет, – Катя положила свою руку поверх моей. Её ладонь была тёплой и твёрдой. – Они объявили тебе войну, сама того не зная. Ты можешь капитулировать. Сдать все позиции, разрешить им себя унижать, позволить влиять на твоих детей, в конце концов, рисковать своим имуществом. Или можешь защищаться.
Она помолчала, давая мне прочувствовать её слова.
– Первое: сохрани запись в надёжном месте. Не на одном носителе. Второе: поговори с мужем. Не скандаль, а чётко изложи свои границы. Что после такого ты не можешь допускать его мать к детям наедине. Что любые разговоры о квартире – табу. Третье: начинай вести дневник. В хронологическом порядке, без эмоций, как протокол. Даты, время, что говорила, что делала. Это может пригодиться. И главное – реши для себя, готова ли ты идти до конца. Потому что они пойдут.
Я слушала её, и холодная, методичная ясность её слов постепенно вытесняла панику. Страх никуда не делся, но к нему добавилась странная, почти звенящая решимость.
– Я не отдам им своих детей, – тихо, но очень чётко сказала я. – И квартиру свою – тоже. Это мой дом.
– Тогда соберись, – сказала Катя. – И запомни: в этой борьбе твоя главная слабость – это твой муж. Его позиция будет определять всё. Если он с тобой – вы отобьётесь. Если он будет метаться или, не дай бог, переметнётся на их сторону… Готовь запасные аэродромы. Деньги, документы, возможности.
Мы расплатились, и Катя снова обняла меня на прощание.
– Ты сильнее, чем думаешь. Дай им отпор.
Возвращаясь домой, я чувствовала себя солдатом, впервые получившим карту местности и план действий. Страшно, но уже не беспомощно. Дома было пусто. Алексей должен был забрать Лизу из сада. Я заварила чай, села за стол и открыла новую тетрадь. На первой странице я вывела дату. И начала писать. Всё по порядку, как учила Катя.
Ключ повернулся в замке. Вошли Алексей и Лиза. Лиза радостно бросилась ко мне с рисунком. Алексей молча повесил куртку. Он выглядел уставшим и потрёпанным.
– Поговорил? – спросила я, когда Лиза убежала в комнату.
– Звонил, – поправил он мрачно. – Не ответила с первого раза. Перезвонила, когда я был на совещании. Сказала, что всё в порядке, что у неё голова болела вчера, вот и всё.
– Вот и всё? – повторила я, чувствуя, как закипаю. – Алексей, ты слышал то же, что и я. Это не «голова болела». Это ненависть и план действий.
– Не накручивай! – резко сказал он, но сразу же понизил голос, кивнув в сторону детской. – Я сказал, что поговорю с ней лично. В выходные. Спокойно всё выясним.
– Я не хочу, чтобы она оставалась с детьми одна, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Пока мы ничего не выяснили. Это моё условие.
Он смотрел на меня, и в его взгляде боролись растерянность, раздражение и та самая вина, на которой так ловко играла его мать.
– Ты не доверяешь мне? – произнёс он с надломом.
– Я слышала, как твоя мать нашептывает нашему сыну, что я чужая, – ответила я, не отводя взгляда. – Пока ты не убедишь меня, что это прекратилось и этого больше не повторится, доверия нет. Не к тебе. К ситуации.
Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл в комнату. Это было его молчаливое согласие. Не победа, но и не поражение. Первая, шаткая граница была обозначена.
Я дописала в тетрадь: «Вечер. Разговор с мужем. Требование не оставлять детей наедине со свекровью принято молчанием. Ожидаю развитие событий в выходные».
Я закрыла тетрадь. Тишина в квартире снова стала звенящей. Но теперь у меня был план. И я была готова бороться. За своего сына. За свою дочь. За свой дом.
Выходные нависли над нами тяжёлой, грозовой тучей. Алексей молчал и хмурился, я пыталась заниматься детьми и домашними делами, но всё валилось из рук. В субботу утром он, не глядя на меня, бросил:
– Мама будет днём. Приедет поговорить. Лиза, одевайся, поедем с папой в парк, покатаемся на велосипеде.
Это был не вопрос, а приказ. И способ избежать немедленного взрыва. Лиза обрадовалась, я молча кивнула. Частичка облегчения от того, что дочь не увидит и не услышит того, что может произойти, смешалась с новой волной обиды. Он снова создавал для матери безопасное пространство, уводя детей.
– Мишка остаётся со мной, – сказала я твёрдо. – Он ещё слишком мал для долгих прогулок в парке.
Алексей лишь мотнул головой, уже помогая Лизе надеть куртку. Через полчаса они ушли, оставив меня наедине с сыном и нарастающей тревогой. Я кормила Мишку завтраком, когда в дверь позвонили. Ровно, настойчиво — два длинных звонка. Сердце упало куда-то в пятки.
Галина Петровна стояла на пороге в своём лучшем пальто и с сумкой, из которой торчал конверт. Лицо её было недовольным и решительным.
– Здравствуйте, Анна. Алексей дома?
– Его нет. Он с Лизой уехал, – пропустила я её внутрь, стараясь держать лицо нейтральным.
– А-а, – протянула она, снимая пальто и вешая его на вешалку так, будто делала это каждый день. – Это хорошо. Нам нужно обсудить некоторые вещи без лишних ушей.
Она прошла на кухню, не дожидаясь приглашения, и села на стул во главе стола. Я осталась стоять, прижимая к себе Мишку, который настороженно наблюдал за бабушкой.
– Я не понимаю, что происходит, – начала она, складывая руки на столе. – Сын звонит, говорит, что какие-то проблемы, что ты чем-то расстроена. Я как мать не могу оставаться в стороне. Мы семья. И в семье всё нужно решать сообща.
Её тон был ровным, почти учительским. Ни тени смущения или раскаяния. Я глубоко вдохнула.
– Галина Петровна, после вашего последнего визита у меня действительно возникли серьёзные вопросы.
– Какие вопросы? – она приподняла брови с наигнутым удивлением. – Я заботилась о вашем ребёнке, как всегда. Всё чисто, покормлен, здоров. Вам больше не на что жаловаться.
– Речь не о быте, – голос мой начал дрожать, и я взять себя в руки. – Речь о том, что вы говорите моему сыну, когда остаётесь с ним наедине.
Её лицо на мгновение замерло, затем выразило полное недоумение.
– Что я могу говорить младенцу? Сказки? Колыбельные? Вы совсем спятили, девушка?
Эта наглая ложь вывела меня из равновесия. Холод уступил место горячей волне гнева.
– Не притворяйтесь! Я знаю, что вы ему нашептывали. Про то, что я чужая. Про то, что я вам всё должна. Про ваши планы на мою квартиру!
Галина Петровна побледнела, но не сдалась. Напротив, её глаза загорелись жёстким, знакомым по записи светом.
– О! Вот оно что! – она повысила голос. – Детектив у нас пошёл! Подслушивает, вынюхивает! Иди ко мне, родной, к бабушке, – она протянула руки к Мишке, но я инстинктивно отшагнула назад. Это движение привело её в ярость. – Смотрите на неё! Ребёнка от родной крови отрывает! Какая ты после этого мать? Ты даже ему нормально кашу сварить не можешь, всё на работе своей важной! Мой сын с утра до ночи пашет, а она дипломы свои на стенку вешает! Да кому они нужны!
– Перестаньте! – крикнула я, прижимая перепуганного Мишку. – Вы не имеете права так со мной разговаривать! Это мой дом!
– Твой дом? – она вскочила, и её стул с грохотом упал назад. – Это дом моего сына и моих внуков! Ты здесь временная! Пришла, устроила показуху, родила и возомнила себя хозяйкой! А кто ему ночи не спал, когда он маленький был? Кто его на ноги поставил? Я! Так что не ты мне, а я тебе вся должна! Ты отняла у меня сына! Забрала его и думаешь, что я буду молчать и благодарить? Ты мне ДОЛЖНА и ОБЯЗАНА за всё! За каждый его вздох, за каждый его день! И квартиру свою поделишь, и детей моих воспитывать будешь так, как я скажу!
Она кричала, брызгая слюной, её лицо исказилось до неузнаваемости. Все те ядовитые мысли, что звучали в записи шёпотом, теперь вырвались наружу в оглушительном, неконтролируемом потоке ненависти. Мишка расплакался.
В этот момент щёлкнул замок. В прихожей замерли Алексей и Лиза. Они слышали последнюю тираду. Всё. Лиза испуганно прижалась к ноге отца.
Наступила мёртвая тишина. Галина Петровна, увидев сына, на мгновение опешила, но тут же перешла в контратаку, уже с рыданием в голосе.
– Сыночек! Ты слышишь, что она мне говорит? Как она со мной разговаривает? Она обвиняет меня в бог знает чём! Я жизни не жалела для твоей семьи, а она…
– Хватит, мама, – голос Алексея прозвучал глухо и устало. Он был белым как мел. – Я всё слышал.
– Что ты слышал? Её ложь? Она тебе мозги промыла! – свекровь была неудержима.
– Я слышал, как вы кричите на мою жену в моём доме, – он сделал шаг вперёд, и в его глазах появилось что-то новое, твёрдое. – Я слышал про «временную», про «должна» и «обязана». Это что за разговор?
– Это правда! – выпалила она, уже не контролируя себя. – Она должна! И ты должен! Я тебя родила! Я тебя вырастила! Вы все мне обязаны!
Алексей закрыл глаза на секунду, будто от физической боли. Когда он открыл их, в них было пусто.
– Никто никому ничего не должен, мама. Особенно такими словами и в таком тоне. Тебе нужно уйти. Сейчас.
– Ты… ты выгоняешь меня? Свою мать? – её голос стал тонким, пронзительным. – Из-за этой… стервы?
– Выйди, пожалуйста, – повторил он, не глядя на неё, и подошёл ко мне, пытаясь взять на руки Мишку. Я не отдала. Мы стояли втроём, а перед нами бушевало олицетворение нашей беды.
Галина Петровна вдруг стихла. Всё её буйство схлынуло, сменившись ледяной, страшной холодностью. Она медленно подняла упавший стул, взяла своё пальто и сумку.
– Хорошо, – сказала она тихо, но так, что мурашки побежали по коже. – Хорошо, сынок. Помни этот день. Помни, кого ты выбрал. И не жалуйся потом.
Она вышла, не оглянувшись. Хлопнула дверь.
В квартире воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только всхлипываниями Мишки. Лиза плакала, спрятав лицо в моей кофте. Алексей стоял посреди кухни, сгорбившись, глядя в пол. Сцена, которую он пытался предотвратить разговором, произошла у него на глазах. И последние иллюзии, похоже, разбились вдребезги.
Я первая пришла в себя.
– Лиза, солнышко, иди в комнату, включи свой мультик. Всё уже хорошо, – голос мой звучал механически. Девочка послушно поплелась, постреливая испуганными взглядами на отца.
Я начала качать Мишку, шепча ему успокаивающие слова. Алексей поднял голову. Его взгляд был потерянным.
– Я… я не знал, что она может ТАК, – прошептал он.
– Теперь знаешь, – так же тихо ответила я.
Он кивнул, потер ладонью лицо.
– Ты была права. Прости меня.
Это «прости» не принесло облегчения. Потому что я понимала: битва была выиграна, но война только начинается. И её последний взгляд, полный холодной ненависти, говорил об этом лучше любых слов.
Тишина после её ухода была оглушающей, как после взрыва. Мишка, измученный плачем, наконец уснул у меня на руках, его щека, влажная от слёз, прилипла к моей шее. Лиза сидела в своей комнате, но дверь была приоткрыта – я слышала, как она тихо всхлипывала, напевая себе под нос песенку из мультика, чтобы успокоиться. Этот звук ранил острее любого крика.
Алексей всё ещё стоял посреди кухни, возле разбитой чашки, которую нечаянно смахнул со стола. Он смотрел на осколки, словно не понимая, откуда они взялись.
– Алексей, – позвала я тихо. – Помоги убрать. Лиза может порезаться.
Он вздрогнул, будто очнувшись ото сна, и молча взял веник и совок. Я осторожно положила Мишку в кроватку и вернулась. Мы убирали молча, под звук лязгающего по полу пластика. Когда последний осколок исчез в мусорном ведре, он облокотился на столешницу, уставившись в стену.
– Боже мой, Ань, – прошептал он. – Что это было? Это же… это же ненормально.
– Это было её настоящее лицо, – ответила я. Голос звучал устало, но спокойно. Вся ярость куда-то ушла, оставив после себя пустоту и холодную, звенящую решимость. – То, что ты отказывался видеть. И слышать.
– Но почему? За что? – он повернулся ко мне, и в его глазах читалась неподдельная боль. Боль сына, преданного матерью. – Я же всё для неё… Я всегда помогал, поддерживал…
– Этого мало, – сказала я. – Ей нужно всё. Твоя жизнь, твоя семья, твои решения. А я помешала. Я стала стеной между тобой и её тотальным контролем. И за это она меня возненавидела.
Он закрыл глаза, кивая. Потом резко выпрямился.
– Всё. Больше я её сюда не пущу. Никогда. Я… я даже звонки, наверное, брать не буду какое-то время. Пусть остынет.
Я хотела сказать, что она не остынет, что это только начало, но промолчала. Он был на грани, ему нужно было время. Мы оба были на грани.
Вечер прошёл в неестественном, натянутом спокойствии. Мы укладывали детей, делали вид, что всё в порядке. Лиза крепко обнимала меня перед сном и шептала: «Мама, бабушка больше не будет кричать?». Я обещала, что не будет, чувствуя, как сердце разрывается от лжи. Кто знает, что будет дальше?
Когда дети уснули, мы сидели в гостиной при выключенном свете. Алексей смотрел в одну точку, я перебирала в руках телефон. И вдруг он зазвонил. Не его. Мой. На экране светилось: «Галина Петровна». Вибрация гудела, будто шершень, запертый в стеклянной банке.
Я показала экран Алексею. Он поморщился.
– Не бери.
– Надо взять, – сказала я, и сама не поняла, откуда взялась эта уверенность. – Иначе она подумает, что мы боимся.
Я приняла вызов и включила громкую связь.
– Алло?
– Анна, – её голос звучал спокойно, даже вежливо, но в этой неестественной ровности сквозила опасность. – Мне нужно поговорить с сыном.
– Он меня слышит, – ответила я.
– Алексей, – тут же изменился тон, стал обиженным, дрожащим. – Сынок, ты вообще понимаешь, что натворил? Ты выгнал на улицу родную мать! Из-за каких-то её выдумок!
– Мама, то, что я услышал, не было выдумками, – голос Алексея прозвучал устало, но твёрдо. – Ты оскорбляла мою жену в нашем доме. Так нельзя.
– Какие оскорбления? Я говорила правду! – фальшивая дрожь исчезла, появились стальные нотки. – Она тебя против меня настроила! Она тебе в уши нашептала! Ты послушай меня, я одна, я старая, больная…
– Хватит, мама, – он перебил её, и в его голосе впервые зазвучало раздражение. – Не надо манипулировать болезнями. Ты была полна сил, когда кричала сегодня.
На другом конце провода наступила пауза. Затем голос зазвучал тихо, но так ясно, что каждое слово будто вбивалось гвоздём.
– Значит, так. Значит, ты сделал свой выбор. Чужую над родной кровью предпочёл. Ну что ж. Тогда, сынок, запомни. Всё, что у тебя есть – это благодаря мне. И всё это может закончиться. Твоя семья, твой покой… Всё.
У меня перехватило дыхание. Алексей побледнел.
– Мама, ты что, угрожаешь мне?
– Я предупреждаю, – холодно ответила она. – А тебе, Анна, я отдельно скажу. Отдайте мне внуков на выходные. Мне нужно с ними пообщаться без вашего тлетворного влияния. И ключи от квартиры оставьте, я зайду, пока вас не будет, проветрю, приберусь. У вас тут духота нездоровая.
Это было уже за гранью. Та самая наглая уверенность, что ей всё позволено. Я взглянула на Алексея. Он был в ступоре, его защита снова дала трещину перед материнским напором.
– Галина Петровна, – сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. – Вы только что в прямом эфире подтвердили всё, что я о вас думаю. Угрозы сыну. Требование отдать детей и ключи от моего дома. Вы слышите себя?
– Я слышу, что ты продолжаешь наглеть! – зашипела она в трубку. – Иди ко мне, я тебе покажу…
– Нет, вы идите ко мне, – перебила я её. Я взяла со стола свой старый телефон, где была сохранена копия записи. Быстро нашёл нужный фрагмент. – Вернее, послушайте. Послушайте себя.
Я поднесла динамик одного телефона к микрофону другого и нажал «воспроизведение».
Сначала было тихо, потом – её же собственный, слащаво-ядовитый шёпот, обращённый к Мишке: «…ты вырастешь, и поймёшь, что твоя мама – чужая. Чужая кровь… А мы с дедом – свои. Родные. И она нам за всё ответит…»
Я остановила запись. В трубке повисла абсолютная, гробовая тишина. Даже дыхания не было слышно. Потом раздался странный звук – будто её душили.
– Это… это подделка! – наконец выкрикнула она, но в её голосе был уже не гнев, а панический, животный страх. – Это монтаж! Ты… ты подлая! Ты подслушивала!
– Да, – спокойно призналась я. – Случайно. Но услышала правду. Ту самую, которую вы сегодня так громко повторили. И теперь у меня есть железный аргумент, Галина Петровна. Ещё одно слово в таком тоне, ещё одна угроза, попытка приблизиться к моим детям или к моему дому – и эта запись будет не только у Алексея. Она будет у вашего мужа, у всех ваших родственников, у соседей, на работе вашего сына. Пусть все послушают, какая вы «любящая» бабушка и свекровь на самом деле. Вы поняли?
Молчание. Потом – короткие, прерывисты гудки. Она бросила трубку.
Я опустила телефон. Руки дрожали. Алексей смотрел на меня, и в его глазах читался не только шок, но и что-то вроде отстранённого ужаса. Ужаса от того, во что превратилась его мать. И ужаса от методов, к которым пришлось прибегнуть мне.
– Ты… ты ей это выложишь? – тихо спросил он.
– Только если она заставит, – ответила я. – Это не оружие нападения, Алексей. Это щит. Последнее предупреждение. Она должна понять, что мы не беззащитны.
Он кивнул, медленно, будто через силу. Потом подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло.
– Боже, кажется, я совсем не знал свою мать.
Я хотела подойти, обнять его, но ноги не шли. Между нами лежала эта запись, этот разговор, эта война. Мы были по одну сторону баррикад, но раны, которые мы получили сегодня, были слишком свежи и болезненны.
Вдруг в прихожей щёлкнул замок. Мы оба вздрогнули и обернулись.
Дверь медленно открылась. На пороге, с лицом, выражавшим ледяное спокойствие, стоял его отец. Игорь Васильевич. Человек, которого мы видели раз в несколько месяцев, тихий, невзрачный, вечно находящийся в тени своей громкой жены.
– Здравствуйте, – сказал он ровным, лишённым эмоций голосом, снимая пальто. – Кажется, у нас есть о чём поговорить.
Игорь Васильевич стоял в прихожей, как будто всегда был её частью. Его появление было настолько призрачным и несвоевременным, что на секунду мне показалось, будто мы все сошли с ула. Он не звонил в дверь. У него был ключ. Эта мысль пронзила мозг ледяной иглой.
Алексей оторвался от окна и уставился на отца.
–Папа? Что ты здесь делаешь? Как ты вошёл?
–Здравствуй, сын, – Игорь Васильевич аккуратно повесил пальто на вешалку, поправил рукав. Его движения были медленными, точными, как у хирурга перед операцией. – Ключ? У меня же есть запасной. Вы давали его на случай чрезвычайной ситуации. По-моему, сейчас именно такой случай.
Он прошёл мимо нас в гостиную и сел в кресло, с которого только что встал Алексей. Занял главную позицию. Его спокойствие было пугающим, особенно после только что отгремевшей истерики его жены. Он окинул нас обоих оценивающим взглядом, остановившись на моём лице, затем на лице сына.
–Галина позвонила мне. В состоянии, близком к истерике. Говорит, что её оклеветали, унизили и выгнали. И что у вас, Анна, есть какие-то… компроматы.
Я молчала, сжимая телефон в руке. Алексей сделал шаг вперёд, его сгорбленная поза сменилась на напряжённо-выпрямленную.
–Она сама себя унизила, папа. Ты не слышал, что она тут выкрикивала. Про «временную», про «должна», про…
–Я всё знаю, – тихо перебил Игорь Васильевич. Он сложил руки на животе. – Знаю, что она чувствует. Она мать. Ей больно. Она вложила в тебя всю жизнь, а теперь видит, как её отодвигают на второй план. Это травма.
Его слова, произнесённые таким уравновешенным, разумным тоном, звучали как абсолютная, законченная истина. И от этого они были в тысячу раз страшнее криков.
–Это не травма, это манипуляция и ненависть! – голос Алексея снова сорвался. В нём плескалась вся накопленная за день боль и ярость. – Она грозилась всё разрушить! Мою семью! Ты это слышал?
–Она была в аффекте, – отрезал свёкор. – Ты не должен принимать близко к сердцу слова, сказанные в гневе. А ты, Анна… – его взгляд снова скользнул по мне, – вместо того чтобы успокоить ситуацию, ты её усугубляешь. Скрытые записи, угрозы обнародованием… Это не методы для семьи.
Меня будто обдали кипятком. Он всё знал. Значит, они говорили. Обсуждали. И теперь он пришёл не защищать жену, а… чинить поломку. Исправлять тактику.
–Методы для семьи – это настраивать младенца против матери? – спросила я, и мой голос прозвучал резко в тишине. – Это планировать, как забрать чужую собственность? Это то, что вы с ней «все знаете» и считаете нормальным?
Игорь Васильевич слегка наклонил голову, будто рассматривая интересный экспонат.
–Ты всё неправильно интерпретируешь, дочка. Галина – человек эмоциональный. Она могла наговорить лишнего ребёнку, да. Но это от большой любви, от страха его потерять. А насчёт квартиры… – он сделал паузу, давая нам прочувствовать вес своих следующих слов, – это не «забрать». Это обеспечить будущее внука. Чтобы доля была у него, а не уплыла куда-то, если что. Мы же думаем о детях. О семье. В целом.
Он говорил о «семье в целом», но его холодные, подслеповатые глаза не дрогнули ни разу. Это была не любовь. Это была стратегия.
–Наша семья – это я, Анна, Лиза и Миша, – жёстко сказал Алексей. Его кулаки были сжаты. – И наше будущее мы обеспечим сами. Без ваших… планов.
–Сами? – Игорь Васильевич мягко усмехнулся. – С двумя работами, ипотекой, вечными недосыпами? Сын, ты не видишь картины целиком. Мы – твои родители. Мы – твоя поддержка. А ты разрушаешь этот мост из-за женских ссор.
Он снова перевёл стрелки. Сделал это мастерски. Опустил всё до уровня «женских ссор», в которых виновата, естественно, я – чужая, пришедшая в их «цельную» семью.
–Это не ссора! – взорвался Алексей. Его терпение лопнуло. – Это война, которую объявила мне моя же мать! А ты… ты что, её второй в этом? Ты поддерживаешь это? Эти угрозы? Эти… эти интриги?
Игорь Васильевич наконец изменился в лице. Не сильно. Прощеватые морщинки вокруг глаз стали чуть глубже. Взгляд потяжелел.
–Я поддерживаю свою жену. Как и ты должен поддерживать свою. Вот в чём проблема. Ты разрываешься. И разрываешь всё вокруг. Ты не можешь выбрать.
–Я ВЫБРАЛ! – рявкнул Алексей так громко, что я вздрогнула. – Я выбрал свою жену и своих детей! А вы… вы меня предали. Оба. Мать – своими словами и ненавистью. Ты – вот этим… своим спокойным одобрением всего этого кошмара!
Он задыхался. Глаза его налились кровью. Впервые за все годы я видела его таким – абсолютно раздавленным и в то же время яростным. Его мир, его основа – родители – рассыпалась в прах у него на глазах.
–Ты не понимаешь, с чем играешь, – тихо сказал свёкор. В его голосе впервые прозвучала не фальшивая забота, а лёгкое, но чёткое предупреждение. – Разрушать семью – легко. Собрать потом – невозможно. Ты уверен, что она, – кивок в мою сторону, – стоит такого? Стоит разрыва с кровными родственниками? Стоит скандала, который аукнется на тебе же?
Это был ультиматум. Без купюр. «Она или мы».
Алексей замер.Боль в его глазах сменилась чем-то другим. Чистым, неразбавленным гневом.
–Вон, – прошипел он так тихо, что слово едва долетело до нас. – Вон из моего дома. И забери свой ключ.
Он шагнул к вешалке, схватил пальто отца и швырнул ему в руки. Игорь Васильевич даже не пошатнулся. Он медленно встал, взглянул на сына с каким-то странным, почти научным любопытством, потом на меня.
–Ошибка, сынок. Большая ошибка. Но я дам тебе время одуматься. Без нас вам будет… сложно.
Он неторопливо надел пальто, поправил воротник. На пороге он обернулся.
–И, Анна, насчёт той записи… Будьте осторожны с такими вещами. Распространение клеветы – статья. Да и кто поверит истеричной женщине против слов пожилого, уважаемого человека? Подумайте об этом.
Он вышел. Дверь закрылась беззвучно, будто её и не открывали.
Алексей стоял, глядя на закрытую дверь, его спина вздрагивала. Потом он резко повернулся и, не глядя на меня, прошёл в спальню. Через секунду я услышала глухой удар — он, кажется, швырнул что-то тяжёлое в стену. Потом — ещё один. И подавленное, рычащее рыдание, которое он пытался заглушить.
Я осталась одна в центре гостиной. Руки дрожали. Слова свёкра висели в воздухе: «…кто поверит истеричной женщине…» Он был прав. В этом была самая страшная часть. Его спокойствие против моей «истерики». Его «забота о внуке» против моей «жадности». Он уже выстраивал картину для внешнего мира.
Из спальни доносились приглушённые звуки ярости и горя. Мой муж оплакивал живых родителей. Я понимала, что должна пойти к нему. Поддержать. Но ноги не слушались. Я была истощена до предела. И где-то в глубине души, в самом тёмном уголке, шевелилась мысль: а выдержит ли он? Выдержит ли это давление? Или его слова «я выбрал» были лишь мгновенной вспышкой боли?
Я посмотрела на дверь детской. Там спали мои дети. За которых теперь была настоящая война. И враг был куда страшнее, чем я могла предположить. Он был тихим, умным и абсолютно уверенным в своей правоте.
Тишина после ухода Игоря Васильевича была иной. Не гнетущей, а звенящей, наэлектризованной, как воздух после грозы. Спальня, где Алексей выплакивал свою ярость и боль, затихла. Я стояла посреди гостиной, и слова свёкора методично всплывали в памяти, как предупреждающие буйки на опасном фарватере.
«Кто поверит истеричной женщине…»
«Распространение клеветы – статья…»
«Думаем о детях. О семье. В целом…»
Он был мастером перевёртышей. Он брал чёрное и выставлял его белым, с таким спокойствием, что в его правдивость хотелось поверить. Именно это и было самым опасным.
Я заставила себя двигаться. Подошла к двери спальни, приоткрыла. Алексей сидел на краю кровати, опустив голову на руки. Плечи были напряжены, но уже не вздрагивали.
–Алексей, – тихо позвала я.
Он не ответил.Я вошла и села рядом, оставив между нами расстояние. Мы сидели так несколько минут, и я чувствовала, как его ярость остывает, превращаясь в ледяную, тяжёлую усталость.
–Прости, – наконец произнёс он, не поднимая головы. – Прости за то, что не верил тебе сразу. За то, что заставил тебя дойти до этого… до записей, до скандалов.
–Мне не нужно извинений, – честно сказала я. – Мне нужно, чтобы мы были в одной лодке. До конца. Потому что, поверь, для них это только начало.
–Я знаю, – он выпрямился. Его лицо было опухшим от слёз, но взгляд стал твёрже, чище. В нём исчезла растерянность мальчика, которого отчитали родители. Появилась решимость мужчины, защищающего свой дом. – Я всё понял. То, что сказал отец… это было не отцовское. Это было как ультиматум от главаря банды. «С нами или против нас».
Я кивнула,чувствуя слабое, хрупкое облегчение.
–Он придёт ещё, – сказала я. – Он не оставит эту тему. И будет говорить не о ненависти, а о «заботе». О «будущем внука». Это ловушка.
–Что нам делать? – спросил он, и в его вопросе не было паники, было желание получить план действий.
Я рассказала ему о встрече с Катей, о её советах. О дневнике, который я уже веду. О том, что запись – это щит, а не меч. Он слушал внимательно, задавая короткие, деловые вопросы. Мы, наконец, стали не жертвами, а командой, анализирующей тактику противника.
И мы не ошиблись. Ровно через два дня, в среду вечером, когда дети уже спали, раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Не звонок. Стук. Я выглянула в глазок. На площадке, освещённый тусклым светом лампочки, стоял Игорь Васильевич. Один. В той же самой старой, поношенной куртке, с полиэтиленовым пакетом в руках.
Я открыла дверь, не снимая цепочки.
–Игорь Васильевич. Неожиданно.
–Анна, – он кивнул. – Можно войти? Без сцен. Я пришёл поговорить по-мужски. К сыну.
Алексей появился в прихожей за моей спиной. Он молча кивнул мне, и я, сняв цепочку, впустила свёкра. Мы снова оказались в гостиной. Алексей остался стоять, скрестив руки на груди. Я села в кресло напротив, готовая наблюдать и слушать.
Игорь Васильевич поставил пакет на пол. В нём, как я видела, были детский йогурт и яблоки. Демонстрация мирных намерений.
–Я пришёл без Галины, – начал он. – Она… не в себе. Очень переживает. Но мы, мужчины, должны думать трезво. Сын, давай забудем обидные слова. Эмоции. Все мы сказали лишнего.
–Я не сказал лишнего, – холодно парировал Алексей. – Я сказал то, что думаю. Вы с матерью перешли все границы.
–Границы… – Игорь Васильевич вздохнул, как усталый мудрец. – Какие границы могут быть в семье? Мы же все свои. Я понимаю, Анна могла испугаться резкости Галины. Женщины… они воспринимают всё близко к сердцу.
Он снова повернулся ко мне,его лицо выражало снисходительное понимание.
–Дочка, давай договоримся. Забудем этот неприятный инцидент. Выбросим эту… запись. Это же грех, подслушивать. Галина больше не будет говорить ничего такого. Я ручаюсь. А вы вернёте ей возможность видеть внуков. Она без них сохнет. И, конечно, мы забудем про ключ, про неловкие требования. Все останутся при своём.
Он говорил так убедительно, так по-отечески, что на секунду в голове мелькнула мысль: а вдруг? Вдруг это и правда способ прекратить кошмар? Заблудившийся старик, который хочет мира.
Но я посмотрела на Алексея. Он смотрел на отца с каменным лицом, ни один мускул не дрогнул. Он больше не верил.
–При чём тут ключ и «остаться при своём»? – спросила я, держа голос ровным. – Речь шла о другом. О намерениях.
–Каких намерениях? – Игорь Васильевич развёл руками. – Опять про эту квартиру? Ну, подумаешь, бабушка брякнула в расстройстве! Мы же не всерьёз.
–Вы были всерьёз, – вдруг чётко сказал Алексей. – Я слышал, как ты это одобрил. «Мы всё знаем». Это были твои слова. Так что не надо валить всё на мамины эмоции. Вы были заодно.
Свёкор помолчал,потирая переносицу. Потом взглянул на сына с лёгким разочарованием, как на ученика, не понявшего простой истины.
–Хорошо. Допустим, мы беспокоимся о будущем внука. Разве это преступление? Разве плохо, если у ребёнка будет недвижимость, своя доля? Это же подушка безопасности на всю жизнь. Вот вы живёте в ипотечной квартире, а у Анны – своя, от бабушки. Так почему бы не обезопасить Мишу? Не оформить, к примеру, дарственную на него? Чтоб было. А мы, бабушка с дедом, будем следить, чтобы всё было честно. Ведь мы для него – самые близкие, если что случится.
Лёд пробежал по спине. Он озвучил это. Прямо, почти открыто. Под соусом «заботы о внуке». И это звучало так разумно, так по-семейному, что нужно было обладать всей предыдущей информацией, чтобы увидеть за этим крючок.
–«Если что случится» – это о чём? – спросила я, и мой голос прозвучал тише обычного.
–Ну, жизнь – штука сложная, – он пожал плечами. – Мало ли. А так – ребёнок защищён. И вы, Анна, будете спокойна, что ваше имущество останется в семье, в крови. А не уйдёт куда-то на сторону, если, не дай бог, вы с Алексом… Ну, сами понимаете. Статистика разводов печальна.
Всё. Все карты были на столе. Угроза, облачённая в заботу. Намёк на развод. Предложение оформить квартиру на сына, под их присмотром. Чтобы потом, в случае конфликта, иметь над нами рычаг давления. Через моего же ребёнка.
Я встала. Алексей сделал шаг вперёд, встав между мной и его отцом.
–Всё понятно, – сказал Алексей, и его голос не дрогнул. – Вы пришли не мириться. Вы пришли делать бизнес-предложение. Используя нашего сына. Нет. Никаких дарственных. Никаких «подушек безопасности» под вашим контролем. Квартира Анны – её личная собственность. И точка.
Игорь Васильевич тоже медленно поднялся.Его лицо потеряло оттенок отеческой усталости. Оно стало гладким, каменным, каким было в самую первую секунду его прихода.
–Жаль, – сказал он просто. – Жаль, что вы так недальновидны. И так не доверяете родне. Это кончится плохо.
–Угрожаете? – спросил Алексей.
–Констатирую факт, – поправил свёкор. Он взял свой пакет с йогуртами. – Без поддержки семьи вам будет тяжело. Во всём. Подумайте ещё. Особенно ты, сын. Прежде чем сжигать мосты.
Он направился к выходу. На пороге обернулся.
–И насчёт записи… Я поговорил с одним знакомым юристом. Скрытая запись, сделанная с нарушением права на частную жизнь… Это палка о двух концах, Анна. Она может больно ударить по тому, кто её пускает в ход. Учтите.
Он ушёл. На этот раз мы оба молча слушали, как затихают его шаги на лестничной площадке.
Я обернулась к Алексею. Мы смотрели друг на друга, и в его глазах я читала то же, что чувствовала сама: не страх, а холодную, ясную решимость. Враг был назван. Тактика была понятна. Маски были сброшены.
Он подошёл и обнял меня. Крепко, молча. Не как любовник, а как союзник в окопе.
–Всё, – прошептал он мне в волосы. – Больше никаких переговоров. Только жёсткие границы. Ты права была с самого начала. Это война.
–Да, – тихо ответила я, прижимаясь к его груди. – И нам надо быть готовыми ко всему.
Мы стояли так, в тишине опустевшей квартиры, слушая, как за стеной мирно посапывают наши дети. Мы защищали их. И этот простой факт давал силы, которых, казалось, уже не осталось. Война была объявлена. Но мы, наконец, стояли плечом к плечу.
Тишина после ухода Игоря Васильевича на этот раз не была гнетущей. Она была наполнена странным, звенящим спокойствием. Неопределённость кончилась. Враг обозначил себя со всей возможной ясностью. Мы с Алексом стояли посреди гостиной, и это молчаливое объятие говорило больше любых слов. Мы были на одной стороне. И это было главным.
Он первым осторожно отпустил меня.
–Я поеду, – сказал он тихо. Голос был хриплым, но твёрдым.
–Куда? – мелькнул предательский страх.
–К ним. Вернуть ключ. Сказать всё, что не успел. Чтобы не было никаких иллюзий. Чтобы они поняли – дорога назад закрыта.
Я хотела остановить его,сказать, что это опасно, что лучше просто игнорировать. Но посмотрела ему в глаза и поняла – ему это необходимо. Как ритуал. Как последнее прощание с теми родителями, которых он знал. Тех уже не существовало.
–Хорошо, – кивнула я. – Только… будь осторожен. И не вступай в пререкания. Просто скажи и уйди.
–Именно так и сделаю.
Он уехал. Эти полтора часа стали для меня самыми долгими в жизни. Я сидела в тишине, прислушиваясь к дыханию детей, и вела дневник. Вносила сегодняшний визит, слово в слово, насколько могла вспомнить. Это был мой щит. Моё оружие. Наша общая хроника.
Когда вернулся Алексей, по его лицу я всё поняла. Он был бледен, под глазами – тёмные круги, но в позе не было сломленности. Была усталая, тяжёлая уверенность.
–Отдал ключ, – сказал он, снимая куртку. – Мама рыдала. Отец молчал. Я сказал, что пока они не признают, что перешли все границы, не принесут извинений тебе и не дадут честного слова не лезть в нашу жизнь – мы общаться не будем. Что наши дети не игрушки в их больных играх. И что если они попробуют что-то предпринять – юридически или как-то иначе – у нас есть всё, чтобы дать отпор.
–И что они?
–Мама кричала, что я «не сын». Отец сказал: «Жаль. Ты всё потеряешь». Я развернулся и ушёл.
Он подошёл к окну, упёрся лбом в стекло.
–Знаешь, самое страшное? Мне не больно. Пусто. Как будто похоронил кого-то. И плакать уже не хочется.
Я подошла и молча обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он накрыл мои руки своими. Мы стояли так, глядя в тёмное окно, в котором отражалась наша измождённая пара.
–Что будем делать? – спросила я, наконец.
–Жить, – просто ответил он. – Растить детей. Работать. Но теперь – с полным пониманием. Граница закрыта. Никаких звонков, никаких визитов. Если что – только через юристов. Я уже договорился с коллегой, он дал контакты хорошего семейного адвоката. На всякий случай.
–И… психолог? – осторожно спросила я. О том, что нам обоим нужна помощь, чтобы переварить эту травму, я думала с самого начала.
Он кивнул.
–Да. Найдём. Нам нужно научиться с этим жить. Чтобы эта горечь не отравила нас самих и не перекинулась на детей.
На следующее утро мы проснулись другими людьми. Не было прежней лёгкости, но не было и тяжёлого груза невысказанного. Мы действовали слаженно: Алексей отвёз Лизу в сад, я отправилась с Мишкой по делам, договорившись работать из дома. Мы избегали разговоров о вчерашнем, но при этом постоянно обменивались взглядами, короткими прикосновениями – мы проверяли, что связь между нами жива. Она не только была жива – она окрепла, закалённая в огне.
Вечером, когда дети уснули, мы наконец остались наедине с той самой записью. Мы сели за кухонный стол, и я вставила флешку в ноутбук.
–Ты уверена, что хочешь это слушать? – спросила я. – Все фрагменты. Я сама… я не смогла дослушать до конца в тот день.
–Нужно, – сказал он. – Я должен всё услышать. До конца.
Мы включили запись. Сначала были уже знакомые мне моменты: её шёпот, полный ненависти, её планы. Алексей слушал, сжав кулаки, но молча. Потом пошли фрагменты, которые я пропустила в первый раз, выключив после самых страшных слов. Бытовой лепет, Мишкины агуканья. И вдруг, уже ближе к концу записи, когда, судя по звукам, она укладывала его спать, раздался её голос, но другой – усталый, старый, лишённый всякой слащавости или злобы. Просто усталый.
–Спи, родной. Бабушка устала. Всю жизнь устала. Всё не так, всё не так пошло… И сын не так, и жизнь не та… Одна я. Совсем одна. И только ты у меня, кроха. Только ты… настоящий. Наша кровь.
Потом пауза. И шёпот, уже не ребёнку, а в пространство, может быть, себе под нос:
–Игорь, конечно, прав. Надо через ребёнка давить. Иначе не отдаст ничего. Жадина. Чужая.
Запись закончилась. В комнате повисла тишина. Алексей сидел не двигаясь. Потом он медленно поднёс ладони к лицу, и его плечи затряслись. Он плакал. Беззвучно, содрогаясь всем телом. Не от злости. От непереносимой жалости, от боли, от осознания всей глубины чужого, родительского одиночества и уродства, которое это одиночество породило. Он плакал по той матери, которая могла бы быть, но которую съела её собственная горькая, невыносимая жизнь.
Я не стала его утешать. Просто положила руку ему на плечо и ждала. Он выплакался, вытер лицо, тяжело вздохнул.
–Всё, – сказал он хрипло. – Всё. Больше не буду. Жалеть не буду. Они сделали свой выбор. А мы – свой.
С той ночи началась наша новая жизнь. Жизнь с высоким забором, который мы выстроили вокруг своей маленькой семьи. Мы сменили замки. Подключили домофон с видео. Алексей официально уведомил свою работу, что в случае любых звонков от его родителей с вопросами о семье или детях, информацию не разглашать. Мы нашли психолога и начали ходить на сессии, сначала порознь, потом – парные.
Письмо от Игоря Васильевича пришло через месяц. Короткое, сухое, на фирменном бланке той конторы, где он когда-то работал. «Уважаемые Анна и Алексей. В связи с вашим решением прекратить общение, считаем необходимым урегулировать вопрос с имуществом бабушки (имеется в виду моя квартира) для защиты имущественных прав внука. Готовы обсудить цивилизованно». Мы не ответили. Через адвоката отправили официальный отказ от любых обсуждений с предупреждением о готовности обращаться в правоохранительные органы в случае дальнейшего давления. Письма прекратились.
Иногда ночью я просыпалась от того, что Алексей ворочался или тихо стонал во сне. Я гладила его по спине, и он, не просыпаясь, обнимал меня. Шрамы оставались. И, наверное, останутся навсегда.
Но были и светлые моменты. Лиза перестала вздрагивать при громких звуках. Мишка радостно лепетал «папа» и «мама», и в его глазах не было и тени того страха, который я видела в день скандала. Мы с Алексом учились снова смеяться. Сначала неловко, потом – всё искреннее. Мы не стали прежними – мы стали другими. Более бережными друг к другу. Более ценившими тишину и покой в нашем доме.
Однажды вечером, читая Лизе сказку, я поймала себя на мысли, что не прислушиваюсь к шагам на лестнице. Не вздрагиваю от звука похожего голоса за стеной. Сердце не сжималось в ожидании нового удара.
Война не была выиграна в смысле полного уничтожения противника. Она была прекращена нашими усилиями. Мы отгородились, мы защитились, мы выстояли. И в этой тишине, купленной такой страшной ценой, начала прорастать новая жизнь. Хрупкая, но наша. Настоящая.
Алексей, закончив мыть посуду, подошёл ко мне, обнял за плечи и посмотрел на спящую Лизу.
–Всё в порядке? – тихо спросил он.
Я прикрыла книгу,обернулась и посмотрела ему в глаза. В них больше не было растерянности. Была усталость, была грусть, но была и непоколебимая твёрдость.
–Да, – улыбнулась я. – Всё в порядке. Мы – дома.