Начну не традиционно. Этой осенью завершилась первая смена гуманитарной миссии Молодёжки Народного фронта, в составе которой волонтёры от 18 до 35 лет трудились над восстановлением условий для мирной жизни на территории ЛНР, – в Северодонецке и Лисичанске, собирая продуктовые наборы, разгружая стройматериалы, ремонтируя храмы, дома, расчищая завалы. Смена была представлена активистами из республики Тыва и Смоленска. Потому что, добровольцы из Чечни и Бурятии там уже отработали, и теперь расчищают территорию западнее.
Соответственно, возникает вопрос, к чему бы это? К проблеме расового неравнодушия, господа. И к высказанному мною в одной из предыдущих публикаций мнению, что «инородец» – качество духа, а не физическая характеристика. Один из участников сразу вспомнил Розенбаума, единственного настоящего казака, – остальные просто ряженые клоуны.
Я докинул Цоя в ту же тему. И один из читателей не понял, что уж такого в творчестве Виктора Цоя «русского». Оказалось, что степень «русскости» в его представлении определяется частотой употребления слова «Россия».
...Это не так работает.
Особенно же удобно иллюстрировать суть «русскости» именно примером творчества Цоя. Поэт может либо рифмовать несущий смысл текст, – в античности даже энциклопедии рифмовали, – либо оперировать образами. Вызывать из подсознания слушателя чувства и картины по ключевым словам. Как правило, используются оба метода. Опять-таки, нельзя сказать, что оперировать образами не может прозаик… Но для поэзии образность, обеспечивающая колоссальную информационную емкость, – единственным словом могут кодироваться сотни слов, – путь магистральный. Цой же, в свою очередь, эталонно «образный» поэт.
Для того же, чтобы образы, картины, как по волшебству, высекались из подсознания ключевым словом, в подсознании они уже должны быть заложены. Иначе метод не сработает. Стихи с трудом поддаются переводу, так как другой язык, это другой народ, – другой культурный код.
Если проще, то «специфически русскими» песни Цоя делает тот факт, что тому, кто не принадлежит к русской культуре, они понятны не будут. И даже тому, кто просто не жил в девяностых, уже не до конца. Это как с настоящим английским юмором. Он английский постольку, поскольку иностранцу не понять, где там смеяться.
В общем случае «русское» то, что непонятно не русским. Русским оно тоже может быть не особо понятно, – на уровне сознания. Но ключ в скважине провернётся.
...В частном же случае… «Загадочная русская душа», это вроде берёзок, на которые у меня развилась сильнейшая идиосинкразия. Как следствие навязчивых попыток позднесоветских песенников задевать струны моей души не попадающими в такт словами. Нет никакой «загадки», есть только культурный код, уникальный для каждой нации. Проблема в том, что код этот грандиозен. Так что, задача всеобъемлющего описания отличий русского кода от, допустим, немецкого, неразрешима технически. Указать можно лишь конкретные отличия.
Русское, это то, что в переводе теряется, превращаясь в бессмысленный набор слов. Или даже теряется без перевода. Как, например, оборот «я с рождения говорю на не родном языке», – с точки зрения русскоязычного украинца вполне осмысленный. Даже если язык один, но народы разные… Код будет другим. Смыслы меняются.
Ну, вот, и присутствие в ЛНР тывинцев, чеченцев, бурятов – один из непереводимых аспектов русской наднациональной идентичности. Выше говорилось уже, что культурный код уникален для нации, – не национальности. Нация может быть полиэтнической.