📜 Глава 1: Находка на чердаке
Чердак молчал. Густая, застойная тишина, которую не нарушал даже скрип балок.
Марта стояла на шаткой лестнице, не решаясь сделать последний шаг.
– Нужно просто посмотреть на стропила, – сказала она себе вслух. – И всё. Быстро.
Её голос прозвучал чужим и громким в этой гробовой тишине. Фонарик
выхватил из мрака знакомые призраки прошлого: сундук, старый телевизор,
коробки.
И тут луч скользнул по углу. Что-то блеснуло. Не стекло, не металл. Словно тёмное дерево впитало в себя весь скудный свет и теперь отдавало его мягким, тёплым отсветом.
Марта подошла ближе. Маленькая деревянная шкатулка. Она не помнила её.
– Откуда? – прошептала она, смахивая паутину. – Лео, это твоё?
Ответом был только скрип её собственных шагов. Шкатулка была тяжёлой. На крышке – инкрустация в виде нотного стана. Замок заржавел.
– Не открывается…
Она нажала сильнее. Раздался сухой, жёсткий щелчок. Будто костяной палец лёг на запястье. Марта вздрогнула.
Внутри, на выцветшем бархате, лежала стопка пожелтевших листов. И конверт. На конверте – её имя. Его почерк. Стремительный, летящий, будто нотный знак
Сердце заколотилось так, что зазвенело в ушах. Она не дышала, разворачивая
лист. Ноты. Рукописные. Строки, паузы, аккорды. И названия…
– «Мелодия для дождливого вторника», – прочитала она вслух, и голос дрогнул. – «Вальс для кофейных пятен»… Лео, что это?
Она листала листы, один за другим. Это были не просто черновики. Это было…
послание. Каждое название било точно в сердце, будило что-то глубоко
забытое.
Марта собрала листы и, почти бегом, спустилась вниз. В гостиной стоял старый «Беккер». Закрытый. Молчащий пять лет
Ключ всё так же лежал в ящике комода. Она вставила его, повернула. Замок щёлкнул с тихим, покорным вздохом. Открыла крышку.
– Пахнет тобой, – выдохнула она, проводя рукой по клавишам. – Краской, воском… и одиночеством.
Она положила перед собой первый лист – «Мелодию для дождливого вторника».
Села . Пальцы, неуклюжие и одеревеневшие от времени, нашли первые ноты.
Звук вышел фальшивым, глухим. Пианино расстроилось от забвения.
– Неважно, – прошептала она. – Просто сыграй.
Она играла. Сбивалась, начинала снова. Грустные, моросящие ноты, как стук капель по стеклу. И вдруг…
– О Боже…
В воздухе повис резкий, пряный запах. Его одеколон. Тот самый, от
которого у неё щемило в груди первые два года. Запах был настолько
явственным, что она отшатнулась от инструмента.
Мелодия оборвалась. И запах исчез. Растаял, как будто его и не было.
Марта сидела, прижав ладони к лицу. Сердце билось о рёбра, как птица о стекло.
– Это сон. Или я схожу с ума.
Она медленно опустила руки. Взгляд упал на ноты. И на её лице, мокром от слёз, появилась тень улыбки. Не весёлой. Решительной.
– Хорошо, Лео. Хорошо. Давай послушаем, что ты мне оставил.
Она снова начала играть. С начала. До самого конца. И когда последний
аккорд замер в тишине, случилось два вещи.
Во-первых, волна того самого одеколона накрыла её снова, густая и настоящая. Во-вторых, наверху, в полной пустоте второго этажа, явственно и громко скрипнула половица.
Третья ступенька лестницы. Та самая.
Марта не обернулась. Она смотрела на шкатулку, и её глаза горели в полумраке.
– Ты здесь, – не спросила, а констатировала она. – Не ушёл. Ты просто… записал себя в нотах.
Она осторожно взяла следующий лист. «Вальс для кофейных пятен».
– Поехали, – тихо сказала она роялю. – Покажи мне, что это было.
Её пальцы вновь коснулись клавиш. И дом, молчавший пять лет, начал
потихоньку оживать. Не от звуков.
От памяти, которую эти звуки высвобождали.
Ключ повернулся в замке. Дверь приоткрылась.