— Послеродовая депрессия, бывает, нужна поддержка? — сказа мне врач на одном из приемов.
Привет, меня зовут Катя. Я обычная женщина с необыкновенной жизнью — у меня четверо детей. Двойняшки Лиза и Артём (13 лет), сын Степан (8) и наша младшенькая, Машенька (4 месяца). После рождения Маши мир для меня перевернулся с ног на голову, и вставать на место он почему-то не спешит. Я чувствую себя как телефон, который воткнули в розетку, но адаптер — кривой, и зарядка идет такими крошечными болезненными толчками.
Мой муж Саша, — мой спасательный круг. Он работает сменами по 12 часов, чтобы держать на плаву наш корабль. Я тоже работаю, удаленно, часов 20 в неделю. И в этом весь парадокс: физически я почти всегда дома, но я никогда не бываю дома одна. Я — общедоступный ресурс, типа городского Wi-Fi. Дети подключены ко мне 24/7.
И ладно бы просто были рядом. Они стали моей тенью. Тенью, которая постоянно дергает за рукав, задает вопросы и разучилась делать самые простые вещи. Как будто с рождением сестры их мозги откатились назад, лет на пять.
Вот типичная сцена утром. Я пытаюсь покормить Машу, которая висит на груди, как маленький, но очень настойчивый клещ.
Ко мне подходит Лиза, уткнувшись в экран телефона.
— Мам, как разогреть сосиски в микроволновке?
— Лизунь, ты же сто раз это делала, — вздыхаю я. — Три кнопки: мощность, время, старт.
— Ну у тебя лучше получается! У меня они всегда или холодные, или взрываются.
— Они взрываются, если их не проткнуть, — пытаюсь говорить терпеливо, но чувствую, как в висках начинается легкий стук. — Проткни вилкой.
— Ааа, ладно, — недовольно тянет она и плетется к микроволновке, будто идет на каторгу.
Не успевает Лиза отойти, как появляется Артём. Смотрит на меня большими, как у собаки из приюта, глазами.
— Ма, а можно чаю?
— Чайник на столе, Артём. Кружки в шкафу, пакетики — тут же.
— Ну ты же нальешь аккуратнее, не расплескаешь, — говорит он, и в его голосе такая неподдельная уверенность в моей «чайной» гениальности, что хочется плакать. — И если можно, потом пару бутеров с колбасой.
— Сынок, тебе тринадцать. Ты в Майнкрафте целые миры строишь, и уже кусок колбасы на хлеб положить не можешь? — уже почти срываюсь я, чувствуя, как Маша начинает ерзать — она ловит мой стресс, как антенна.
— Ну ма-ам, — тянет он, и это «ма-ам» звучит как самое мощное в мире психологическое оружие.
А через полчаса на сцене появляется Степа. Он стоит посреди коридора, как потерянный путешественник.
— Мамааа! Я носки найти не могу!
— Они в твоем ящике, Степушка. В комоде. Верхний ящик.
— Аа… А какой комод?
В этот момент мне кажется, что у меня в голове что-то тихо щелкает, как перегорающая лампочка. Я закрываю глаза на секунду. Мы ведь ходим к семейному психологу. Умом я все понимаю. Наш терапевт, добрая женщина по имени Виктория, терпеливо объясняет: «Это регресс. Старшие дети чувствуют, что внимание мамы теперь принадлежит младенцу, и паникуют. Их «беспомощность» — это крик: «Мама, я тоже тут! Люби меня!». Мы с Алексом киваем. Мы понимаем. Но когда этот «крик» звучит каждые пять минут и требует налить чай или найти носки, которые лежат на самом виду, понимание испаряется, а вместо него приходит чувство, что тебя медленно, по кусочкам, разрывают на части. И из этих частей надо собрать сосиски, чай, носки и еще остаться спокойной, любящей мамой для грудного ребенка.
Две недели назад я созвала семейный совет. Все, кроме Маши, конечно, уселись на диване.
— Так, народ, слушайте сюда, — начала я, стараясь говорить твердо. — Вводятся новые правила. Есть два священных промежутка, когда мама исчезает. Первый — когда я в душе. Второй — когда у меня в ушах наушники (это мой священный час в неделю послушать подкаст или музыку). В это время я — призрак. Меня нет. Не стучите, не входите, не задавайте вопросы через дверь. Чрезвычайные ситуации — это когда без меня не обойтись, когда есть опасность здоровью или жизни. Все остальное — к папе или решайте сами. Уяснили?
Все хором пробормотали: «Уяснили». Я почувствовала призрачную надежду.
На следующий день, почувствовав накопившуюся усталость, я решила взять свое. Поставила Машу в шезлонг под присмотр Лизы (первая ошибка — доверить присмотр тому, кто сам в состоянии «крика о внимании»), взяла полотенце и шампунь.
— Я в душ! — громко объявила на всю квартиру. — На десять минут! Меня не существует!
Вода только начала смывать пену с головы, как раздался стук.
— Мам! Ты не видела пульт от телевизора? — голос Лизы.
— Нет! — крикнула я, стиснув зубы.
Чувство спокойствия испарилось. Я ускорилась. Но через минуту:
— Ма-ам! А это нормально, что стиральная машина так гудит? — уже Степа.
— НОРМАЛЬНО! — рявкнула я так, что, кажется, стекла в душевой кабине задрожали.
Еще через две минуты дверь приоткрылась на сантиметр.
— Ма, а можно мультик включить? — шепотом спросил Артём.
— Да, всё можно, только дверь закройте! — закричала я уже не своим голосом.
И вот, финальный аккорд. Я уже вытиралась, когда дверь снова приоткрылась. Ничего не спрашивая, в щелку просунулась голова Артёма. Он просто молча смотрел на меня своими большими глазами. Не зло, не со злым умыслом. Скорее, как будто проверял: а правда ли мама исчезла? А если исчезла, то куда?
Что-то во мне грохнулось. Не злость даже. Что-то более древнее и отчаянное. Я накинула халат, мокрая, с каплями воды, стекающими по лицу, и вышла в коридор. Они втроем стояли там, как провинившиеся, но не до конца понимающие, в чем их вина, щенки.
— Всё, — прошептала я. И они замерли, потому что тихая мама страшнее кричащей. — Всё. Я просила. Десять. Минут. Десять! Вы зашли ко мне ПЯТЬ раз. ПЯТЬ! Я что, не имею права? Мне что, до вашей пенсии теперь нельзя будет просто помыться одной? Вы кто такие, в конце концов? Беспомощные личинки? Может, мне начать вас обратно на горшок высаживать и зады вытирать, а?
Они смотрели в пол. Лиза покраснела, у Артёма задрожала нижняя губа. Мне стало дико стыдно. Но остановиться я не могла. Волна отчаяния и ярости накрыла с головой.
— Так. На этом всё. Все ваши гаджеты. Телефоны, планшеты, ноутбук, приставка. Несите на кухонный стол. И марш по своим комнатам. Чтобы я вас не видела и не слышала. На неделю. БЫСТРО!
Что было дальше, помню смутно. Какая-то тихая возня, они, не глядя на меня, сложили свои драгоценные устройства стопкой на стол и растворились в комнатах. Двери закрылись. Воцарилась тишина. Не просто тишина, а густая, звенящая, давящая. Я стояла в центре кухни, мокрая, в старом халате, и тряслась. От злости? От стыда? От усталости? Не знаю. Я чувствовала себя самой ужасной матерью на планете. Но в то же время где-то глубоко, под всеми этими чувствами, было крошечное, твердое чувство… облегчения. Наконец-то тихо.
Через час вернулся Саша. Увидел стопку техники на столе, мое лицо и понял все без слов.
— Кать… — осторожно начал он. — Это… не слишком сурово? Неделя — это долго. Они же просто…
— Просто что? — перебила я, и голос снова зазвучал высоко и истерично. — Просто довели меня до ручки? Алекс, я в душе не могу сходить! Я не прошу отпуск на Бали! Я прошу ДЕСЯТЬ МИНУТ, КОГДА КО МНЕ НЕ ПРИКАСАЮТСЯ, НЕ ТЯНУТ, НЕ СПРАШИВАЮТ! ЭТО НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЗАПРОС ИЛИ НЕТ?
— Нормальный, конечно, но… они же не со зла. Они через это говорят, что им тоже несладко, — попытался он быть голосом разума, адвокатом детей.
— А мне как? — почти завыла я. — Я понимаю, что это крик, что им тоже тяжело, но кто услышит меня? Когда? Я кричу на них, а потом съедаю себя, стыжусь. Но у меня нет меня только я как мама. Всё время.
Он замолчал. Потом подошел, обнял меня — мокрую, несчастную, пахнущую дешевым шампунем и отчаянием.
— Ладно, — тяжело вздохнул он. — Неделя так неделя. Может, правда, очухаются. А ты… иди, допей чай. Спокойно. Я тут посижу. Посторожу.
Я не знаю, права ли я. Наверняка, нет. Идеальные мамы из социальных сетей так не делают. Они мягко направляют, договариваются, используют «я-сообщения». Но я-то. Я — живая. Из плоти и нервов, которых сегодня оголилось слишком много. И у меня, как выяснилось, есть границы. Очень скромные: десять минут душа в тишине. И я, кажется, готова за них бороться. Даже если противники — самые любимые и самые нуждающиеся в моей любви люди на свете. Потому что если этих десяти минут не будет, скоро от меня самой ничего не останется. И тогда и чай налить будет некому.