Все главы здесь
Глава 83
Утро было блеклым, серым. Клиника еще не проснулась полностью — запах кофе, щелканье выключателей, приглушенные шаги медсестер.
Любовь Петровна вошла в кабинет ровно, как будто ни бессонной ночи, ни джаза, ни молитв не было. Белый халат сидел безупречно, волосы убраны — все как всегда. Только глаза выдавали то, что внутри бушевало.
Олег уже ждал ее. Он хотел что-то спросить — как она спала, как себя чувствует, — но, увидев ее взгляд, замер. Она закрыла дверь, повернулась к нему медленно, как будто каждое движение было заранее прожито.
— Сынок… — начала она негромко, и Олег сразу понял: сейчас будет что-то важное.
— Я приняла решение.
Он не дышал.
— Я еду туда, — сказала она ровно, почти спокойно. — В тот район. Я буду искать папу. И… работать там. Оперировать.
Она произнесла это без дрожи, но по тому, как ее пальцы сжались в кулак, было ясно — внутри все горит.
— Мам… — Олег сделал шаг вперед, голос у него сорвался. — Мам, ты… ты серьезно? Это же… это же опасно! Ты же женщина. Мам, прости, но не молодая.
Она кивнула.
— Знаю. Знаю, сколько мне лет. Опасно. Но я должна. Если он жив… если хоть малая надежда есть… я должна быть там. Я должна его найти.
Олег смотрел на нее так, словно впервые видел.
— Я с тобой, — сказал он твердо, почти грубо. — Мама, я не отпущу тебя одну в такое пекло. Я еду с тобой.
Она улыбнулась — мягко, хрупко, как будто эта улыбка могла рассыпаться.
— Нет, сынок, — она подошла ближе, положила руку ему на щеку. — Тебе нельзя. У тебя семья… ребенок. Ты не имеешь права на такой риск. Ты — отец, ты нужен им…
— А ты? — спросил он тяжело. — Ты тоже нужна… ты мне нужна!
— Я — жена, — сказала она тихо, но с такой силой, что Олег сглотнул. — И если муж мой там, между жизнью и смертью… я не имею права сидеть здесь. Я поеду, я должна.
Он стоял, раздавленный, растерянный, потерявший опору.
— Мам… — только и смог выдохнуть. — Но хотя бы не одна. Хотя бы кто-то с тобой поехал… Ты говорила с кем-то?
Она покачала головой:
— Нет, я должна одна. Мне никто не нужен. Все уже улажено, — ответила она
и провела рукой по его плечу уверенно: — Сынок, я справлюсь. А ты… ты просто молись за нас обоих. И береги семью.
Она на мгновение обняла его — коротко, но крепко.
Потом поправила на себе халат, как будто ставила точку.
— Мне нужно идти. У меня сегодня назначены операции.
— Мам, — Олег сомневался, надо ли сейчас об этом, — диплом…
— Олег, прости, так вышло, — она резко развернулась. — Я все исправлю. Я виновата. Играла в мелкие игры, когда на кону стояла жизнь… глупость какая-то…
— Мам, не надо! Не виновата. Что ж по два раза-то менять.
Мать удивленно глянула на сына:
— Что ты имеешь в виду?
— Надя теперь Воронова.
Так что диплом ей закажи и подпиши, как полагается, уж на новое имя. Воронова Надежда Сергеевна.
Потому что она никакая не Тюльпанова. И тем более не Тюльманова, — Олег улыбнулся.
Любовь Петровна кивнула:
— Сделаю, Олег. В кратчайшие сроки.
И вышла из кабинета, оставив дверь слегка приоткрытой…
Он просто стоял и понимал: мама идет туда, куда обычно идут только сильнейшие — и самые отчаявшиеся.
…Прошла неделя. Любовь Петровна сделала диплом, завершила все свои дела и уехала. Олег не стал ничего говорить Наде ни об одной новости: ни о пропавшем без вести отце, ни об уехавшей его искать матери.
Он будто бы стал другим — еще внимательнее, тише, будто боялся лишним словом потревожить хрупкое равновесие, в котором теперь держалась его жизнь.
Он вынужден был жить в своей беде в одиночестве. Он утаил свою боль от всех: от жены, от бабушки, от Татьяны, от друзей. Да и друзей-то не было. Все время работа, дежурства, операции, научная работа. Когда дружить?
Надя замечала, как он задерживает взгляд на ней, когда она кормит малыша; как иногда подходит, молча кладет ладонь ей на плечо, а потом отходит, будто ему самому невыносимо быть рядом слишком долго — потому что внутри боль, которую нельзя показать.
Она чувствовала: что-то случилось. Иногда видела, как он ночью, думая, что она спит, сидит у кроватки, смотрит на сына и чуть покачивает, хотя Валерик спал спокойно.
Он разговаривал с малышом шепотом — как со взрослым:
— Маленький мой… вот ты и пришел. Знаешь, мы с тобой должны быть сильными, да? Потому что мужчины — это те, кто не сдаются и не плачут, а лишь огорчаются.
Он проводил пальцем по крошечной ладошке, и когда Валерик цеплялся за него, губы Олега дрожали, а глаза вдруг наполнялись теплом, которое трудно было назвать просто нежностью. Это была настоящая отцовская любовь.
Однажды Надя сказала матери:
— Мам, если бы ты только видела, как он к малышу… Даже родной отец не смог бы обращаться лучше.
Таня улыбнулась, хотя и почувствовала что-то щемящее внутри:
— Потому что любит, доченька. Не наполовину, а всей душой.
Надя кивнула.
Она часто спрашивала:
— Олежка… что с тобой происходит? Что-то случилось? Расскажи!
Он поднимал взгляд — уставший, тревожный:
— Все хорошо, Надюш, — отвечал спокойно. — Просто… ты не представляешь, как я вас люблю.
Он брал ее ладонь и целовал, а потом снова смотрел на сына.
«Еще немного, — думал он. — Еще немного поживем в этом счастье».
От матери до сих пор не было вестей: ни звонка, ни сообщения. Ее номер с самого отъезда не был в сети.
«Мама, подай знак, хоть какой-то знак!» — мысленно умолял Олег.
Бабушка уже тоже начала переживать. Ей не сказали о том, что отец пропал, и не сказали об истинной цели командировки Любови Петровны. Для матери она уехала в Москву на обучение.
— Олег, — не скрывая волнения, обращалась бабушка к внуку, — она в Москве, в столице. Почему не написала, не позвонила? Словно в глушь уехала.
Олег, скрепя сердце, успокаивал пожилую женщину:
— Ну ты же знаешь маму! Заработалась, заучилась.
Через десять дней гробового молчания Олегу пришлось пойти на обман:
— Бабуля, — радостно вскричал он, — мама написала. Все хорошо. Она, оказывается, телефон потеряла! А купить новый было совсем некогда.
— Я так и знала, — облегченно вздохнула бабушка, — твоя мать совершено безалаберная женщина. Хоть она и твоя мать, и я не должна говорить об этом…
Мелькали дни, тянулись ночи,
и каждая для Олега — как густая, вязкая тишина. Он стал брать больше дежурств, но это не спасало.
Он держался из последних сил: внутри уже начинало ломаться что-то важное — то, что обычно держит мужчину прямо и не дает упасть.
Он не мог больше обманывать бабушку, которая беспокойно спрашивала: «Почему она не пишет и не звонит мне?»
Не мог больше улыбаться Наде, когда она прижималась к нему вечером и тихо спрашивала:
— Ты точно в порядке?
А он отвечал:
— Конечно, малышка. Все хорошо. Устал немного.
Он боялся рассказать правду.
Молока у Нади было не так уж много, Валерика прикармливали, у него началась аллергия. Педиатр сказал, что хорошо бы только материнское молоко…
Но однажды Олег понял: так дальше нельзя. Все! Это край.
Это одиночество начало разъедать его изнутри.
Татьяна Алимова