Командировка выдалась изматывающей. Николай и Владислав третий день подряд возвращались в гостиницу затемно, выжатые как лимоны. Вечером в баре при отеле, Николай не выдержал — достал телефон и, светясь изнутри, показал Владиславу фотографию.
– Смотри, вот моя Алиска, — голос его стал мягким, усталость куда-то испарилась. — Сегодня год и месяц. Жена прислала.
На экране синеглазая девочка с пухлыми щеками серьёзно разглядывала погремушку. Николай листал фото: вот Алиса смеётся, вот спит, завёрнутая в плед с зайцами.
– Красавица, — кивнул Владислав, заказывая второй виски. Он устал и раздражался на Николая за его бесконечную энергию. — Только… не в тебя, что-то. Ничего твоего нет.
Он сказал это просто чтобы сказать, чтобы оборвать этот поток отцовского умиления, который мешал ему спокойно пить в тишине. Сказал и забыл.
Николай замолчал. Улыбка сползла с его лица, как маска.
– Как это? — спросил он тихо. — У неё мои уши. И взгляд…
– Да брось, — махнул рукой Владислав. — Шучу я. Похожа, конечно.
Но семя было брошено. Оно проросло той ночью, пока Николай ворочался в номере. Он открыл альбом с фото жены Ольги. Искал — а вдруг? Вдруг у неё в университете был тот высокий парень? А вдруг… Мысль, раз возникнув, пустила корни, ядовитые и цепкие. Он начал рассматривать дочь уже не с умилением, а с пристрастием. Цвет глаз — у Ольги голубые, у него карие. У девочки — голубые. Нос? Губы? Он лихорадочно гуглил законы генетики, вглядывался в фото своих родителей. Находил сходства, потом отвергал их. Маялся.
Через две недели, уже дома, он украдкой собрал ватные палочки — свои и из корзины в ванной, куда Ольга выкинула использованную палочку после чистки ушей Алисе. Отправил набор в лабораторию под вымышленным именем, будто заказывая что-то запрещённое.
Ожидание было адом. Он целовал Ольгу, играл с дочерью, и внутри всё переворачивалось. «Если моё — то я сойду с ума от стыда. Если нет — мир рухнет». Мир рухнул.
В графе «биологическое отцовство» стояло холодное «исключено». Вероятность 0%. Николай вышел из подъезда и сел на лавочку. Был тёплый майский вечер, пахло сиренью. Он смотрел на лепестки, падающие на асфальт, и не чувствовал ничего. Пустота. Как будто его самого не существовало.
Он не помнил, как вернулся. Помнил лицо Ольги — сначала испуганное, потом ошеломлённое, потом искажённое негодованием.
– Ты что, сам проверил? Без меня? Ты мне не доверяешь? — кричала она.
– Доверял, — его голос звучал чужим. — А зря.
Она клялась, что никогда, что это ошибка лаборатории, требовала пересдать, плакала, обнимала его. Он отстранялся. В его голове звучал только голос Владислава: «Не в тебя, что-то». И он видел теперь в каждой черте дочери доказательство обмана. Даже если бы лаборатория ошиблась — трещина была уже слишком глубока. Доверие рассыпалось в пыль.
Они развелись быстро. Ольга уехала к родителям в другой город, забрав Алису. Николай остался в пустой трёхкомнатной квартире, куда они с таким трепетом выбирали обои для детской. Он выпивал. Иногда звонил Владиславу, молчал в трубку, потом бросал.
Владислав узнал о разводе через общих знакомых. Его скрутило от стыда и ужаса. Он нашёл Николай, пытался объяснить, что это была глупая шутка, что он даже не думал…
– Знаешь, — перебил его Николай, глядя куда-то мимо, — я тебе благодарен. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. И ребёнку… ребёнку лучше не расти с отцом, который однажды обязательно увидел бы в её глазах чужую кровь.
Он говорил это с таким ледяным убеждением, что Владислав понял: его вину уже не искупить. Случайно оброненное слово, как пуля рикошетом, убило чужое счастье.
Прошло три года. Николай по-прежнему один. Ольга вышла замуж, Алиса зовёт другого мужчину папой. Иногда Николай думает, что, возможно, это и есть лучшее доказательство: она нашла своего настоящего отца. А он остался с отчётом из лаборатории, парой детских носков, забытых при переезде, и фразой, которая навсегда поселилась в его голове, вытеснив все воспоминания о первом крике дочери, о её запахе, о том, как она впервые улыбнулась именно ему.
«Не в тебя, что-то».
Он так и не смог простить — ни Ольгу, ни Владислава, ни себя за ту злополучную ночь, когда ему просто захотелось похвастаться счастьем. Оно оказалось хрупким, как стекло. И разбилось.