Где только не встретишь бакинцев! Судьба их раскидала по всему миру. Возможно, это свойственно всем большим городам, но в случае с Баку особенно заметно: бакинцы почти не меняются, поэтому их легко узнать среди остальных. А еще, жители Баку никогда не забывают город своего детства и юности, любят вспоминать о нем и делиться своими воспоминаниями с окружающими.
Автор очередного воспоминания — Тофик Ахмедов, советский инженер, переехавший в Москву в середине 1980-х. Не знаю, как сложилась его дальнейшая судьба, но на момент написания заметок (в 2007 году) он жил в доме престарелых в Монако. (Судя по информации, найденной в Сети, последние 10 лет работал управляющим виллы в Монако.)
Баку. Город моей памяти
Есть запахи, которые возвращают человека назад, в такие годы, когда мир казался огромным, но вмещался в один двор, одну лестницу, одну шумную компанию соседей. Стоит только почувствовать знакомый аромат духов или тёплый воздух утреннего Баку из детства — и будто снова становишься ребёнком, бегущим по улице Ширшова с зажатым в кулаке мешочком мелочи. Эта история — о таких воспоминаниях. О том, как в тесных дворах рождались маленькие подвиги, как дети учили себя взрослению и как один подарок стал целым приключением.
Улица Ширшова, где жил автор, — бывшая Водовозная, находилась за собором Александра Невского и была известна всему дореволюционному Баку.
До появления системы водоснабжения эта улица играла ключевую роль для всего городского населения, так как именно здесь, из колодцев, пробитых через Чемберекендскую скальную породу, добывали питьевую воду, которую затем доставляли в город в бочках. Это обстоятельство послужило основанием для её первоначального наименования – Водовозная.
В период существования Азербайджанской Демократической Республики на данной улице, в здании, известном как "Дом Митрофанова", размещалось французское дипломатическое представительство.
Наш Бакинский двор и его обитатели
Аптека открывалась строго в девять, и в этот час мы — я и мои младшие брат с сестрой — уже стояли у её двери, притоптывая от волнения. В кармане у меня звенел тканевый мешочек с драгоценной мелочью — девять рублей «старыми» деньгами. Столько стоил флакон одеколона «Эллада», который мы после долгих споров решили купить маме.
Мы собирали их почти партизанскими методами, чтобы купить маме подарок ко дню рождения, который у неё совпадал с праздником всех женщин — 8 марта. (Хотя теперь-то ясно: тайна была известна всему нашему шумному двору.)
Таких дворов в Баку тогда было множество: одноэтажные, тесно застроенные, с жильцами, связанными общими кухнями, праздниками и секретами.
Жилища эти сдавались внаём, принося, по-видимому, неплохой доход владельцам, так как для наших хозяев самым уважаемым человеком был финансовый инспектор. Он приходил регулярно, пугая детей своим большим, чёрным, плоским портфелем с двумя замками, и уходил всегда довольный после непродолжительной беседы за закрытой дверью.
Наш двор состоял из пяти семей. В дальнем углу жила старая еврейка с дочерью-портнихой. Женщина эта крепко впечаталась в память тем, как весной 1953 года, услышав о смерти Сталина, горько плакала — и я, не понимая, но чувствуя её страх, плакал рядом.
Возле них располагались хозяева двора — муж и жена с двумя детьми. Рядом жила семейная пара, которую весь двор звал Пат и Паташон: могучая жена-азербайджанка и тщедушный муж, увлекавшийся травкой. Он часто поднимал руку на жену, но та, скорее изображая драму, чем страдая, выбегала во двор искать сочувствия — подтверждая всем своим видом, что мужчина в доме всё-таки он. После этого сразу воцарялся мир.
Особняком стояла двухэтажная постройка с деревянной лестницей и огромным виноградником, который летом закрывал двор от солнца зелёным шатром. Для этого над двором была сколочена деревянная клетка, и лоза лежала на ней как огромная змея. На первом этаже жила армянская семья. Муж, Артюша, токарь с машиностроительного завода Монтина, по вечерам демонстрировал мальчишкам богатырскую силу. А так как наша улица Ширшова, бывшая Водовозная, была всего в пятнадцать домов, то эти представления часто устраивались для всех ребят, но уже с участием другого силача — соседа напротив, Араза. Мой отец, вслед за ними, показывал свою молодецкую хватку, и двор превращался в импровизированный цирк.
Мы жили на втором этаже. Открытая веранда, застеклённая прихожая, одна большая комната и минимум удобств. В одном углу возвышался трёхстворчатый шкаф с большим зеркалом, вплотную к нему была придвинута двуспальная кровать с упругой металлической сеткой. Мы использовали её как цирковую арену, а четыре никелированных шара на спинках кровати заменяли нам кривые зеркала комнаты смеха.
В противоположном углу стоял топчан, покрытый старым ковром. На топчане спала сестра, рядом — в деревянной кроватке — брат, а я, как старший сын, спал на полу, на шерстяном матраце.
Туалет — во дворе, ванны нет, воду берём из общего крана. Но при всём этом именно здесь праздновались и Новруз-байрам, и Пасхи, и еврейские праздники. Люди делились пахлавой, куличами, мацой, и в каждом доме находилось место для чужой радости или чужого горя. Когда умерла старая еврейка, весь двор помянул её большим столом с пловом и чаркой водки.
Брат, цыплёнок, кролик и судьба девяти рублей
Проблема с подарком была одна: у нас было всего двадцать копеек — на школьный завтрак. Мы с сестрой покупали одну булочку, делили её пополам и копили копейка к копейке. Но расчёты показывали: нужной суммы всё равно не набирается.
А затем свою роль сыграл наш младший брат — аккуратный, упрямый, серьезный, словно маленький старичок в пять лет. Перед сном он проверял, всё ли закрыто, каждый вечер желал всем спокойной ночи и требовал обязательного ответа. К телефону подбегал первым, допрашивал звонящего, а уж потом передавал трубку родителям. Его всегда баловали как младшего.
Иногда на нашей улице появлялась тележка с осетриной и осликом. Брат бросался к ней с восторгом и каждый раз требовал купить ему ослика. Уговоры не действовали, слёзы катились рекой. В итоге отец предложил «замену» и купил цыплёнка. Но брат, устроив тому ночлег под железным корытом, нечаянно погубил малыша — под корытом недавно лежало средство от клопов.
Плач стоял такой, что отец тут же достал кролика — маленького, серого. Но и тут всё пошло не по плану: брат, решив создать идеальные условия, положил в коробку виноградные листья и сунул её под кровать. За ночь кролик обгрыз мамины новые дорогие босоножки из бордовой замши — долгожданную покупку за девятьсот рублей.
Судьба кролика была предрешена. Его забрала мамина племянница — студентка мединститута — якобы показать профессору. Через несколько дней она вернулась и, собрав нас троих, торжественно сообщила:
— Профессор благодарит вас как «помощников науки» и награждает пятью рублями.
Так у нас появилась недостающая сумма. Мы стояли молча — жалели кролика, но радовались своей неожиданной удаче. Брат продолжал ныть требуя ослика.
Подарок
Когда на башне Баксовета пробило девять, аптека распахнула двери, и мы ворвались внутрь. Купили «Элладу», попросили красивую упаковку, и добродушная продавщица выбрала самый белый лист бумаги.
Мы помчались через садик Ахундова домой.
Ворвавшись в комнату, бросились поздравлять маму — и обнаружили тётю Судабу. У мамы было три сестры и четыре брата; тётя, самая небогатая, но самая гостеприимная, жила с тихим мужем-учителем и четырьмя детьми в двух комнатах. Мы часто у неё бывали. Да и готовила она потрясающую долму с бараньим курдюком.
Мы растерялись: подарок-то был маме! А мама, заметив наше смятение, подсказала: поздравить тётю.
Мы вручили ей «Элладу», стараясь выглядеть довольными, хотя внутри всё сжималось. Тётя распаковала подарок, тепло похвалив нас, а уходя, позвала к воротам и достала из сумки свёрток:
— Я пришла поздравить вашу маму. Но теперь это сделаете вы.
Она сунула свёрток мне в руки и ушла. Мы долго смотрели ей вслед, а потом побежали домой и наконец поздравили маму.
Когда мама развернула свёрток, мы ахнули. В руках у неё была красная коробка с Кремлём и жёлтой кисточкой — её любимые духи «Красная Москва».