Когда Артём увидел её лицо сквозь грязное больничное окно, сердце ушло в пятки. Старуха лежала на каталке, укутанная чужими одеялами, и её запавшие глаза смотрели в пустоту. Он узнал бы этот взгляд из тысячи — холодный, оценивающий, полный презрения. Тот самый взгляд, что тридцать лет назад выжигал на его детской коже клеймо «неудачника».
— Алла Григорьевна? — прошептал он, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки.
Эта история разорвала 2 млн сердец! 💔 Хотите СЛУШАТЬ такие рассказы с профессиональной озвучкой? Переходите в мой Телеграм-канал! Там каждый день новые истории из жизни с голосом и эмоциями. Читать – хорошо, слушать – ВАУ! 🎧 Жми → https://t.me/skidon2024 Лайк и вы красавчики! 🚀 Продолжаем...
Но сначала была совсем другая история. История, которая началась в душном сентябрьском классе, пропахшем мелом и чужими надеждами.
Алла Григорьевна выбрала профессию учителя не по любви к детям. «Учителей всегда уважают», — твердила её мать, вытирая руки о застиранный фартук. И Алла поверила. Поверила, что диплом педагогического — это билет в жизнь, где тебя будут ценить, слушать, боготворить.
Подписывайтесь в МАХ https://max.ru/yogadlyamozga
В их городке выбор был невелик: фабрика, больница или школа. Алла не хотела стоять у станка и не выносила вида крови. Оставалась школа.
Замуж вышла поздно, в тридцать восемь, за инженера с заводского НИИ. Родила дочку Светлану и решила — хватит. Одного ребёнка достаточно, чтобы считаться полноценной женщиной. Муж не возражал: он вообще мало что говорил, предпочитая прятаться за газетой и рюмкой коньяка по вечерам.
Алла Григорьевна любила власть. Ту маленькую, но абсолютную власть, что даёт учителю его класс. Тридцать пар глаз, следящих за каждым твоим движением. Тридцать душ, которые можно лепить, как глину. Возвышать или унижать — одним словом, одной оценкой в дневнике.
И был среди этих тридцати один мальчик, который раздражал её больше всех.
Артём Савельев сидел за последней партой у окна и смотрел на мир, словно видел его насквозь. В его глазах была какая-то недетская серьёзность, граничащая с грустью. Может, именно это и бесило Аллу Григорьевну больше всего.
Он приходил в школу в стоптанных кроссовках и выцветших джинсах. Его рубашки всегда были чистыми, но застиранными до прозрачности. Мать гладила их так старательно, что ткань блестела на сгибах локтей.
— Савельев, к доске! — Алла Григорьевна любила вызывать его неожиданно, наслаждаясь тем, как он вздрагивает.
Артём помогал матери с утра до вечера. Пока она работала на текстильной фабрике в две смены, он успевал сделать уроки, приготовить обед и присмотреть за отцом.
Отец лежал в комнате на продавленном диване и смотрел в потолок. Инвалидность второй группы после травмы на заводе — и жизнь словно кончилась в сорок лет. Он почти не разговаривал, только кивал, когда Артём приносил ему чай и бутерброды.
— Пап, я в школу, — говорил мальчик каждое утро.
Отец поворачивал голову и слабо улыбался. В этой улыбке было всё: любовь, вина, безысходность.
Мать возвращалась поздно, пахнущая машинным маслом и усталостью. После фабрики она ещё убиралась в продуктовом магазине — за три тысячи в месяц, наличными, без всяких договоров. Деньги нужны были позарез: на лекарства отцу, на коммуналку, на еду.
Артём мечтал о богатстве. Не о яхтах и машинах — об этом мечтают те, кто не знает настоящей нужды. Он мечтал о том, чтобы мама не плакала по ночам на кухне, зажав рот ладонью. Чтобы отец смог сделать нормальную операцию, а не лежал годами с болью в спине. Чтобы у него самого были новые кроссовки, не те, что старший брат соседки отдал «на вырост».
В первом классе он сел за парту и увидел девочку с огромными белыми бантами. Она сидела одна, гордо подняв подбородок, и ни на кого не смотрела. Платье у неё было как из журнала, туфельки лаковые, а в пенале лежали фломастеры всех цветов радуги.
— Привет, я Артём, — попробовал он.
Девочка скользнула по нему взглядом и отвернулась. Артём пожал плечами и достал свои три карандаша — красный, синий и простой.
Остальные дети в классе были знакомые, с их двора и соседних домов. Они играли вместе в футбол на пыльной площадке, строили штаб в заброшенном гараже, воровали яблоки у тёти Нюры.
Но та девочка с бантами оставалась загадкой. Её звали Вероника.
Когда Артём перешёл в третий класс, отец умер.
Это случилось в ноябре, когда за окнами уже лежал серый промёрзший снег. Артём вернулся из школы и увидел «скорую» у подъезда. Он побежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, но опоздал.
Мать сидела на полу в коридоре, обхватив колени руками, и качалась из стороны в сторону. Она не плакала — просто качалась, как маятник старых часов.
— Мам, — позвал Артём.
Она подняла на него глаза, и он увидел в них пустоту. Такую же, как в глазах отца последние годы.
Похороны съели все накопления. Мать продала золотые серёжки, которые ей подарила бабушка на свадьбу. Артём отдал свою копилку — там было две тысячи триста рублей, накопленные за три года из подарков родственников.
После похорон жизнь стала ещё тяжелее. Пенсия по потере кормильца была смешной — хватало только на хлеб и коммуналку. Мать стала работать ещё больше: фабрика, магазин, а по выходным ещё и мыла подъезды в соседнем доме.
Артём устроился на шиномонтаж. В тринадцать лет. Хозяин, дядя Витя с пивным животом и добрыми глазами, сначала отказывался, но потом сдался.
— Ладно, пацан. Приходи по субботам. Инструмент подавать будешь, полы мыть. Триста рублей за день. Только матери скажи, что у меня всё официально, а то она меня убьёт.
Артём кивнул, хотя знал, что ничего официального там не было. Триста рублей — это была манна небесная. На эти деньги можно было купить нормальной колбасы, не сосисок из магазина уценки.
В школе стало сложнее. Он засыпал на уроках, получал двойки за невыполненные домашние задания. Алла Григорьевна наблюдала за его падением с плохо скрытым удовлетворением.
— Савельев, опять не выучил? — она цокала языком, как будто разочарована, но в её глазах плясали огоньки торжества. — Вот и катишься вниз, голубчик. Так все ваши катятся.
«Ваши» — она всегда говорила именно так. Ваши. Как будто бедность была заразной болезнью, передающейся по наследству.
Всё изменилось в пятом классе. На уроке русского языка Алла Григорьевна задала сочинение «Кем я хочу стать».
Артём написал честно. Что хочет быть богатым. Не космонавтом, не учителем, не пожарным — богатым. Что хочет помочь матери, чтобы она не горбатилась на трёх работах. Что хочет иметь возможность лечить людей, покупать им лекарства, строить больницы.
Алла Григорьевна прочитала его сочинение вслух. Всему классу.
— «Хочу быть богатым», — она смаковала каждое слово, растягивая гласные. — Вот как, Савельев! Не учёным, не врачом, а именно богатым. Какая благородная цель!
Класс засмеялся. Кто-то неуверенно, кто-то громко и радостно — всегда найдутся те, кто рад чужому унижению.
— И больницы будешь строить! — продолжала Алла Григорьевна, делая паузы для смеха. — Ты хоть понимаешь, сколько нужно денег на больницу? Ты, который не может себе новый рюкзак купить?
Артём сидел, впившись пальцами в край парты. Лицо горело, в горле стоял комок. Он не плакал — научился не плакать ещё когда отец умер. Слёзы не помогают. Они только делают тебя слабее.
— Мечтать не вредно, — закончила учительница, бросая тетрадь на его парту. — Но знаешь, чем отличаются мечты от реальности? Реальность — это ты, Савельев, с тройкой по русскому.
Тройка. Он написал искренне, из сердца, а получил тройку и публичное унижение в придачу.
В тот вечер Артём сидел на кухне, пока мать досматривала сериал в комнате. Перед ним лежала тетрадь с красной тройкой на обложке. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то меняется. Ломается и складывается заново, но уже в другой форме.
«Я докажу», — подумал он. — «Всем докажу. Особенно ей».
С того дня Артём начал учиться. По-настоящему. Он вставал в пять утра, делал уроки до школы.
Артём записался в библиотеку и брал учебники за старшие классы. Читал по ночам под одеялом с фонариком, чтобы не тревожить мать. Математика, физика, химия — он глотал знания, как воду после долгой жажды.
Алла Григорьевна заметила перемену. И это её разозлило.
— Савельев, к доске! — она вызывала его теперь каждый урок, пытаясь поймать на ошибке, доказать, что всё это случайность, временное явление.
Но Артём отвечал. Чётко, уверенно, без запинки. Он решал задачи, которые она давала сильным ученикам. Писал диктанты без единой ошибки. Учил стихи наизусть — не только заданные, но и дополнительные.
— Списал, да? — прищурилась однажды Алла Григорьевна, глядя на его контрольную по математике. — Признавайся, у кого списал?
— Я не списывал, — ровно ответил Артём.
— Не списывал, говоришь? — она подошла ближе, нависая над его партой. — А откуда у такого, как ты, могут быть мозги? Мать — уборщица, отец был... ну, в общем, был. Гены, Савельев, не обманешь. Яблоко от яблони.
Класс затих. Даже те, кто обычно посмеивался над Артёмом, почувствовали — учительница перешла черту.
— Вы не имеете права так говорить.
Голос прозвучал тихо, но все услышали. Вероника встала из-за парты. Та самая девочка с бантами, которая пять лет ни с кем не общалась.
Алла Григорьевна обернулась, и её лицо вытянулось.
— Лебедева, я с тобой не разговариваю. Садись.
— Нет, — Вероника шагнула в проход между партами. — Вы оскорбляете Артёма и его семью. Это недопустимо. Я скажу отцу.
При слове «отец» что-то дрогнуло в лице учительницы. Все знали, кто отец Вероники — Михаил Лебедев, владелец крупнейшего завода в городе, депутат городской думы, человек, с которым здоровались все — от мэра до бабушек у подъезда.
— Ты... ты неправильно поняла, Вероника, — голос Аллы Григорьевны стал мягче, почти ласковым. — Я просто хотела...
— Я всё правильно поняла, — отрезала девочка. — И я всё слышала. Все эти годы слышала.
Она взяла свой рюкзак и подошла к Артёму.
— Пойдём. Урок всё равно закончился.
Звонок ещё не прозвенел, но никто не посмел возразить. Они вышли из класса под ошеломлённые взгляды одноклассников и побелевшее лицо Аллы Григорьевны.
На следующий день к директору школы приехал Михаил Лебедев. Он провёл в кабинете двадцать минут. Ещё десять минут директор разговаривал с Аллой Григорьевной за закрытой дверью.
После этого разговора учительница больше не трогала Артёма. Она вызывала его к доске, ставила оценки, но делала это механически, без прежнего яда. Её взгляд скользил мимо него, как будто мальчик стал невидимым.
— Спасибо, — сказал Артём Веронике на перемене.
Она пожала плечами.
— Я просто не могла больше это слушать. Она... она злая. Не знаю, что с ней случилось в жизни, но она вымещает это на детях.
— Почему ты молчала раньше?
Вероника посмотрела в окно, где за стеклом кружили первые снежинки.
— Боялась. Знаешь, каково это — быть дочерью того, кого все боятся? Со мной никто не хотел дружить. Думали, что я заносчивая. Или что я ябеда, которая пожалуется папе. Мне было проще молчать.
Артём кивнул. Он понимал.
Вероника оказалась совсем не такой, какой казалась. Под маской холодной недотроги пряталась умная, смешная девчонка, которая читала фантастику, обожала рисовать и терпеть не могла, когда с ней носились как с хрустальной вазой.
Они делали уроки вместе — иногда у неё дома, в огромном коттедже на краю города, иногда на лавочке в парке, когда погода позволяла. Вероника никогда не приходила к Артёму — он не приглашал, и она понимала почему.
— Знаешь, что самое обидное? — как-то сказала она, жуя карандаш над задачкой по физике. — Все думают, что мне всё легко даётся. Денег полно, значит, и жизнь простая. А они не видят, как отец приходит домой в два ночи. Как мама глотает таблетки от давления. Как я засыпаю одна в этом огромном доме, потому что родителей никогда нет.
Артём промолчал. Он понимал, что у каждого своя боль. Его не стало меньше от того, что у Вероники тоже было тяжело. Просто по-другому.
Одиннадцатый класс пролетел в подготовке к экзаменам. Артём поступал в политехнический институт, на автомобильный факультет. Не потому что бредил машинами — потому что там была бюджетная основа и реальная возможность найти работу после.
Вероника уезжала в Москву, в экономический. Потом — по обмену в Америку. Её отец всё уже решил, построил карьерную лестницу на двадцать лет вперёд.
— Напишешь? — спросила она в последний день перед отъездом.
— Конечно, — Артём обнял её по-братски, чувствуя, как что-то обрывается внутри.
Они были друзьями. Только друзьями. Но расставание всё равно было больно.
В институте Артём учился хорошо. Не отлично — на красный диплом времени не хватало, потому что он подрабатывал где только мог. Официант в кафе, грузчик на складе, курьер в рекламном агентстве. Матери он высылал половину заработка, вторая половина шла на общежитие и еду.
Ночами, когда соседи по комнате храпели на соседних койках, он читал книги по бизнесу. «Богатый папа, бедный папа», «Думай и богатей», «От нуля до единицы» — стопка росла на тумбочке, вызывая насмешки сокурсников.
— Савельев решил стать миллионером! — подкалывали они. — Ты бы лучше Машке из 302-й комнаты внимание уделил, она на тебя глаз положила.
Но Артём не отвлекался. У него был план. Чёткий, выверенный, рассчитанный на годы вперёд.
После института он не вернулся домой. Маленький городок с одним заводом и умирающей фабрикой — это не место для амбиций. Он остался в областном центре, устроился менеджером в автосалон.
Через два года открыл своё дело — небольшой сервис. Через пять лет — сеть сервисов в трёх городах. Через восемь — дилерский центр и партнёрство с крупным автомобильным брендом.
Он звонил матери каждую неделю, высылал деньги, приезжал на день рождения и Новый год. Просил переехать к нему, снимал квартиру, обставлял мебелью.
— Не надо, сынок, — говорила мать. — Я здесь выросла, здесь твой отец похоронен. Здесь моя жизнь. Ты живи своей.
В тридцать лет Артём был успешным бизнесменом, владельцем компании с оборотом в сотни миллионов. Он носил костюмы от хороших портных, ездил на внедорожнике, жил в квартире с панорамными окнами.
И был абсолютно несчастен.
Жена Кристина — модель, красавица с обложки, длинные ноги и пустые глаза — подала на развод, обвинив его в том, что он «женат на работе». Суд, адвокаты, раздел имущества — всё это высасывало не деньги, а душу.
— Может, она права, — сказал он как-то своему юристу. — Может, я действительно ни на что другое не способен.
Юрист пожал плечами, отправляя очередное письмо в суд.
В тот год Артём впервые за пять лет решил встретить Новый год дома. У матери.
Городок не изменился. Те же серые панельки, та же облупленная краска на подъездах, те же бабушки на лавочках, укутанные в платки и пуховики. Только лиц почти не осталось знакомых — кто умер, кто уехал, как и Артём.
Мать встретила его на пороге, утирая руки о фартук. Поседела, постарела, но глаза всё те же — добрые, уставшие, любящие.
— Сынок! — она прижала его к себе так крепко, словно боялась, что он исчезнет. — Как же я соскучилась! Проходи, проходи, я курицу запекла, твою любимую. И салатов наделала.
Квартира пахла домом. Борщом, свежей выпечкой, тем самым запахом детства, который никакие дорогие духи не заменят.
— Мам, ты чего так расстаралась? — Артём стянул куртку, оглядывая стол, ломящийся от закусок.
— А как же! Сын приехал! — она суетилась, поправляя салфетки. — Кстати, знаешь, Вероника тоже приехала. Из Америки. Говорят, насовсем, может быть.
Сердце Артёма дёрнулось. Он не виделся с Вероникой лет десять. Переписывались редко — она строила карьеру в Штатах, он поднимал бизнес. Жизни разошлись, как параллельные прямые.
— Мы просто друзья, мам, — попытался он охладить её пыл, видя хитрые искорки в глазах.
— Да-да, друзья, — мать махнула рукой. — Я тоже с твоим отцом сначала дружила. А потом вон как вышло.
— Мам!
— Ладно-ладно, не злись. Просто эта твоя Кристина... — она поморщилась, словно лимон съела. — Красивая, конечно, не спорю. Но пустая. Как кукла. А Вероника — девочка умная, с головой. И она тебя всегда...
— Всё, тема закрыта, — Артём встал из-за стола. — Схожу прогуляюсь, а то с дороги затёк весь.
Мать улыбнулась в его спину, продолжая резать оливье.
Снег падал крупными хлопьями, оседая на плечах куртки. Артём шёл по знакомым дворам, где когда-то гонял мяч и строил крепости. Качели на детской площадке заржавели, горка накренилась. Всё стало меньше, чем в памяти.
Дом Лебедевых стоял на отшибе — двухэтажный коттедж за высоким забором. Свет горел в окнах второго этажа. Артём постоял, глядя на тёплый жёлтый квадрат, потом наклонился, слепил снежок и метко запустил в окно.
Стекло дрогнуло. Через минуту створка распахнулась, и в проёме появилась фигура.
— Савельев?! Ты?!
Вероника изменилась. Волосы короче, стрижка дорогая, уверенная улыбка успешного человека. Но глаза — те же самые, какими она смотрела на него в пятом классе, когда заступилась перед всем классом.
— Привет, Лебедева, — улыбнулся Артём. — Слышал, ты теперь крутой финансист из Нью-Йорка.
— А ты — автомобильный магнат, — она спустилась, закутавшись в плед. — Мама рассказывала. Гордится тобой.
Они стояли в снегопаде, и время словно повернуло вспять. Никаких достижений, никаких титулов — просто двое друзей, которые когда-то помогали друг другу с физикой.
— Кофе? — предложила Вероника.
— После Нового года, — Артём улыбнулся. — Мама заставит меня есть оливье трое суток. Но встретимся обязательно.
Она кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то большее, чем дружба. Но Артём не был готов это увидеть. Не сейчас. Развод ещё не завершился, раны ещё кровоточили.
Новогодняя ночь прошла за столом с матерью, старыми фотографиями и воспоминаниями. Артём смотрел на снимок — он, маленький, в руках у отца.
— Он гордился бы тобой, — тихо сказала мать.
— Знаю, мам. Знаю.
Вероника вернулась не просто так. Её отец тяжело заболел — онкология, четвёртая стадия. Врачи давали месяцы, может быть, полгода. Она бросила всё — карьеру в крупнейшем инвестиционном фонде, квартиру на Манхэттене, женихов, выстроившихся в очередь — и прилетела домой.
— Знаешь, что самое страшное? — говорила она Артёму за чашкой кофе в единственном приличном кафе городка. — Я столько лет строила эту жизнь. Училась, пахала, доказывала, что могу сама, без папиных связей. И вот теперь понимаю — всё это не важно. Совсем.
Артём слушал и узнавал в её словах себя. Ту же пустоту, что зияла в его собственной груди.
Они стали встречаться каждый день. Гуляли по заснеженному парку, где когда-то делали уроки на лавочке. Сидели в той самой библиотеке, где Артём брал учебники за старшие классы. Говорили обо всём и ни о чём.
И однажды, когда февральский ветер трепал её короткие волосы, Артём понял — он влюблён. Не так, как в Кристину, ослепительно и поверхностно. А глубоко, до дрожи в пальцах, до боли в груди.
— Останься, — сказал он.
— Куда? Здесь? — Вероника засмеялась, но в глазах плескалась надежда.
— Здесь, со мной, где угодно. Я открою здесь представительство компании. Мы...
Она поцеловала его, обрывая поток слов. Снег падал им на лица, таял на губах, и в этом поцелуе было всё — прощение, обещание, новое начало.
Свадьбу сыграли летом, скромно, в кругу близких. Отец Вероники, худой и седой, но всё ещё с живыми глазами, благословил их дрожащей рукой. Мать Артёма плакала от счастья, вытирая слёзы кружевным платком.
Вероника родила двойню — двух девочек, Софью и Алису. Бабушки сдружились, проводя дни напролёт у детских колясок, споря, на кого больше похожи малышки.
Артём открыл новый бизнес в родном городке — не автосервис, а современный офисный центр с коворкингами, конференц-залами. Город оживал медленно, но верно. Молодёжь перестала уезжать — появились рабочие места, перспективы.
— Ты же хотел строить больницы, — напомнила как-то Вероника, укладывая дочерей спать.
— Всё ещё хочу, — улыбнулся Артём. — Но сначала нужно дать людям возможность зарабатывать. А потом уже лечиться.
Она поцеловала его в висок. Они понимали друг друга без слов.
Новый офисный центр разместили в старом здании бывшего Дома культуры. Ремонт занял полгода. Когда рабочие вскрыли подвал, чтобы провести коммуникации, нашли её.
Старуха лежала на куче тряпья, скрученная калачиком. Рядом стояли пустые бутылки, валялись огрызки хлеба. Запах был такой, что рабочие вышли, давясь тошнотой.
— Босс, там бомжиха, — доложил прораб. — Живая вроде. Что делать?
Артём спустился в подвал. Луч фонарика выхватил из темноты изможденное лицо, всклокоченные седые волосы, руки в язвах и грязи.
— Подождите здесь, — он достал телефон, набрал скорую.
Старуха застонала, открывая мутные глаза. И Артём узнал эти глаза. Даже сквозь грязь, болезнь и годы — он узнал бы их из тысячи.
Холодные, оценивающие, полные презрения. Те самые, что когда-то выжигали на его детской душе клеймо неудачника.
— Алла... Григорьевна? — прошептал он, и мир качнулся.
Врач скорой помощи, молодой парень с небритым лицом, скривился, увидев старуху.
— Слушайте, это же бомжиха, — он брезгливо отступил. — Везите её в приют или куда там их везут. У нас скорая, а не социальная служба.
— Вы — врач, — Артём шагнул ближе, и в его голосе прозвучала сталь. — И вы обязаны оказать помощь любому человеку. Или мне позвонить в департамент здравоохранения?
Парень побледнел. Имя Савельева в городе знали все — не только как бизнесмена, но и как человека, который мог одним звонком решить любой вопрос.
— Хорошо, посмотрим, — пробормотал врач, натягивая перчатки.
Аллу Григорьевну увезли. Артём поехал следом на своей машине, не понимая сам, зачем. Месть? Любопытство? Или та самая детская боль, что всё ещё жила где-то глубоко внутри?
В больнице медсестра за стойкой даже не подняла головы.
— Бомжей мы не принимаем. Есть специализированные учреждения.
— Вы примете, — Артём положил на стойку визитку. — И вызовете дежурного врача. Сейчас.
Медсестра взглянула на визитку, и её лицо изменилось.
— Конечно, Артём Михайлович, сию минуту!
Дежурный врач, пожилая женщина с усталыми глазами, осмотрела Аллу Григорьевну и покачала головой.
— Истощение, воспаление лёгких, температура под сорок. Как она вообще жива? — она посмотрела на Артёма. — Вы её родственник?
— Нет, — он помедлил. — Просто... знакомая. Давно.
— Ей нужны лекарства, капельницы, уход. Список составлю. И одежда чистая, бельё. Всё выбросить придётся, что на ней.
Артём кивнул, записывая.
Он вернулся в офис, где сотрудники доделывали последние штрихи перед открытием. Бухгалтер, Ирина Петровна, бывшая учительница математики, удивлённо подняла брови, когда он объявил:
— Всем премия. К Новому году. По окладу.
— Артём Михайлович, но мы же планировали эти деньги на...
— Всем премия, — повторил он. — Без обсуждений.
Потом поехал в аптеку, закупил лекарства по списку. В торговом центре набрал одежды — халаты, тапочки, нижнее бельё. Консультантша смотрела на него странно: крупный мужчина в дорогом пальто выбирает бабушкины кофточки.
Вечером он снова приехал в больницу. Алла Григорьевна лежала под капельницей, чистая, в больничной пижаме. Лицо её осунулось, щёки провалились, но она была в сознании.
Когда Артём вошёл в палату, она повернула голову. Их глаза встретились.
— Савельев? — прохрипела она. — Это... ты?
— Я, Алла Григорьевна.
Молчание растянулось, как натянутая струна. Она смотрела на него, и в её взгляде не было прежнего презрения. Только стыд, боль и что-то похожее на ужас.
— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты... после всего...
Она рассказала. Медленно, с паузами, когда не хватало дыхания. Как муж умер пятнадцать лет назад от инфаркта. Как дочь Светлана вышла замуж за иностранца и уехала в Германию. Как сначала звонила, присылала деньги, а потом звонки стали реже, реже, реже.
— Она попросила переоформить квартиру на неё, — глаза Аллы Григорьевны наполнились слезами. — Сказала, что так проще будет продать, когда меня не станет. Помочь мне деньгами. Я поверила. Подписала все бумаги.
Артём слушал, и что-то сжималось в груди.
Подписывайтесь в МАХ https://max.ru/yogadlyamozga
— А через месяц квартиру продали. Светлана сказала, что деньги нужны на операцию мужу. Что потом вернёт, устроит меня в хороший дом престарелых. — Старуха всхлипнула. — Она не вернулась. Телефон поменяла. Я осталась на улице. Без документов — они сгорели, когда меня из квартиры выселили новые хозяева. Без пенсии. Без ничего.
— Сколько вы... на улице?
— Три года. Или четыре. Я уже не помню.
Артём закрыл глаза. Вот она, карма. Вот он, круг. Учительница, которая унижала детей, брошенная собственным ребёнком. Жизнь сама наказала её страшнее, чем он мог бы когда-либо придумать.
— Я заслужила, — тихо сказала Алла Григорьевна. — Я знаю. Я была жестокой. Злой. Я вымещала на детях свою... неудовлетворённость. Свою никчёмность. Прости меня, Савельев. Я не прошу помощи. Просто... прости.
Она плакала. Тихо, жалко, как плачут люди, у которых больше ничего не осталось.
Артём встал.
— Поправляйтесь, Алла Григорьевна. Всё будет хорошо.
Он вышел в коридор и позвонил Веронике.
📖➡️🎧 СТОП! Не уходи! Хочешь СЛУШАТЬ такие истории вместо чтения? В Телеграме каждый рассказ с голосом диктора! Как аудиоспектакль! Удобно в дороге, дома, везде. Переходи → https://t.me/skidon2024 🚀 Лайк, если история зашла! Увидимся (точнее, услышимся!) в Телеграм! 💙