В полутьме гостиной свет экрана телефона выхватывал из мрака контуры дорогого кожаного кресла, стеллаж с книгами, которые я не читал, но которые хорошо смотрелись. Я листал ленту, чувствуя тупую усталость в костях, хотя был всего лишь десятый час. Успешный день, успешная жизнь. И абсолютно пустая.
И тут я увидел её.
В друзьях у Сергея. Моего друга, с которым когда-то пили дешёвое пиво в общаге, а теперь изредка пересекались на презентациях. Он выложил альбом со свадьбы какого-то общего знакомого. И там была она. Не невеста. Гостья. Снятая чуть в стороне, с бокалом в руке, с полуулыбкой, обращённой куда-то мимо объектива. Лицо — не современный штамп, а что-то из старых, плохо охраняемых музеев. Холодный мрамор, оживший на мгновение. Имя — Алиса, как я выяснил позже.
Внутри что-то ёкнуло, знакомое и подлое. Мысль сработала чётко, как механизм: «Осторожно. У Сергея в друзьях — либо коллеги, либо жёны коллег. Спроси».
Я набрал сообщение Сергею: «Привет. Как дела?» Собирался плавно подвести к вопросу. Но тут пришло уведомление — ответный лайк под моей старой фотографией с верховой прогулки. От неё. Алисы. Сердце глупо стукнуло. Я отменил написанное Сергею и вместо этого отправил ей запрос в друзья. Мгновенная капитуляция. «Мужская солидарность? — усмехнулся я сам себе. — Да её не существует. Существует только удобный миф для тех, у кого не хватает наглости или возможностей».
Она приняла заявку утром. Завязалась переписка. Не пошлая, нет. Остроумная, с налётом усталой иронии, которая бывает у очень красивых женщин, которым уже наскучило просто быть красивыми. Она шутила про работу (маркетинг в какой-то средней фирме), про пробки, про абсурдность жизни. Я отвечал в том же духе, демонстрируя лёгкость, которую выстрадал годами упорного труда. Я мог бы в любой момент позвонить Сергею и спросить: «Слушай, а Алиса — кто? Всё в порядке?» Но зачем? Я боялся услышать: «Да это жена Лёхи, моего начальника отдела. Хорошая женщина». Это разрушило бы хрупкую иллюзию игры. А я уже вошёл во вкус.
Она приехала через две недели. «Завезла документы в офис рядом, — писала она. — Скучаю по нормальному кофе. Не прогонишь, если заскочу?» Мой ЖК «Ампир» был не «рядом», он был в другом конце города. Я понял намёк. И оценил наглость.
Она вошла в мою стерильную вселенную, как метеорит. Сняла мокрое пальто, оставив капли на идеальном полированном полу прихожей. Её смех, чуть хрипловатый, звенел в акустике пустого пространства, как брошенный в колодец камень.
– Боже, – оглядела она гостиную с высокими потолками. – Как в музее современного искусства. Ты здесь не боишься чихнуть громко? Испортишь композицию.
– Привык, – брякнул я, наливая вино. – Порядок — это отсутствие неожиданностей. А я неожиданностей не люблю.
– Скучновато, – сказала она просто, приняв бокал. Её пальцы коснулись моих. Игра началась.
Я не стал церемониться. Она, кажется, тоже. Всё было стремительно, голодно, почти зло. Как будто мы оба мстили кому-то через тела друг друга. И вот, в полутьме моей спальни, когда дыхание выровнялось, я позволил себе рассмотреть то, чего не замечал в пылу. Лёгкие растяжки на бёдрах, как серебряные нити. Мягкий животик. И шрам. Аккуратный, горизонтальный, чуть ниже линии бикини. Знак воина, прошедшего через самое первобытное из сражений.
Я провёл подушечкой большого пальца по шраму. Кожа там была другой — более тонкой, нечувствительной.
– Это тебе Катей досталось? – спросил я, называя имя дочки, которое мельком упоминалось в переписке.
Она вздрогнула, как от прикосновения льда.
– Да, – выдохнула она, не открывая глаз. – Экстренное кесарево. Три года назад. Я чуть не умерла, если интересно.
– А муж где был? – вопрос прозвучал грубее, чем я хотел.
– Где был? – она горько усмехнулась, поворачиваясь ко мне. Её глаза в полумраке казались огромными. – Держал меня за руку и говорил, что всё будет хорошо. А потом… Потом что-то сломалось. Как будто он отдал мне всю свою нежность там, в больнице, и ему больше нечего было дать. Остались только требования. Контроль. Вечные упрёки, что я плохая мать, что не смотрю на него так, как раньше.
История лилась, отполированная, вероятно, многократным рассказом подругам или самой себе. Звучала правдоподобно. Слишком. В ней не было живых, рваных краёв, только гладкая поверхность жертвы.
– Зачем ты с ним тогда? – спросил я, уже зная ответ.
– Дочь. Квартира его. Деньги. Страх. Выбери что-нибудь, – она пожала голыми плечами. – Не все такие сильные и независимые, как ты.
В этом был тонкий яд лести. И я его проглотил.
Я не порвал с ней. Это была мимолётная слабина, окрашенная в цвета спасительства. Я, победитель, покоритель вершин финансовых и бытовых, стану утешением прекрасной дамы в беде. Патологический романтизм идиота.
Идиотизм стал проявляться недели через две. После третьего или четвёртого её визита.
Мы сидели на моём диване, она — с ногами, поджатыми под себя, что всегда вызывало во мне тихое раздражение (портит кожу).
– Знаешь, – сказала она задумчиво, глядя на дождь за окном. – Катюша обожает такие высокие окна. Говорит, что на небо смотреть можно. У нас в хрущёвке окна как бойницы.
Я промолчал, делая вид, что читаю новости на планшете.
– И садик тут какой… – продолжала она мечтательно. – «Лукоморье». Самый лучший в районе. У нас в очереди стоим с рождения.
– Тебе повезло с районом, – бросил я, не отрываясь от экрана.
– Мне? – она мягко уколола. – Или тебе?
Ещё через неделю она впервые заговорила открыто.
– Здесь так просторно. У тебя два санузла. Это же роскошь. У нас один, и утром очередь, как в мавзолей.
– Наводить порядок тут — одно удовольствие. Всё на своих местах. Хотя… – она прошлась пальцем по полке, оставив след на безупречной поверхности. – Не хватает жизни. Картинки детской, например. Или цветка на столе.
Я не выдержал.
– Алис, у меня всё идеально. Я ненавижу хаос. Женская рука, о которой ты говоришь, обычно тянет за собой тонны хлама: пластиковые игрушки под ногами, волосы в раковине, старые журналы, которые «жалко выбросить». Мне это не нужно.
Она посмотрела на меня с странной улыбкой.
– Ты говоришь, как будто жизнь — это хлам.
Разговор повис в воздухе, густой и неприятный.
Кульминацией стала сцена в автосервисе. Я ждал замены масла, она писала мне.
«Катя сегодня спросила, есть ли у мамы друг. Я растерялась».
Мои пальцы зависли над клавиатурой. Предупреждение било в набат. Я набрал номер Сергея. Тот ответил с шумом офиса на фоне.
– Серёга, привет. Слушай, ты давно видел Алису? Ту, что в твоих друзьях?
– Алису? – в голосе Сергея послышалась настороженность. – Ну… Видел пару месяцев назад. А что?
– Да так. Познакомились случайно. Показалась… несчастной какой-то.
Наступила пауза.Длинная.
– Слушай, Андрей, – голос Сергея стал тише, деловым. – Она жена Лёхи Николаева. Того самого, с чьей подачи мы тот контракт в прошлом году выиграли. Лёха… он жёсткий мужик. И ревнивый, как чёрт. С ней, говорят, не всё просто после родов. Но лезть в это… Сам понимаешь.
– Понял, – буркнул я. – Спасибо.
Я положил трубку. Предупреждение прозвучало. Яснее некуда. И я его проигнорировал. Потому что вечером у меня уже были билеты в театр. И потому что мысль, что я «отнимаю» жену у какого-то «жёсткого мужика» Лёхи, добавляла адреналина в и без того острые ощущения.
Но игра становилась слишком опасной. Она начала говорить о будущем так, как будто оно уже решено.
– Если бы мы жили вместе, я бы сделала эту комнату детской, – сказала она как-то, стоя на пороге моего кабинета. – Здесь солнце с утра.
– Я познакомлю тебя с Катей. Она очень ласковая. Ты ей понравишься.
Я не выдержал.
– Алис, стоп. О какой совместной жизни речь? У тебя муж. Ребёнок. У меня — моя жизнь. Та, которая мне нравится.
Она замерла.Лицо её стало гладким, как маска.
– Ты хочешь, чтобы я вернулась к нему? В ад? После всего, что было между нами?
– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – соврал я банальностью.
– Я счастлива только с тобой! – её голос сорвался на шёпот, полный настоящей, животной паники. Она ухватилась за мою руку, ногти впились в кожу. – Не бросай меня! Я люблю тебя! Ты не представляешь, что он со мной делает… словами, взглядами… Я задохнусь!
И в её глазах стоял такой страх, неприкрытый ужас, что моя защитная скорлупа дала трещину. Я, рациональный, циничный, испугался за неё. И прижал её к себе, бормоча утешения. Спасовал. Это было слабо. И глупо.
После этого она будто сбросила маску. Её просьбы стали ультиматумами.
– Мне нужно переночевать с Катей у тебя в среду. У нас в доме трубы меняют, не будет воды.
– Ты должен встретиться с моей подругой-юристом. Надо обсудить, как забрать Катю в случае чего.
А потом был финальный акт. Мы поссорились из-за какой-то ерунды — она переставила вазу на моём столе. Я взорвался, кричал о границах, о том, что это моё пространство.
Она слушала молча,а потом сказала ровным, ледяным тоном:
– Я беременна. От тебя. И я её рожу. Что теперь, Андрей? Будешь кричать на беременную женщину? Выгонишь на улицу?
Я посмотрел ей прямо в глаза. И увидел там не надежду, не страх, а холодный расчёт. Блеф. Плохо разыгранный, отчаянный блеф загнанного в угол зверя.
Внутри всё опустело. Гнев, жалость, страсть — всё испарилось. Осталась только усталость и омерзение. Ко всей этой ситуации. К ней. К себе.
– Поздравляю, – произнёс я без интонации. – Это твоё решение. И твои проблемы. С Лёхой, с жизнью, с чем угодно. Я в этом участвовать не буду.
Она швырнула в меня свою чашку. Она разбилась о стену в сантиметре от моей головы, оставив коричневое пятно на светлых обоях.
– Ты тварь! Ты использовал меня! Ты такой же, как он! Только слабее! Ты боишься жизни, как огня!
Она кричала ещё минут десять, рыдала, потом замолчала. Вытерла лицо, с неожиданным достоинством надела пальто.
– Просто ответь, – сказала она уже у двери, не оборачиваясь. – Ты хотя бы раз подумал о нас? О том, чтобы быть вместе?
Я честно подумал. О её дочери в моей идеальной квартире. Об игрушках в гостиной. О звонках её мужа. О взглядах соседей. О своей нарушенной, выстраданной тишине.
– Нет, – сказал я. – Ни разу.
Дверь закрылась тише, чем я ожидал. Утром я вызвал клининговую службу, чтобы отмыли пятно от чая. Потом сменил номер SIM-карты. Заблокировал её везде. Отправил в чёрный список её подругу-юриста, которая вдруг написала мне о «моральной ответственности».
Через неделю я встретил Сергея на деловом ужине.
– Как дела с той… Алисой? – осторожно спросил он за коньяком.
– Закончилось, – отрезал я. – Не стоило начинать.
Он кивнул, не стал лезть дальше. Мужская солидарность. Поздняя, бесполезная.
Я не получил урока. Я получил подтверждение. Мир — не про любовь и не про солидарность. Он про сделки. И я в своей сделке, где товаром были иллюзия страсти и ощущение собственной значимости, проиграл. Не потому что её муж был прав. И не потому что она была дьяволом во плоти. А потому что любая такая игра — это грязь. И ты, даже отмывая руки до скрипа, всё равно чувствуешь её под ногтями. Особенно в тишине своей безупречной, вымершей квартиры, когда за окном снова начинает стучать дождь.