Чужие ключи
Ольга застыла у окна, прижавшись лбом к холодному, запотевшему стеклу. За ним, в густых ноябрьских сумерках, мир тонул в бесконечной серой мороси. Дождь полосовал асфальт, размывал очертания панельных многоэтажек спального района, превращая их в унылые, нахохлившиеся глыбы.
Пять лет они с Сергеем жили здесь, в этой тесной «однушке», пропитанной запахом чужой старости и безысходности. Пять лет они отдавали львиную долю заработка хозяйке — сухопарой, желчной старухе с поджатыми губами, которая являлась первого числа каждого месяца, точно вестник рока, и неизменно заводила тягучую песнь о росте тарифов и дорожающем хлебе.
Ольга сводила бесконечные таблицы в душной конторе, Сергей торговал строительными смесями. Жили они не то чтобы впроголодь, но мечта о собственном угле, о стенах, в которые можно вбить гвоздь без спроса, таяла с каждым скачком цен на недвижимость, подобно мартовскому снегу.
— Может быть, ипотека? — однажды робко обронила Ольга за ужином, бездумно гоняя вилкой по тарелке остывший вермишель.
Сергей лишь брезгливо поморщился, отламывая кусок хлеба:
— С нашими-то доходами, Оля? Это же петля на шее. Кабала до седых волос. Нет, душа моя, тут надобно мыслить иначе.
Но это спасительное «иначе» никак не желало рождаться в его голове.
Родители Ольги, Нина Петровна и Илья Ильич, коротали век в тихой провинции, верстах в двухстах от шумной столицы. Мать всю жизнь учила детей премудростям алгебры, отец заведовал цехом на заводе. Когда Ольга приезжала к ним — редкая, изможденная, с тенями под глазами, — у Нины Петровны сжималось сердце от щемящей материнской жалости.
— Илюша, — сказала она как-то мужу, глядя, как багровый закат опускается в реку за околицей. — Негоже детям так мыкаться. Надо бы подсобить. Жизнь на птичьих правах — это не жизнь, а черновик.
Илья Ильич крякнул, отложил газету и долго смотрел в окно, барабаня пальцами по столу.
— Дача есть, — произнес он наконец глухо. — Три года уж как бурьяном зарастает. Спина не гнется, огород не в радость, только душу травим. Может, продадим? Память, конечно... но живым живое нужнее.
Решение далось им нелегко, с болью, будто отрывали от себя кусок плоти, но дачу продали. Деньги, вырученные от продажи родительского гнезда, пошли на покупку двухкомнатной квартиры в областном центре, где пустили корни Ольга с Сергеем. Квартира была светлая, просторная, в новом доме, еще пахнущем бетоном и надеждами.
— Оформим дарственную на Оленьку, — твердо постановил отец, глядя поверх очков. — Так оно вернее будет. Её имущество, пусть на ней и числится. Береженого Бог бережет.
Когда Ольга узнала эту новость, земля качнулась у неё под ногами.
— Мама, папа... — шептала она в трубку, глотая слезы. — Вы серьезно? Квартира? Нам? Вы же столько сил туда вложили...
— Тебе, дочка. Тебе, — голос отца звучал торжественно и устало. — Ключи заберете в выходные. Живите.
Ольга разрыдалась, не в силах сдержать чувства вины и благодарности. Сергей, вернувшись с работы, застал жену сияющей, словно пасхальное утро.
— Сережа! Родители квартиру купили! Двушку! Нашу собственную!
Муж выслушал новость с лицом непроницаемым, точно высеченным из камня. Ни искры радости в глазах, ни порыва обнять. Он лишь медленно снял ботинки.
— Добро. Но коней гнать не будем. Там поди ремонт нужен, мебель. Не на голый же бетон ложиться.
Ольгу кольнула эта странная холодность, словно сквозняком потянуло, но она списала всё на мужскую сдержанность и усталость. Доводы его казались здравыми, рассудительными.
Шли недели, складываясь в месяцы. Ольга, окрыленная, порывалась обсудить цвет обоев или покупку штор, но Сергей всякий раз уходил в глухую, вязкую оборону:
— Отчет на носу, голова кругом, не до того сейчас.
— Грязь на улице, слякоть, куда вещи тащить? Испортим.
— Денег на диван нет, на полу спать будем, как цыгане?
Ольга нутром чуяла неладное. Муж стал дерганым, скрытным, взгляд прятал, вечерами пропадал под надуманными предлогами, возвращался поздно, пахнущий холодом и чужими тайнами.
Спустя четыре месяца терпение её лопнуло, как перетянутая струна. Взяв отгул, она поехала по заветному адресу.
Тихая улица, новый дом, облицованный веселым кирпичом. Третий этаж. Ключ в замке повернулся мягко, маслянисто, словно его часто использовали.
Дверь отворилась, и Ольга застыла на пороге, не в силах сделать вдох.
В прихожей царил дух чужой, плотной, обжитой жизни. У стены валялись стоптанные мужские кроссовки огромного размера, рядом притулились стоптанные женские туфли. На вешалке грудились куртки, пахло жареным луком, дешевым табаком и стиральным порошком. Громкий, визгливый женский голос вещал из кухни о грабительских ценах на картофель.
Ольга прошла в комнату на ватных, непослушных ногах.
На диване — в её квартире, в её несбывшейся мечте — сидели двое. Грузная женщина в линялом байковом халате, похожая на сдобную булку, и долговязый парень, уткнувшийся в телефон. Женщина лениво перебирала спицами, вывязывая бесконечный красный шарф.
Мать Сергея, Валентина Захаровна. И его младший брат, Пашка.
Валентина Захаровна подняла глаза, спицы звякнули, ударившись друг о друга. В её взгляде не было испуга — лишь сытое удивление.
— Оленька? Ты какими судьбами?
Пашка лениво сполз с дивана, почесывая бок.
— Это моя квартира, — голос Ольги дрожал, срываясь на шепот. — Что вы здесь делаете?
— Сережа не сказал? — свекровь отложила вязание, поправила волосы. — Мы тут временно, деточка. С работой в поселке беда, жилья своего нет, продали, долги раздали. А Павлик вот учиться надумал. Не на вокзале же нам куковать, чай не чужие.
В голове у Ольги гудело, словно в трансформаторной будке. Сергей поселил свою родню в её квартиру? Тайком? Четыре месяца он плел паутину лжи, глядя ей в глаза?
— Где Сергей? — спросила она чужим, деревянным голосом.
— На службе, вестимо. Звони ему, коли нужда пришла.
Ольга набрала номер. Гудки в трубке казались ударами молотка.
— Сережа, приезжай. На Садовую. Немедленно.
— Куда? — голос мужа дрогнул.
— В мою квартиру. Не приедешь сейчас — можешь не возвращаться вовсе.
Через полчаса он влетел в комнату — бледный, взъерошенный, с бегающими глазами. Ольга стояла посреди гостиной, прямая и тонкая, как натянутая тетива.
— Объяснись.
Сергей опустил глаза, теребя пуговицу на пальто.
— Мама работу потеряла. С их дома поперли за долги. Пашке общежитие не дали. Куда им было деваться, Оля? На теплотрассу?
— И ты решил поселить их здесь? В доме, который купили мои старики? Не спросив меня?
— Ты бы отказала. Я знал, что откажешь. Ты же... принципиальная.
Ольга рассмеялась, и смех этот был страшным, сухим, как треск ломающейся ветки.
— Конечно, отказала бы! Это дар моих родителей! Они дачу продали, память о дедах продали ради нас, ради нашей семьи! А не ради твоего табора!
— Не смей так говорить о матери! — взвизгнула Валентина Захаровна, багровея лицом. — Родня должна помогать! Эгоистка!
— Моя родня помогла, — отрезала Ольга, и в голосе её зазвенела сталь. — А где были вы, когда мы пять лет по чужим углам скитались, копейки считали? Где была ваша помощь, «семья»?
— Ты бессердечная! — встрял Пашка, глядя на неё исподлобья. — Жалко тебе, что ли? Убудет от тебя?
— Жалко, — тихо, почти шепотом сказала Ольга. — Жалко, что муж мой оказался трусом и лжецом. Жалко, что я пять лет жила с человеком, которого не знала.
Скандал гремел долго, наполняя квартиру ядом взаимных упреков. Валентина Захаровна театрально хваталась за сердце и взывала к совести, Пашка хамил, Сергей жалко блеял что-то про «временные трудности» и «родную кровь».
— Неделя, — сказала Ольга, когда крики стихли, оставив после себя звенящую тишину. — Даю вам срок — неделя. Не съедете — выселю с полицией. Документы на мне.
Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как дрожат колени. Сергей догнал её у лифта, схватил за рукав.
— Оля, постой! Не руби с плеча!
Она посмотрела на него, и он отшатнулся — столько холода было в её глазах.
— Не о чем говорить, Сережа. Ты предал меня. Врал четыре месяца, спал со мной и врал. Завтра я подаю на развод.
Ольга сдержала слово. Юрист подтвердил: квартира — личная собственность, дарственная — броня, которую не пробить никакими слезами. Иск о выселении, суд, приставы — всё прошло как в тумане, но с механической неотвратимостью.
Родственники съехали со скандалом, проклиная «жадную невестку» до седьмого колена, оставив после себя горы мусора и оборванные обои. Ольга сменила замки. Потом долго, остервенело мыла полы, смывая чужой дух, чужую грязь, чужую жизнь. Перевезла свои немногочисленные вещи.
В пустой квартире пахло краской, свежестью и одиночеством. Но это было честное, чистое одиночество.
Сергей пытался вернуться. Звонил, караулил у подъезда, молил о прощении, клялся, что «бес попутал». Но Ольга была кремень. Доверие — вещь хрупкая, как венецианское стекло: разбилось — не склеишь, а если и склеишь, то порежешься об острые грани.
Развод прошел быстро и буднично. Ольга осталась в своей квартире. Постепенно она обживала её, наполняла теплом и уютом. Родители приезжали, помогали собирать мебель, и отец одобрительно крякал, глядя, как ловко дочь управляется с хозяйством.
Иногда, долгими вечерами, сидя с чашкой горячего чая у окна и глядя на огни большого города, она думала о Сергее. Не с тоской, нет. С горьким, полынным недоумением: как можно было так бездарно променять семью, любовь и доверие на мелкую ложь и желание быть хорошим для всех, кроме собственной жены?
Но теперь это было в прошлом, отрезанным ломтем. Впереди была новая жизнь, в собственном доме, где никто не посмеет хозяйничать без спроса, где воздух был чист и принадлежал только ей. И Ольга знала: она справится.