Введение. История Августов: когда древняя биография становится зеркалом позднеантичной политики
Загадка, которую историки предпочитают не замечать
Представьте себе ситуацию: вы открываете рукопись, которая якобы написана шестью разными авторами в III–IV веках нашей эры. На протяжении полутора тысяч лет эту рукопись копировали, цитировали, считали надёжным источником о жизни римских императоров. Затем в XIX веке появляются первые филологические сомнения. В XX веке критика становится беспощадной. Современные учёные приходят к однозначному выводу: перед нами произведение одного анонимного автора конца IV века, сознательно разыгрывающего коллектив древних биографов.
Но вот что странно: эта мистификация не считается подделкой в обычном смысле слова. Это не жульничество, не преступление против истины. Это — литературная игра, осуществлённая на высочайшем уровне мастерства. И самое удивительное: эта игра открывает перед нами нечто гораздо более важное, чем просто обман. Она раскрывает механизм, посредством которого работает историческая память как таковая.
Почему это имеет отношение к Диоклетиану
Если вы прочитали предыдущую статью нашего цикла о Диоклетиане, вы знаете, что там мы ставили вопрос: как образ одного императора переписывается и переконструируется в три разных эпохи — в X веке (Византия), в XVI–XVII веках (Контрреформация) и в наше время? Как один человек становится сначала апокалиптическим символом в руках Ареты Кесарийского, потом политическим зеркалом папского величия у Барония, и наконец — неоспоримым фактом школьных учебников?
История Августов — это, в сущности, идеальная лабораторная модель того же самого процесса, но в ещё более чистом, более видимом виде.
В Historia Augusta мы имеем:
- Анахронизмы, которые проглядывают сквозь маску древности — это как шов, по которому можно распотрошить всю ткань текста;
- Поддельные документы в полторы сотни штук, которые создают иллюзию архивной полноты, но при поверке оказываются выдумкой;
- Вымышленные персонажи, которые берут на себя роль реальных исторических фигур;
- Шесть масок авторства, скрывающих единственного подлинного писателя.
Всё это — не случайные ошибки невежественного компилятора. Это сознательная стратегия конструирования прошлого под потребности настоящего. И если это верно для Historia Augusta, то почему бы это не быть верным и для других текстов, которые мы считаем надёжными свидетельствами о древности?
Три уровня обмана
Здесь перед нами развёртывается триединая загадка, которая и составляет подлинный предмет этого исследования.
На первом уровне стоит наивный вопрос: является ли Historia Augusta подделкой? Ответ: нет, не совсем. Это не подделка в смысле преднамеренного исторического жульничества. Это — литературная конструкция, которая сознательно разыгрывает маски, использует псевдонимы и создаёт видимость архивности. Но это не обман в криминальном смысле: это скорее художественная провокация, которая говорит: «Вот я вам показываю, как работает историография. Вот я вам демонстрирую её механизмы».
На втором уровне лежит более серьёзный вопрос: если один из самых известных источников по позднеримской истории оказывается поздней литературной конструкцией, то что это говорит обо всех остальных источниках? Если автор конца IV века позволяет себе проецировать реалии своего времени назад, в эпоху Антонинов и «кризиса III века», то не делают ли то же самое и все остальные позднеантичные авторы, когда пишут о ещё более древних временах?
На третьем уровне возникает вопрос методологический, который нельзя избежать: как мы вообще отличаем историческую фактичность от литературной конструкции, когда сама граница между ними размыта? Когда позднеантичный писатель, используя материал из более древних источников, переделывает его под собственную идеологию — это ещё история, или это уже беллетристика?
От маски к реальности: метод этого исследования
Наша задача в этой статье не столько критиковать Historia Augusta (этого уже сделано вдосталь), сколько использовать её как зеркало для того, чтобы увидеть механизмы работы исторического нарратива вообще.
Мы покажем, как:
- Поздняя датировка текста (конец IV в., а не III в.) проглядывает сквозь анахронизмы в административной терминологии, социальных категориях, даже в употреблении религиозной лексики;
- Фиктивные документы и вымышленные источники не являются ошибками, а представляют собой осознанную стратегию — создание «архивной видимости» для придания авторитета нарративу;
- Вымышленные персонажи (особенно в цикле о «тридцати тиранах») конструируются не просто так, а следуя литературным шаблонам и идеологическим потребностям писателя конца IV века;
- Система псевдонимов (шесть авторов вместо одного) — это не преступление против истины, а метатекстовая игра, которая говорит о том, что историография сама по себе является конструкцией, договором между автором и читателем.
Почему это критически важно для понимания Диоклетиана
Когда мы изучали образ Диоклетиана в предыдущей статье, мы обнаружили, что все основные источники о нём дошли до нас в рукописях X–XI веков (для Евсевия), были переработаны в XVI веке (Бароний) и закреплены в XVIII–XIX веках (историография). На каждом этапе образ переписывался, переосмысляется, наполнялся новыми смыслами.
Historia Augusta показывает нам, что это вполне нормально и естественно для позднеантичной и средневековой историографии. Авторы конца IV века уже делали точно то же самое: они брали предания о более древних временах и переделывали их под собственные политические нужды, под собственную идеологию, под собственное понимание того, что такое императорская власть, что такое гонения, что такое государственный порядок.
Если Historia Augusta показывает нам это в чистом виде — с маскарадом авторства, с поддельными документами, с явно вымышленными персонажами — то источники о Диоклетиане делают то же самое, но более скрытно, более изящно, в соответствии с нормами каждой эпохи.
Структура разбора
В этом исследовании мы:
- Разберёмся в датировке — почему современные учёные уверены, что Historia Augusta написана не в III–IV веках, а в конце IV века;
- Выявим анахронизмы — те места, где позднеантичная реальность проглядывает сквозь маску древности;
- Проанализируем поддельные документы — не как ошибки, а как осознанную стратегию создания архивной видимости;
- Изучим систему вымышленных персонажей — особенно знаменитый цикл о «тридцати тиранах»;
- Выведем методологические уроки — что всё это говорит нам о том, как работает историческая память и как мы должны подходить к древним источникам.
И главный вывод, который мы получим: если один из классических источников позднеримской истории оказывается поздней конструкцией, насыщенной анахронизмами и литературными играми, то это не исключение — это правило, норма позднеантичной историографии. И источники о Диоклетиане работают ровно по этому же принципу.
Парадоксальный итог
В итоге Historia Augusta учит нас не недоверию к истории (это было бы слишком просто), а чему-то более важному: истории в текстах никогда не существует в чистом виде. Она всегда уже переработана, переинтерпретирована, пропущена сквозь фильтры идеологии, политики, художественного мастерства того автора, который эту историю пересказывает.
Это не означает, что история — это всё выдумка. Это означает лишь то, что мы никогда не имеем доступ к прошлому непосредственно — мы имеем доступ только к тому, как прошлое было понято, переосмыслено и переконструировано в момент письма. И если мы это понимаем, если мы видим механизмы этого переконструирования, то мы хотя бы имеем шанс приблизиться к какой-то более честной истории.
Диоклетиан — идеальный пример этого: он существует не как исторический человек III–IV века, а как серия переписанных образов, каждый из которых говорит нам не столько о самом Диоклетиане, сколько о том времени и о той среде, в которой его образ был переписан. Historia Augusta помогает нам это увидеть.
Если рассматривать Historia Augusta в перспективе современной филологической критики, то её приходится считать выдающимся примером того, что позднеантичная «биография императоров» сама по себе представляет собой проблемный и во многом литературно опосредованный жанр, насыщенный анахронизмами и сознательными мистификациями. Ниже я систематически разложу по полкам те основания, на которых зиждется эта оценка.
1. Что представляет собой Historia Augusta и проблема её датировки
Текст под названием Historia Augusta представляет собой собрание жизнеописаний императоров от Адриана до Нумериана (117–284 гг.), якобы написанных шестью разными авторами — Аэлием Спартианом, Юлием Капитолином, Вулкацием Галликаном, Элием Лампридием, Требеллием Поллионом и Флавием Вописком. Внутри самого текста содержатся даты и намёки, позволяющие предположить, что биографии создавались при Диоклетиане и Константине.
Однако современная филология считает эту «маскарадную» атрибуцию полной фикцией. Основания для скептицизма убедительны:
- лексика и стиль всех жизнеописаний демонстрируют достаточную однородность;
- наблюдается единая, органичная система межтекстовых аллюзий и перекличек;
- автор отчётливо знает события конца IV в., включая фигуру императора Юлиана и его окружение.
В результате большинство исследователей (А. Шастаньоль, Т. Барнс, Д. Рорбахер и другие авторитеты) датируют Historia Augusta рубежом IV–V вв., ориентировочно 390–400 гг., предполагая, что перед нами произведение одного анонимного автора, сознательно разыгрывающего «коллектив» из шести биографов.
Уже одна эта поздняя датировка делает текст принципиально нефункциональным как «современный» источник по II–III вв.: это взгляд писателя конца IV в., облечённый в маску более ранней историографии, это вторичное по отношению к описываемым событиям свидетельство, разделённое с ними промежутком в полтора—два столетия.
2. Анахронизмы: прорывы поздней эпохи сквозь «античную» маску
То, что текст создавался значительно позже описываемых событий, обнаруживается через множество выразительных анахронизмов.
2.1. Поздние административные термины в «ранних» биографиях
В жизнеописаниях императоров II в. регулярно встречаются:
- титулы и должности, появляющиеся лишь к концу III–IV вв. (позднеримские должности типа consularis, corrector, специфические формулы сенаторского статуса);
- социальные категории поздней империи, описанные таким образом, как они выглядели уже после Диоклетиана и Константина, с их административным аппаратом и иерархией.
Иными словами, автор проецирует на эпоху Антонинов административную реальность Феодосиевского времени. Для источника, претендующего на строгую хронику II–III вв., это является серьёзным и труднообъяснимым сигналом источниковой ненадёжности.
2.2. Хронологические и культурные несоответствия
В Historia Augusta неоднократно обнаруживаются:
- ссылки на реалии и события, характерные именно для IV в., но вшитые в нарратив, повествующий о II–III вв.;
- использование христианской терминологии и идей в контексте описания «языческих» императоров, задолго до Константина;
- ошибки в последовательности консульств, наименовании провинций, титулировании должностных лиц, которые плохо согласуются с данными эпиграфики и других нарративных источников (Дионом Кассием, Геродианом, Аммианом Марцеллином).
Совокупность подобных анахронизмов и внутренних противоречий привела научное сообщество к твёрдому консенсусу: текст отражает реальность конца IV в., а не эпохи описываемых императоров.
3. Литературные мистификации: поддельные документы, квазиисточники и вымышленные персонажи
Не менее значимо для общей оценки Historia Augusta то, что её ненадёжность коренится не только в «ошибочности» деталей, но и в сознательной игровой природе самого произведения.
3.1. Поддельные документы и псевдоархив
Одной из отличительных особенностей Historia Augusta является огромное количество вставленных в текст «документов»:
- якобы «письма» императоров и постановления сената;
- senatuSconsulta (сенаторские постановления);
- мнимые «донесения» военачальников;
- частные записки и завещания.
Рональд Сайм оценил их число примерно в полторы сотни и охарактеризовал совокупность как систематическую фабрикацию. По мнению исследователя, автор имитирует документальный корпус, но, по всей вероятности, сочиняет эти тексты самостоятельно, не опираясь на реальный архивный материал.
Характерная и весьма показательная деталь: подавляющее большинство таких «документов» не находит подтверждения ни в какой-либо иной традиции — ни в латинских, ни в греческих источниках, ни в эпиграфическом материале. Это создаёт иллюзию богатой архивации и документальной плотности, но в действительности перед нами находится литературный приём, сложно организованная фикция.
3.2. Фиктивные источники и игра с читателем
Автор Historia Augusta часто апеллирует к якобы предшествовавшим ему трудам:
- историков по имени «Игнот» (Ignotus), «Корд», «Вирий Луп» и другие;
- якобы местных хроник, провинциальных анналов, семейных записей.
При этом ни один из этих якобы источников не засвидетельствован за пределами Historia Augusta самой. Уже в XIX–XX вв. филологическая критика пришла к выводу, что значительная часть таких отсылок является сознательной мистификацией: автор сооружает псевдонаучный аппарат, подражая серьёзной и ответственной историографии, но одновременно вступает в игру с читателем, ироничен и даже иногда издевается над наивным доверием к условному авторитету.
В современной исследовательской литературе (Д. Рорбахер и его последователи) Historia Augusta часто трактуется как текст, в котором «игра аллюзий» и сознательная псевдодокументальность составляют неотъемлемую часть авторского замысла, а не представляют собой просто неуклюжие ошибки невежественного компилятора.
3.3. Вымышленные императоры и цикл «тридцати тиранов»
Особенно показательной предстаёт знаменитая серия жизнеописаний о «тридцати тиранах» (Tyranni Triginta). Среди описанных там персонажей:
- фигуры, вообще не подтверждаемые никакими иными историческими источниками;
- персонажи, явно сконструированные по литературным шаблонам — по схемам «идеального тирана», «анти-героя», по мотивам пародийного остроумия и игровых трансформаций классических тем.
Современная источниковедческая критика признаёт, что значительная часть этих персонажей представляет собой плод авторской фантазии, а не отражение реальных исторических узурпаторов и претендентов на власть.
Таким образом, автор Historia Augusta действует не столько как летописец, «ошибающийся» в деталях, сколько как художник, сочетающий элементы реальной политической истории с вымыслом и строящий сложный коллаж из исторических фактов, полулегендарных преданий и откровенных изобретений.
4. Современная оценка: функции текста и источниковые опасности
4.1. Почему источник признан «крайне проблемным»
По совокупности всех перечисленных признаков — позднее время происхождения, множественные анахронизмы, фиктивные документы, вымышленные персонажи, литературная игра с видимостью источниковости — Historia Augusta занимает в историографии исключительное и парадоксальное место:
- как свидетель по событиям II–III вв. она не может быть принята «на веру» ни в одном существенном пункте;
- каждое её сообщение требует непременной проверки по внешним, независимым данным (другим нарративным источникам, эпиграфическим памятникам, папирусам), и только там, где такое независимое подтверждение имеется налицо, текст допускается к историографическому использованию;
- даже в этих случаях методологически правильно допускать, что автор переработал исходный материал в соответствии со своими собственными идеологическими и художественными целями.
Именно поэтому в крупных научных корпусах Historia Augusta описывается как «смесь фактического и вымышленного», как «романизированная биография», как «загадочный текст, требующий предельной источниковедческой осторожности и критического зондирования».
4.2. Её ценность несмотря на всё сказанное
При всей своей проблемности Historia Augusta не отбрасывается источниковедческой наукой полностью:
- для ряда императоров она, по-видимому, использует утраченную ныне традицию (например, сведения о Марке Максимине), от которой в других источниках почти ничего не сохранилось;
- иногда она сохраняет уникальные детали биографий и особенности локальной администрации, находящие косвенные подтверждения (хотя и не всегда в том виде, как их преподносит автор).
Однако все эти потенциально ценные данные извлекаются только путём жёсткого источниковедческого фильтра и в непрерывном сопоставлении с более надёжными и верифицируемыми корпусами свидетельств.
5. Методологический вывод: значение кейса для анализа императорских биографий
В контексте более широкого исследования важна не столько конкретная рукописная судьба Historia Augusta (известно, что она заканчивается на Нумериане и не включает Диоклетиана), сколько сам установленный ею прецедент:
- один из «классических» источников по истории поздней Империи оказывается позднеантичной литературной конструкцией конца IV в.;
- автор сознательно разыгрывает маски (псевдонимы), создаёт поддельные документы и демонстрирует псевдоархивность;
- политические и идеологические реалии его собственного времени сознательно или бессознательно проецируются назад, в эпоху Антонинов и «кризиса III века».
То есть мы сталкиваемся с беспрецедентным примером, когда сама антична́я «биография» поздних императоров раскрывается не как прозрачное окно в прошлое, а как сложный, многоуровневый нарратив, построенный на анахронизмах и авторских конструкторских решениях позднеантичного писателя.
С этой точки зрения Historia Augusta демонстрирует несколько принципиальных уроков:
- позднеантичная традиция императорских жизнеописаний изначально допускает и даже культивирует высокий уровень художественного вымысла;
- хронологические и политические схемы в таких текстах могут быть продуктом идеологического заказа эпохи их написания, а не простым отражением прошлого;
- следовательно, всякий «канонический» образ императора (включая тех, кто описан вне рамок Historia Augusta) требует максимально строгой критической проверки по независимым документам, а не только по авторитету нарратива.
Именно в этом смысле Historia Augusta рассматривается в современной историографии как крайне проблемный, однако одновременно методологически показательный источник: он преподаёт настоятельный урок недоверия к «древней биографии» как таковой и неустанного поиска под позднеантичным текстом собственного политического и идеологического горизонта его авторского времени.