Свадьба была картинкой из глянцевого журнала. То, что я не хотел жениться, уже не имело значения. Она вымолила это замужество. Годами ходила за мной, как тень, с глазами, полными обожания. Я сдался — не под напором чувств, а под тяжестью её упорства. Мне было двадцать шесть, у меня была новая иномарка, перспективы и уверенность, что семья — это клетка. Я ошибался. Клеткой стало что-то другое.
«Ты самый красивый жених на свете», — шептала она, целуя меня в щёку во время танца. Её пальцы впились в мой пиджак, как когти. Гости кричали «Горько!». Я смотрел поверх её головы и думал, что жизнь — это бесконечный компромисс. Родители купили нам квартиру в новом районе. «Живите отдельно, растите любовь», — сказал отец, хлопая меня по плечу. Его рука была тяжелой.
Любовь выросла. Или так казалось. Пекинес Тошка, рождённая через три года дочь Алинка. «Всё как у людей», — с горьковатой иронией говорил я своему другу Алексею за кружкой пива в гараже. «До поры до времени», — поправлял он, ковыряя ключом в механизме. Алексей был разведён и циничен.
Именно он первый капнул мне в ухо ядом.
— Слушай, Андрей, ты не замечаешь, что Лика как-то… отдалилась? — спросил он как-то, когда мы возились с подвеской.
— Декрет, ребёнок, усталость. Нормально.
— Нормально— это когда жена рассказывает тебе, как прошёл её день, а не отмалчивается в телефоне. И когда в постели она не спит, глядя в стену, а хоть что-то делает. – Он вылез из-под машины, вытирая руки. –Ты слишком много мне рассказываешь. Или не замечаешь, или не хочешь замечать.
Я полез в её телефон той же ночью. Чисто. Слишком чисто. Ни одного лишнего сообщения в мессенджерах. Лишь переписка с подругами, мамой, мной. «Купи памперсы». «Привези кефир». Я почувствовал себя подлецом и… необъяснимо тревожно. Чистота была фальшивой, как глянец на дешёвой мебели.
А потом была её «встреча одноклассников». «Я скоро, до часу ночи максимум», — сказала она, выходя из дома. В два ночи я начал названивать. «Абонент временно недоступен». В четыре утра холодный пот сковал спину. Я разбудил сонную соседку, сунул ей в руки перепуганную Алинку, выскочил на улицу.
Я ехал по спящему городу, и в голове стучало: «Где ты? Где ты?». Я помнил, как она ворковала о своей лучшей школьной подруге Кате. «Она сейчас одна живёт, в старом городе, в квартире от бабушки». Адрес выудил из её старой открытки.
Дом был старый, дверь подъезда не закрывалась. Пахло кошачьей мочой и сыростью. Я поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Изнутри пахло алкоголем, сигаретами и чем-то приторным. Сердце билось где-то в горле.
В крошечной кухне, уткнувшись лицом в разлитую на столешницу колу, храпела незнакомая девушка. Рыжие волосы растрепаны. Вокруг — океан бутылок и окурков. Я прошёл мимо, как автомат. Дверь в комнату была открыта настежь.
Они спали, без одежды. Она — на боку, её прядь волос лежала на его плече. Он — на спине, рука закинута за голову. Одеяло сползло на пол. На полу валялась её чёрная юбка, которую я сам застёгивал сзади вечером. И его поношенные джинсы. Тишина стояла оглушительная, нарушаемая лишь их ровным дыханием. Мир сжался до размеров этой вонючей комнаты в хрущёвке. Я хотел напасть на них, втащить как следует, но вместо этого достал телефон. Рука не дрогнула. Щёлк. Щёлк. Крупным планом. Я не чувствовал ничего. Пустота. Я вышел так же тихо, как и вошёл.
Она появилась домой только к двум дня. Вид имела помятый, но не разбитый. В глазах — тревога, но не ужас.
— Андрюш,прости… У Кати засиделись…выпили много. Телефон сел… — начала она, снимая куртку.
Я молчал. Смотрел на неё.
— Ты чего такой? Алинка где?
— У соседки,— выдавил я. Голос был чужим. — Как встречка прошла? Интересно?
Она замерла.Почуяла ловушку.
— Нормально…Всё как всегда. Поговорили, посидели…
Я достал телефон,открыл галерею, сунул ей в лицо.
— Это ты «посидела»? На чём ты сидела?
Сначала она не поняла. Потом глаза её округлились, стали огромными, полными чистого животного ужаса. Зрачки сузились в точки. Цвет сбежал с лица, оставив землистую желтизну.
— Андрей…это… это не то, что ты думаешь… — она задыхалась.
— Я думаю, что ты голая спишь с каким-то мужиком. Что я думаю не так?
Она рухнула на колени, обхватила мои ноги. Её пальцы впились в икры.
— Нет! Я ему отомстила! Ты не понимаешь! Он… он в школе со мной даже разговаривать не хотел, когда я убивалась по нему! Я была для него никто! А теперь он одинокий, жалкий… И я… я решила его поматросить! И бросить! Чтобы он знал! Это была не измена, Андрей, это была месть! Он для меня ничего не значит! Клянусь!
Её истеричный шёпот заполнил квартиру. Я смотрел на макушку её головы, на дорогую краску у корней волос, и чувствовал только ледяное, тошнотворное отвращение.
— Встань,— сказал я тихо. — Не унижай себя ещё больше.
Но она не встала. Она ползала за мной на коленях, пока я собирал её вещи в спортивную сумку. Прибежали её родители. Её мать, заплаканная, пыталась обнять меня: «Андрюша, она дура, она не думала! Ради ребёнка!»
Мой отец, суровый и молчаливый, приехал позже. Мы сидели в гараже. «Разводись, — сказал он, не глядя на меня. — Мужик один раз простит — он не мужик. Два раза простит — он тряпка. Выбирай».
Но была мама. «Сынок, семью не рушь. Дитя маленькое. Может, и правда, бес попутал? Посмотри, как она убивается. У всех бывают ошибки». В её глазах читался страх — страх общественного мнения, страх неполной семьи для внучки.
И я сломался. Не из любви. Из усталости. Из брезгливости ко всей этой истории. Я выдвинул ультиматум.
— Прощу. Но мы уезжаем. Сейчас. В областной. Сжигаем все мосты. Никаких контактов с прошлым. Согласна?
Она смотрела на меня, как загнанный зверь, и кивала, кивала без остановки:
— Да. Всё, что угодно. Лишь бы ты простил.
Переезд был похож на бегство. Мы спешно продавали мебель, упаковывали вещи. Алинка, трёхлетняя, плакала, не понимая, куда исчезает её комната.
— Мы едем в новый дом, там лучше, — твердила Лика безжизненным голосом, заклеивая коробку скотчем. Она старалась изо всех сил. Была предупредительной, ласковой, холодно-идеальной. Мы занимались сексом в темноте, молча, как будто выполняли тяжёлую работу. Картину мы не закрасили. Мы её вынесли на помойку и купили новую — безликий пейзаж с рекой.
Десять лет. Целая жизнь. Я построил карьеру в новой фирме. Она устроилась бухгалтером. Алинка выросла, ходила в школу. Мы были эталоном — семья, пережившая кризис и ставшая только крепче. Иногда, в редкие моменты, когда она смеялась, глядя на дочь, я ловил себя на мысли: «А что, если и правда была ошибка? Глупость?» Я почти убедил себя. Почти.
И вот тот самый четверг. Я обещал коллегам привезти редкий итальянский кофе — он был только в огромном гипермаркете на другом конце города. Я ненавидел эту толчею.
И увидел её. Она стояла в винном отделе, изучая бутылку. Рядом — мужчина. Высокий, в дорогой куртке, чуть седеющий у висков. Он что-то говорил, жестикулировал. Она улыбалась. Не той усталой улыбкой, что дарила мне. А той — живой, задорной, с морщинками у глаз. Той, что я не видел лет десять. Меня будто ударили током в солнечное сплетение. Воздух перестал поступать.
Я отступил за стеллаж, наблюдая. Он взял с полки «Шардоне», показал ей. Она кивнула. Их корзина была уже полна: сыр в бумаге, груши, круассаны, плитка шоколада. Не спешный поход за продуктами. Тщательный подбор. Для вечера.
Я стал их тенью. Шёл за ними по бесконечным рядам, пригнувшись, как дурак. Они смеялись у прилавка с оливками. Он положил руку ей на пояс, чтобы пропустить мимо тележку. Рука лежала легко, привычно. Не впервые.
Они рассчитались на отдельной кассе. Я видел, как он достал изящный бумажник, отогнал её руку с деньгами. Она смущённо улыбнулась. И вышли. Я — следом, на расстояние в двадцать шагов.
На тротуаре, за углом от входа, они остановились. Он поставил пакет на землю, поправил шарф на ней. Сказал что-то. Она засмеялась, откинув голову. Потом её смех оборвался. Он взял её лицо в ладони и поцеловал. Нежно, глубоко, надолго. Она ответила. Её руки легли ему на грудь, не отталкивая, а притягивая.
Во мне взорвалась тишина тех десяти лет. Та самая пустота из комнаты в хрущёвке заполнилась лавой. Я не помню, как крикнул. Помню хрустальный звук падающей бутылки из её пакета. Помню, как их лица, слившиеся воедино, разъединились с выражением одинакового, карикатурного ужаса.
— Андрей?! — её голос был сиплым.
Я не стал ничего говорить. Подошёл и со всей дури, накопленной за десятилетие, двинул её в плечо. Не бил. Толкнул. Отшвырнул от него. Она вскрикнула, споткнулась и тяжело села на асфальт, растопырив руки.
Мужик остолбенело смотрел на меня, потом на неё.
— Эй!Ты что, больной?! — он сделал шаг вперёд, защищая её, как рыцарь.
И вот тут я ударил. Мой кулак, привычный к работе с инструментом, со свистом рассек воздух и со всей силы приземлился ему в челюсть. Раздался отвратительный, влажный щелчок. Он рухнул на колени, захрипел, из его рта брызнула слюна с кровью.
Я стоял над ним, трясясь, ожидая атаки, криков, чего угодно. Я обернулся к ней. Она сидела на асфальте, смотря на меня. Не на своего разбитого любовника. На меня. И в её глазах не было ни любви, ни страха, ни даже ненависти. Было ледяное, презрительное недоумение. Как будто я был хулиганом, испортившим её красивый день.
Я плюнул на асфальт между ними, развернулся и пошёл. Шаг за шагом. Спина горела, ожидая её крика, шагов. Тишина. Только гул города и свист в собственных ушах.
Она пришла глубокой ночью. Я не спал. Сидел в темноте на кухне, перед пустой кружкой.
От неё пахло тем самым «Шардоне» и сигаретами.
— Это была случайность,— голос её был хриплым, усталым. — Мы просто встретились в магазине. Вспомнили старое. Решили пойти выпить. Чувств нет, Андрей. Никаких. Ты всё неправильно понял.
Я смотрел на неё. На её новый маникюр. На распущенные волосы. На губы, которые часами назад целовали другого.
— Вон,— сказал я просто. Без силы, без злобы. Констатация.
Она постояла секунду, пожала одним плечом.
— Как знаешь. Повернулась и ушла. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Сейчас тишина. Дочь, двенадцатилетняя Алина, плачет за стеной. Не рыдает, а всхлипывает тихо, по-взрослому. Я не иду к ней. Не могу. Что я скажу? «Прости, папа десять лет был идиотом»?
Нет злости на неё. Есть стыд. Стыд перед дочерью. Перед родителями. Перед тем молодым собой, который не нашёл мужества тогда, в самом начале, когда грязь была свежей и её можно было не закапывать, а вымести прочь. Я дал нам обоим десятилетний марафон лжи. Я сам был соавтором этой фальши. Я простил не из великодушия, а из трусости. Из нежелания рушить налаженный быт, менять всё, смотреть в глаза сплетням.
Я встаю, подхожу к столу. Включаю ноутбук. Холодный свет экрана освещает мои руки. Они не дрожат. Я набираю в госуслугах: «Заявление на расторжение брака».
Начинаю заполнять. Аккуратно, не спеша.
Точка. Не в восклицательном знаке ярости, а в бесстрастном двоеточии перед пустотой, которую теперь предстоит заполнять самому. Опоздавшая на десять лет. Но единственно честная.