Ты с юности сходила с ума от поэзии Серебряного века. Ахматову и Цветаеву цитировала на лету — к месту и просто так, если вспоминалось что-то красивое. Рассказывала, как написала стих своей удивительной учительнице литературы. Та применяла нестандартные методы, чтобы увлечь класс, — однажды даже пела на уроке. Лет двадцать назад ты случайно встретила эту учительницу в магазине в Пятигорске, вы разговорились, и вдруг она начала читать стихотворение. Ты не сразу узнала его — это был твой стих. Волнующая история.
Именно из-за твоей любви к литературе дома было очень много книг. Раньше их выписывали по какой-то особой схеме, напоминающей современную подписку. У нас была библиотека всемирной литературы (мне кажется, около двухсот томов), целая россыпь энциклопедий и словарей (две или три полки), многотомные собрания сочинений, тематические сборники и книги со странными названиями вроде «Пятый угол». Мне всегда казалось, что ты читала вообще всё. Но мало прочитать — ты ещё и помнила. То есть в любом возрасте, до самого конца, если я «созревал» для какой-то классики, ты могла обсудить со мной прочитанное. И наоборот, ты могла начать разговор сама:
— Представляешь, сегодня по «Маяку» в какой-то передаче взрослых людей на улице спрашивали, про кого Лермонтов писал в «Мцыри»?
— Так-так, — говорю я, — уже интересно.
— Так один парень сказал, что это такая национальность. И что эти мцыри где-то до сих пор живут.
Или я мог бросить что-то вроде: «Прочитал сборники Чехова и Довлатова, посмеялся от души». И мы обсуждали героев, ситуации, а потом и жизнь Довлатова в придачу. Или: «Услышал на спектакле классное стихотворение, начинается со слов «Свиданий наших каждое мгновенье…», а ты в ответ: «У Тарковского много удивительно красивых стихов».
Ты не могла запомнить, как в телефоне отключить звук в настройках, но помнила целый пласт литературы XIX–XX веков. Удивительно.
Но мне в школе больше всех нравился… Белинский! И вот почему. Как бы удивительно это ни звучало, я очень не любил сочинения. Я пробовал писать их сам, но выходило так убого, что сдавать было стыдно. Остальные уроки я делал быстро, часто прямо в школе. А с сочинениями была беда. И тут как нельзя кстати оказывались тома из той самой библиотеки. Если тема касалась XIX века — в томе обязательно была рецензия Белинского. Вот откуда можно было брать «своё» мнение. Конечно, вместе с тобой, потому что тебе всегда было что добавить. Хотя с Белинским ты, как правило, не спорила. Я мог прийти с улицы в девять вечера и вдруг вспомнить, что задали сочинение по тому же Достоевскому. Сначала, конечно, прилетало за несвоевременность, но потом ты прикидывала даты жизни критика и говорила, где и что искать. Проштудировав его статьи и на другие произведения, можно было смело рассуждать, почему эти люди бедны, от какого ума горе и кто же настоящий герой нашего времени.
Вообще, в каждом томе той библиотеки были критические статьи, которыми я пользовался. Просто, кроме Белинского, я никого не запомнил. Конечно, сочинение на выпускной экзамен мы готовили заранее. Тему точно не помню, но это точно было по творчеству Лермонтова. Твоё предложение выбрать Михаила Юрьевича было логичным: Лермонтов для нашей, кавказской культуры — фигура знаковая, не просто поэт. И наверняка тема по его творчеству будет, а дальше можно подтянуть детали. И как же я радовался на линейке, когда объявляли список из ГОРОНО — «Свободная тема по творчеству Лермонтова»!
А по-настоящему свои «сочинения» я начал писать уже в университете: это были письма домой. Надо было многое передать словами — интересное случалось часто. И на первом же курсе было ещё одно сочинение — реферат по истории на тему «Приключения провинциала в Москве». Вот где я дал волю перу!
Спасибо за глубину твоих увлечений, мам.