ПЛАМЯ И СНЕГ
После той памятной ночи началась агония встреч. Не любовь — агония. Время текло сквозь пальцы, как песок в песочных часах судьбы. Они вырывали у жизни украденные часы, минуты, секунды. В них умещалось всё: молниеносная, до изнеможения, страсть и хрупкие, безмолвные минуты покоя, когда они просто лежали, слушая, как в унисон стучат два сердца, обречённые на разный ритм. Разум Артёма был отравлен ею. Друг Гена, хмурясь, бубнил: «Опомнись. Не смей. Это — тупик». Но его слова тонули в гуле безумия, накрывшем Артёма с головой. Она была не наркотиком. Она стала кислородом. И он уже не мог дышать без неё.
Вернувшись в казарму, он прокручивал в голове каждый миг, каждое её слово. «Просто увлечение. Просто секс. Ничего не значит» — он твердил это себе, зная, что лжёт.
В глубине души, под рёвом самообмана, зрело иное знание: она зацепила его. Зацепила за живое. Оживила.
Из каменной,бесчувственной глыбы он начал превращаться в живого мужчину, способного на безумства. Воздух казармы, пропитанный потом, пылью и дисциплиной, теперь хранил иное — отзвук её смеха, жар её кожи, призрачный шлейф духов. Он вдохнул — и лёгкие обожгло жизнью.
И в то же время из глубин памяти всплывали тени.Образы прошлого себя: того, для кого чужая семья была табу, а своя — священна. Эти тени смотрели на него с немым укором. В потёртом оконном стекле он ловил смутное отражение и не узнавал себя: куда делся тот циничный, принципиальный солдат? Кто этот дышащий на полную грудь, счастливый и одновременно разбитый человек?
В нём,будто из спящего вулкана, поднялся и закипел дух бунтарства и жажды жить. Неужели за маской праведности все эти годы скрывался именно он? Вопросы проносились вихрем, сметая наносное — долг, условности, правила. И оставляли после себя лишь голую, обжигающую породу одного-единственного чувства.
Одна мысль стояла среди этого хаоса неколебимо,как скала: «Я хочу Алису».
Он уже не думал о девушке,что ждала его в Краснодаре. Её образ поблёк, стал картонной декорацией к прошлой, ненастоящей жизни. Весь мир сузился до точки. До имени. До желания, грозившего сжечь всё дотла.
Следующая встреча была в убогой гостинице у стен ТПИ. Чтобы вырваться, он пустил в ход старую, как мир, ложь — о внезапной болезни. Она же юлила между работой и садиком сына, вплетая эту тайну в плотную ткань своих обязанностей. Он ждал её в номере, уже раздетый, уязвимый, полный ожидания. Но вместо того чтобы упасть в объятия, она села на стул напротив кровати, словно вынесенная на ледяной берег русалка. Его охватило жгучее чувство стыда — будто она видит не его тело, а всю его нагую, неприкрытую душу, всю фальшь его положения. Между ними повисло тягучее, мучительное молчание, которое ему пришлось разбивать, вытягивая из неё слова, как осколки стекла. Лишь когда он, почти силой, притянул её к себе, и она, повернувшись спиной, уткнулась в подушку, а он обнял её окоченевшее тело, лёд треснул. Его губы коснулись её шеи — и пятнадцать минут недоумения испарились, как будто их и не было. В этом и была её суть — ледяная стена, за которой бушевал пожар. И он уже не знал, что страшнее: её отстранённость или эта всепоглощающая, разрушительная страсть.
Встречи повторялись, каждая — как рискованный побег. Он срывался с занятий ради трёхчасовой прогулки под скучным тюменским небом. Она, играя с огнём, оставляла сына, переступая через границы долга. Каждый её шаг навстречу был немым криком: «Я здесь. Я выбираю это. Я выбираю тебя». И он верил. Ему нужно было верить.
Их связь не была лишь цепью встреч в чужих постелях. Она была построена на словах. После страсти, в звенящей тишине, они говорили. Очень много. Он впервые в жизни говорил о том, как хочет жить и с кем. Он нашёл не просто любовницу, а равного собеседника, готового вместе с ним погружаться в бездну фундаментальных вопросов — не для того, чтобы найти ответы, а чтобы насладиться самим падением.
Он был покорён её интеллектом— той алхимией, что сплавляла в ней остроумие, женскую мудрость, откровенную чувственность и ту самую, необходимую долю глупости, которая позволяла ему чувствовать себя сильнее. Необходимым. В эти часы мир за стенами комнаты переставал существовать. Исчезали долг, маски, чужие имена. Оставалась только их общая, украденная реальность.
Но парадокс заключался в том,что она знала о нём лишь ту ложь, которую он ей рассказывал. И всё же с филигранной точностью хирурга, между делом, она называла вещи его настоящими именами: говорила, чего он хочет на самом деле, в чём нуждается. Это подкупало и пугало. Он думал, что ведёт в этом танце, но всё чаще ловил себя на мысли, что пальму первенства приходится передавать зеленоглазой девушке, лежащей рядом.
«Немного другие обстоятельства, другая судьба — и не было бы никаких причин нам не быть вместе», — думал он, задумчиво поглаживая её по спине и вглядываясь в потолок, где трещина узором напоминала карту неизвестной страны.Страны, куда им двоим не суждено было попасть.
Однажды она привезла ему в номер еду — домашнее мясо, пахнущее не кухней, а невозможной, запретной заботой. Она отнекивалась, смущённо говоря о плохой столовой, но её глаза выдавали всё. Потом, сняв пальто, в одной юбке, она убила его вопросом, выстрелившим из темноты: «Как ты относишься к школьницам?» В её устах это звучало не как пошлость, а как крик запертой в клетке девчонки, которая так и не успела наиграться. Он не находил ответа. Она оставалась самой большой его загадкой.
А после, в сизом полумраке, когда она лежала на его груди, а он, гладя её волосы, целовал в макушку, она произнесла приговор: «Муж хочет вернуться. Я не знаю, что делать».
И он, трус, прикрывающийся мнимой благородностью, выдавил из себя: «Не знаю. Решай сама».
Он лгал ей,притворяясь великодушным. Он лгал себе, будто отпускает её ради её же блага, ради комфорта и стабильности, которых не мог дать. Каждая дешёвая гостиница, каждый съёмный угол были ему укором. Ему казалось, он втаптывает неземное создание в грязь своей неустроенной, солдатской жизни. Он и представить не мог, что настоящая грязь и настоящий ад были не в этом. Они ждали его впереди, тихо постукивая в дверь его спокойствия.
Но час расплаты приближался. Отъезд висел дамокловым мечом. Их последняя встреча была пропитана отчаянием и солью слёз. Он исполнил своё обещание — станцевал с ней тот самый, несостоявшийся когда-то, медленный танец. В полутьме, под звуки старой песни, они кружились, как два призрака. Она плакала, прижавшись к его рубашке. На балконе, кутаясь от холода, она пыталась курить, и он, глядя на неё, понимал, что ничего прекраснее в своей жизни не видел и уже не увидит. А потом был «Чёрный ворон», её содержащиеся от рыданий плечи и его собственная ярость на себя — за то, что должен казаться сильным.
Он вручил ей письмо. В нём были стихи и последняя строка, ставшая эпитафией их любви: «Если не суждено быть вместе нам в этой жизни, я жду тебя в следующих, на прекрасном пляже в Адлере».
Усаживая её в такси, он прошептал пророчество: «Завтра ты проснёшься, и меня не будет». Он вобрал в себя её запах, образ, тепло — как будто мог взять это с собой. И смотрел, как огни машины тают в ночи, увозя навсегда часть его самого.
Казарма встретила его ледяным молчанием пустоты. Мир умер. Он был механизмом без души. Все видели его страдание, но он был парализован, не в силах скрыть боль, разъедавшую его изнутри.
И тогда в нём родилось безумие. Получив приказ об отъезде, он солгал. Всем. Сказал, что уже в Москве. А сам, как призрак, остался в Тюмени. Не выдержав, он написал ей: «Что, если бы я был ещё здесь?»
Её ответ: «Я была бы безумно счастлива», — стал для него и приговором, и паролем.
Он признался. И столкнулся с её гневом — чистым, обжигающим. Она чувствовала себя обманутой, игрушкой. На их прощальной встрече она шла по снежной аллее, холодная и неприступная, как сама зима. В кафе он сказал, что готов принять любой её вердикт. «Я отвечу потом», — отрезала она.
У подъезда она вынесла решение: «Всё. Больше мы не увидимся». Он кивнул, чувствуя, как внутри что-то навсегда ломается. Развернулся, чтобы уйти, и тогда её голос, тонкий, как лезвие: «Ты даже не проводишь?»
Он пошёл рядом, думая, что это — последняя, изощрённая пытка. Не выдержав, он вызвал такси и, глядя в её зелёные, нечитаемые глаза, прочёл строки, ставшие щитом: «Я не унижусь пред тобой...»
И тогда маска упала. «Красиво, — тень улыбки тронула её губы. — Я пошутила».
Его накрыло волной слепого, животного облегчения. Он притянул её и поцеловал, в котором было всё: и боль, и прощение, и надежда. «Нельзя так», — прошептал он ей в губы, имея в виду всё на свете.
---
Их по-настоящему последняя встреча произошла в том же дешёвом отеле. Времени было катастрофически мало. После бурного, почти отчаянного наслаждения друг другом, они лежали на кровати, уставшие и тихие, теперь уже точно понимая: всё это было красиво. Было прекрасно. Было — всё.
В голове у Артёма с каждой такой встречей всё громче звучал один и тот же, риторический вопрос: почему? Почему судьба так несправедлива? За всю жизнь такую бурю эмоций, такое чувство полного, огненного бытия он ощутил лишь с ней. И с ней же он хотел остаться. Но на их пути стояла трагедия: у неё — семья, у него — тоже. И тогда он осознал страшную вещь: он будет представлять её лишь одну перед сном. До конца своих дней. Они с Алисой стали для него трагедией Собора Парижской Богоматери — величественным, прекрасным и обречённым грехом, который заставил его почувствовать настоящий вкус жизни. Вот она, непонятная сущность человека. «Ад пуст, все бесы здесь».
И самое ужасное, и самое прекрасное одновременно заключалось в том, что в этом действии, полном неправильности, осуждения и лжи, он увидел светлое. Он понял, что мир не делится на чёрное и белое. То, что раньше в его глазах было грязным и подлым, теперь обрело иной, глубокий и трагический оттенок. Он не раз говорил себе: если бы год назад кто-то сказал ему, что он влюбится в замужнюю женщину с ребёнком, сам будучи в отношениях, и что они влюбятся друг в друга в этом холодном, чужом городе, он назвал бы этого человека безумцем. И тут следовал главный вопрос: а так ли мы можем быть уверены в своих принципах? Неужели наши поступки не поддаются логике, а управляются тёмным, хаотичным потоком чувств? Но эти вопросы оставались без ответа, теряясь в оврагах его мыслей.
Из этой пучины его вывела её грудь, намокшая от слёз. Они часто, как заклинание, повторяли друг другу пустую, сладкую ложь: «Всё будет хорошо». Эта фраза, призванная подбодрить, при произношении вызывала лишь большую грусть и тоску, потому что они оба понимали — не будет. Не будет хорошо. Будет больно, пусто и одиноко.
Пробило время уезжать. Он солгал ей, что поедет к другу, а сам знал, что его путь лежит в ближайший бар к Гене — напиться и забыться, зная, что только алкогольное забвение сможет хоть как-то притупить боль этой трагедии. Они оделись — он помог ей, с нежностью застёгивая пряжки на её сапогах, — и вышли на улицу. Вызвали такси.
Он закурил, глядя на неё. Она казалась такой невинной в свете уличного фонаря — странно, ведь всего пятнадцать минут назад она была скорее суккубом, чем ангелом. И тем забавнее на ней смотрелась детская шапка с помпоном. Она попросила сигарету. Он дал, подкурил, и она, неумело сморщившись, сделала первую затяжку. Он смотрел, не отрывая взгляда, впитывая этот образ.
Затем она неожиданно достала телефон. «Давай сфотографируемся», — сказала она, и в её голосе прозвучала просьба о материальном доказательстве, что всё это было не сном.
Фото получилось смазанным,и на заднем фоне зловеще читалась вывеска: «Гостиница». Порочное, честное напоминание. Не романтическое кафе, не красивый парк — а номер почасовой оплаты. Такова была правда их любви.
Приехало такси. Он усадил её, сел рядом. Они молча ехали, впиваясь друг в друга взглядами, пытаясь физически вобрать в себя частичку другого, как будто это могло облегчить предстоящую разлуку, как будто так они могли украсть и сохранить крупицу того чувства, что доказывало: жизнь — есть. Она — вот она.
Но это было безуспешно. В голове Артёма крутилась одна мысль: вот и всё. Роман окончен. Он, на удивление, был спокоен. Даже холоден. Как будто ничего не произошло и он вышел из ситуации победителем, сохранив лицо. Это чувство длилось ровно до того момента, пока он не вышел из такси, хлопнул дверью и обернулся, чтобы поймать её последний взгляд через стекло. Машина тронулась. В её глазах, удалявшихся с каждой секундой, он прочитал то же самое отчаяние, ту же пустоту. И тогда наступило прозрение. Не спокойствие, а тихий, всепоглощающий траур по ещё живому человеку. По тому единственному человеку, с которым он был счастлив как никогда.
И эта история могла бы закончиться на этой трагической, пронзительной ноте, если бы не наш герой. Если бы в его душе, вместе с трауром, не поселилось нечто иное — тёмное, настойчивое и опасное. Решение. Не смириться с потерей, а бороться. Ценой чего бы то ни стало.
Машина скрылась за поворотом. Артём закурил вторую сигарету подряд, глядя в пустоту. В кармане его куртки лежал телефон. Одно сообщение. Одно признание. Одна просьба — и колесо судьбы могло бы провернуться снова, увлекая их в новый, ещё более опасный виток. Но заплатить за это пришлось бы втройне.
Он ещё не знал, какой выбор сделает. Но он знал, что назад пути нет.
Продолжение следует…