Дождь забарабанил по стеклу с новой силой, будто пытался смыть городскую копоть и чужие грехи. Иван Сергеевич стоял у окна гостиничного номера, наблюдая, как потоки воды срываются с карниза. В свои годы он знал, что некоторые пятна не отмываются. Они просто блекнут, превращаясь в фон жизни. Но сегодня ему предстояло вывести на чистую воду чужое пятно. Своего сына.
1984 год. Утро перед сменой.
Монтажная площадка громадины завода клокотала в утреннем тумане. Ваня, двадцатипятилетний бригадир, в кожанке, пропитанной машинным маслом и ветром, принимал рапорт у звена.
— Петров, где твоя каска? — голос грубый, без пелен усталости.
— Да забыл, Ваня…
— Не «Ваня». На объекте — Иван Сергеевич. Иди, возьми. Без каски — не работник, а самоубийца.
Ему верили. Он не сидел в будке прораба, как Сашка, а лез вместе со всеми на тридцатиметровую высоту, чувствуя, как стальные балки живут своей жизнью — дрожат, поют на ветру. Здесь всё было честно: верёвка, каска, руки товарища. И страх, который надо было пережить в одиночку.
Вечером, в тесной будке, пили чай с сухарями.
— Ваня, ты про Лиду-то как? — спросил старый монтажник по кличке Крот. — Слышно, она с прорабом Сашкой в кино похаживает.
Ваня медленно поставил кружку. В будке стало тихо.
— Слышь, Крот, — голос Вани стал тише стали. — Язык твой — мой враг. Или ты думаешь, я сам не вижу?
— Да я к тому…
— К тому и оставь. Моё дело — моё. Ясно?
Он видел. Видел, как Лида стала тщательнее завивать волосы, как у неё появился новый шерстяной шарф — не по их деньгам. Видел взгляд Сашки — влажный, присваивающий. Но верил ей. Верил её словам: «Ваня, да он просто помогает устроиться на хорошую работу. Сидишь же ты на этой проклятой высоте!»
А потом был ранний приезд. Не запланированный. Длинный, как нож, коридор общежития. И запах. Смесь дешёвого одеколона «Шипр», табака «Космос» и чего-то острого, чужого. Он замер у своей двери. Из-за неё доносился сдавленный смех Лиды и низкий, сиплый басок Сашки:
—…Ну чего он тебе, этот балбес? Мужик должен не на балках трястись, а головой работать. Я тебе и духи эти самые, французские…
Ваня не стал ломиться. Он опустил руку с коробкой «Nuit Blanche», которую нёс как идиот через пол-Москвы. Поставил её аккуратно на пол, повернулся и ушёл.
На следующий день он вышел на объект как ни в чём не бывало. Подозвал Сашку:
— Александр Петрович, наверх не подниметесь? Там по четвёртому узлу вопрос.
Тот поморщился:
— Да ты отчёты принеси сюда.
— Не могу. Там нужно глазом. Или вы как прораб не уверены в своей смете? — голос Вани был спокоен, но в глазах стояла тихая сталь.
Сашка, нехотя, поплёлся за ним. Поднялись на леса, на высоту восьмого этажа. Ветер тут был злее, рвал слова.
— Где вопрос? — крикнул Сашка, нервно держась за поручень.
Ваня подошёл вплотную.Так близко, что видел, как дергается веко у прораба.
— Вопрос вот какой, Сашка, — сказал Ваня тихо, но отчётливо. — Моя жена. Моя квартира. Один раз я тебя здесь вижу рядом с ней — и мы с тобой решим этот вопрос по-мужски. Без свидетелей. Понял?
Он не кричал. Не угрожал кулаком. Он просто смотрел. И Сашка, взрослый, пузатый мужик, отвел глаза.
— Ты что, Вань, сбрендил? Я ж…
— Ясно, — перебил Ваня. — Иди вниз. Аккуратно.
Он выгнал Лиду в тот же вечер. Она плакала, хватала за руки:
— Да он ничего! Да я пошутила!
— Вали, — сказал Ваня, кидая в неё сумки. — Ты всё здесь прованяла. Им. И я этого запаха никогда не забуду.
Линия 2. Настоящее время. День первый.
Квартира Алексея блестела холодным, собранным порядком. Иван Сергеевич, скинув мокрый плащ в прихожей, чувствовал себя бельмом на глазу этого глянца.
— Батя, как дорога? — Алексей хлопотал у кофемашины. Сын. Его кровь. Но воспитанный в тепле, в уверенности, что мир — это договорённости и контракты, а не ржавые балки и выяснения отношений на лесах.
— Как обычно. Стояли. Дождь.
— Света, принеси, пожалуйста, полотенце отцу, — кинул Алексей жене.
Светлана вышла из спальни. Лёгкой походкой, в дорогих домашних атласных брюках. Поднесла полотенце.
— Здравствуйте, Иван Сергеевич. Какая непогода.
Её рука была сухой и прохладной. Взгляд скользнул по нему, оценивающе, и так же быстро уплыл в сторону. Как будто он был не отец мужа, а курьер. Иван Сергеевич кивнул. Он уже уловил главное: её глаза на Алексее не останавливались. Не искали его взгляда, одобрения. Она была как актриса, отыгравшая долгую сцену и ждущая звонка режиссёра: «Стоп, снято!».
За ужином говорили о будущем.
— Мы уже собрали на первый взнос, батя, — глаза Алексея горели. — Представляешь? Своя двушка. Рядом парк. И… мы думаем о ребёнке. Скоро.
— Скоро, — повторила Светлана, аккуратно отрезая кусочек рыбы. — Только Алексей сейчас на новом проекте, много работает. Почти ночует в офисе.
— Чтобы будущее было, — сказал Алексей, и в его голосе прозвучала та же нота, что когда-то была у Вани: «Сидишь же ты на этой проклятой высоте!». Оправдание. Перед кем? Перед женой? Перед собой?
— А ты, Света, где работаешь? А я то подзабыл, — спросил Иван Сергеевич, разминая хлебный мякиш.
— В архитектурном бюро. Администратором. Работа не пыльная, — она улыбнулась, но уголки губ не дрогнули.
— И хватает? На кольцо-то такое? — Он кивнул на её правую руку, где сверкал бриллиант в изящной оправе.
Наступила секундная пауза.Алексей засмеялся, нервно:
— Батя, это же бижутерия! Модная нынче.
— Бижутерия, — повторил Иван Сергеевич, глядя прямо на Светлану. — Похоже. Только сталь чувствуется. Настоящую пробу всегда видно.
Он видел, как под макияжем у неё дрогнула скула. Она поймала его взгляд — и впервые за вечер увидела в нём не старика, а человека. Опасного человека.
Позже, когда Светлана ушла в спальню «разбирать почту», Алексей налил отцу коньяку.
— Ну как она тебе? — спросил он, и в его голосе была неуверенность, которую он сам, наверное, не осознавал.
— Хозяйка, — уклончиво сказал Иван Сергеевич. — Чисто. Ты много дома бываешь?
— Я же сказал, проект горит. Но это того стоит. Для нас же.
— Для нас, — Иван Сергеевич отхлебнул коньяк, почувствовав знакомый огонь в горле. — Слушай, Лёш. Женщина… она как погода. Если слишком долго штиль — жди бури. Ты её бури когда видел? Или всегда штиль?
Алексей нахмурился:
— Она у меня спокойная. Не истеричка.
— Вот именно, — тихо сказал отец. — Не истеричка. Никогда.
День второй. Слежка.
Иван Сергеевич сказал, что пойдёт на рыбалку. Взял у сына старую куртку, рюкзак. Но вместе с удочками положил в него фотоаппарат с зумом — купил перед отъездом, по совету бывшего сослуживца, теперь частного детектива. «Если что-то нюхаешь, Иван, бери технику. Глазам своим потом не поверишь».
Он занял позицию в сквере напротив их дома, на лавочке под раскидистым клёном. Читал газету, как пенсионер. В десять утра вышла Светлана. Не в рабочем костюме, а в тех самых джинсах, что обтягивали, как вторая кожа, и в коротком жакете. Шла не к метро, а в противоположную сторону, к элитному жилому комплексу «Амарант».
Иван Сергеевич шёл за ней, сливаясь с утренней толпой. Он помнил, как в молодости следил за Сашкой три дня, выясняя его распорядок. Терпение — вот главное оружие.
Она зашла в «Амарант». Через главный вход, рядом с подземным паркингом. Код набрала не глядя. Знакомая дверь.
Иван Сергеевич обошёл комплекс. Нашёл вид на вход из соседней кофейни. Заказал чай, сел у окна. Ждал. Через час сорок минут она вышла. Не одна. Рядом с ней был тот самый мужчина в кашемировом пальто. Молодой, уверенный, с дорогими часами на тонкой кисти. Он что-то говорил, она смеялась, запрокидывая голову. Иван Сергеевич ловил кадр. Крупно. Лица. Рука мужчины на её пояснице. Её рука, поправляющая ему воротник. Интимность жестов, которую не скрыть. И поцелуй, страстный поцелуй на прощание.
Потом мужчина сел в серебристый «Мерседес», она помахала ему рукой и пошла в сторону метро. Лицо её было другим — оживлённым, одухотворённым. Таким, каким оно никогда не было на фотографиях с Алексеем.
Вечером того же дня Иван Сергеевич на кухне собирал разобранный сыном смеситель. Руки сами помнили движения, всё делалось на автомате.
— Батя, ты что сантехник? — удивился Алексей.
— Я всё, что нужно, — проворчал отец. — Руки есть, голова есть — научишься. И ещё твой фильтр забит. Песок. Вода идёт грязная.
— Причём тут вода?
— При том, что если вовремя не чистить — сломается всё. И уже не починишь.
Он закончил, включил воду — побежала ровная, чистая струя.
— Вот, — сказал он, вытирая руки. — Иногда надо разобрать, чтобы понять, где грязь. И в механизмах, и в жизни.
Алексей смотрел на него задумчиво.Молчал.
День третий. Разговор.
Иван Сергеевич поднялся в пять утра. Сварил крепкий кофе в турке, по-старинке. Сидел на кухне, курил в форточку. Рассвет застал его за изучением фотографий на экране фотоаппарата. Чёткие, неопровержимые.
В семь вышел Алексей, помятый, с тенью под глазами.
— Не спится? — спросил отец.
— Работа, — буркнул Алексей, потягиваясь. — Сегодня раньше надо.
— Успеешь. Садись.
Алексей сел, ожидая очередной порции отцовских «житейских мудростей». Но Иван Сергеевич молча подвинул к нему фотоаппарат.
— Что это?
— Включи. Полистай.
Алексей взял аппарат, щёлкнул кнопкой. На экране возникла чёткая фотография. Светлана. Смеющаяся. И мужчина. Не коллега, не друг. Мужчина, смотрящий на неё так, как должен смотреть только её муж. Лицо Алексея стало каменным. Он молча листал. Одно фото. Другое. Кафе. Подъезд «Амаранта». Руки…
— Это… вчера? — его голос был чужим, хриплым.
— Вчера. В десять утра. Когда ты был на «горевшем проекте». А она, значит, на работе.
— Может, это клиент? Или…
— Лёш, — отец перебил его мягко, но твёрдо. — Не унижай себя. Не надо. Мы оба знаем, что это. Я это уже видел. Запах тот же. Только духи другие. И машина дороже.
Алексей уронил голову на руки. Плечи задрожали. Но звука не было. Он задохнулся от молчаливой ярости и боли.
— Как… как ты узнал?
— Женщина, которая любит, — начал Иван Сергеевич, гася о блюдце окурок, — она смотрит на тебя, когда ты этого не видишь. С теплом. С тревогой. С усталостью, чёрт возьми. Она оставляет следы — чашку не там, разбросанные носки, свои дурацкие женские штучки по всему дому. Твоя… — он кивнул в сторону спальни, — она здесь не живёт. Она здесь выставляется. Музей одинокого мужчины. Чисто, стерильно.
Алексей поднял лицо. Слёз не было. Была пустота.
— Квартира… ребёнок… Я пахал как проклятый!
— Чтобы она могла рассказывать ему, какой ты неудачник, который только и может, что пахать, — жестоко, но точно сказал отец. — Это классика, сынок. Меняются цены, машины, а сценарий — один.
Дверь в спальню открылась. Вышла Светлана, в шелковом халате.
— Что-то рано вы… Ой, — она увидела фотоаппарат в руках Алексея и замерла. На её лице промелькнула быстрая, как вспышка, паника. И тут же — ледяная маска.
— Что это у тебя, Лёш?
— Это, Свет, — сказал Алексей, поднимаясь, — вопрос. Всего один вопрос. Кто он?
Он повернул к ней экран. Она взглянула — и всё в ней сжалось. Но голос остался ровным, даже снисходительным:
— О Боже. Ты за мной следил? Это… это мой старый друг из института. Мы просто выпили кофе. Ты что, не веришь мне?
— В «Амаранте»? В десять утра? Друг, который тебя страстно целует вот так?
— Алексей встал, и он вдруг стал похож на отца — той же сдержанной, опасной силой.
— Ты всё неправильно понял! — голос её наконец дрогнул, в нём появились нотки истерики. — Я хотела сделать тебе сюрприз! Он помогает с ипотекой, у него связи!
— Сюрприз, — повторил Алексей. Он вдруг засмеялся, коротко и горько. — Знаешь, батя мне вчера смеситель починил. Говорил, что фильтр забит песком. И вода грязная идёт. Так вот. Я, кажется, понял, откуда песок.
Он подошёл к ней вплотную. Не чтобы ударить. Чтобы увидеть.
— Собирай вещи. Сейчас же.
Она попыталась в последний раз:
— Алексей, мы же всё планировали! Ребёнка! Двушку!
— Ребёнка? — его голос сорвался. — Ты вообще могла от меня ребёнка иметь? Или и это было частью «плана» — тянуть время, пока не найдёшь вариант получше?
Она не ответила. Молчание было громче крика. Она повернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью.
Иван Сергеевич подошёл к сыну, положил тяжёлую руку на его плечо.
— Всё, Лёш. Ты сказал. Дальше — бумаги, адвокаты. Это унизительно, нудно. Но надо пройти.
— Как ты прошёл, батя?
— Думал, конец на этом. Но я работал. Другую встретил — твою мать. Царство ей небесное. Настоящую. Она носки мои штопала и ругалась, как сапожник. А на столе всегда был суп. Горячий. — Он вздохнул. — Выпей кофе. Поедем ко мне. На дачу. Там воздух чистый. И тихо. Надо тишину послушать. Чтобы свои мысли услышать.
Через час Светлана вышла с чемоданом. Не взглянула ни на кого. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.
Алексей стоял посреди своей стерильной, глянцевой квартиры, купленной для будущего, которое оказалось миражом. Он смотрел на отца, который, надевая свой старый плащ, казался теперь не гостем, а единственной реальной, незыблемой точкой в рушащемся мире.
— Поехали, батя, — тихо сказал он. — Надо фильтр почистить.