Работы не было. Больше не было. Уволили. Не то чтобы сократили — «соглашение сторон», бумажка, три оклада отступных, которые даже кредитов не закроют. Менеджером по продажам канцтоваров в мелкой конторе. В сорок три года. А до этого — охранником, грузчиком, монтажником-халтурщиком. Всю жизнь будто катился под уклон, цепляясь за любую соломинку, а теперь и соломинки не осталось. Ума не хватило выучиться, терпения не хватило построить карьеру, характера — заставить себя. А сейчас и сил не осталось.
Ботинки его были не просто мокрыми, а промозглыми насквозь, потому что последние три часа он бесцельно бродил по заснеженным улицам, не в силах заставить себя подняться домой. Он сгреб с плеч снег, который уже успел подтаять и пропитать дешевый синтепон куртки, и медленно, как старик, поплелся на пятый этаж. Каждая ступенька отдавалась ноющей болью в пояснице — старая травма, которую так и не долечил. В кармане жужжал и затем умолкал телефон — наверное, банк, или коллекторы по старому займу, или, что хуже всего, мать. Он не будет брать. Не сегодня.
За дверью его квартиры — нет, не его, а их, но скоро, наверное, тоже не его — пахло мандаринами и жареной курицей. Запах был призрачным, словно его издавало не настоящее праздничное угощение, а его тень, воспоминание о том, каким этот запах должен был быть. Новый год. Канун конца.
Он толкнул дверь, она со скрипом поддалась. — Я дома, — хрипло бросил он в пустоту прихожей, не ожидая ответа. Пальто свалилось с него на пол, и он оставил его там, темной, мокрой кучей.
Из кухни вышла Елена. Фартук, потертый, с пятном. Лицо… Ее лицо было не просто уставшим. Оно было решенным. В глазах — не ожидание, не укор, а какая-то новая, леденящая ясность. Она посмотрела на пальто на полу, на его перекошенное от усталости и выпитого в подворотне портвейна лицо. Не стала поднимать. Просто стояла и смотрела.
— Ну что, все готово? — пробормотал он, пробираясь в зал мимо нее, избегая встречи взглядов. Стол был накрыт. Скупо, бедно. Та же селедка под шубой, тот же «Оливье» с минимумом колбасы, купленные по скидке окорочка. Но на столе стояли две тарелки, два прибора. Как будто для ритуала, который уже ничего не значит. — Где… гости? — спросил он, хотя знал ответ. Никто не придет. Его друзья разбежались, ее подруги отвернулись. Их мир сузился до размеров этой проклятой однушки.
— Никто не придет, — ровно сказала Елена. Она не вернулась к плите. Она осталась стоять на пороге зала, опираясь о косяк. — Мама не сможет. И Света тоже.
Он кивнул, упал на стул. Руки сами потянулись к бутылке водки. Он налил полную стопку, дрожащей рукой поднес ко рту. Глоток обжег горло, согрел изнутри пустоту. Вторая стопка налилась почти сама собой.
— Знаешь, Лена… — начал он, и голос его был сиплым, полым. — А ведь ты… ты молодец. Все приготовила. Стол накрыла. А я… я…
Он хотел сказать «я работу потерял». Хотел вывалить на нее этот ком грязи, страха и стыда, чтобы она, как всегда, вздохнула и сказала: «Ничего, справимся». Но слова застряли комом в горле. Вместо них вырвалось другое, старое, горькое: — А тебе все-таки не повезло со мной - сказал он. Другие бы… другие бы давно уже запили или в петлю полезли.
Елена не замерла. Она тихо вздохнула, и этот вздох был полон такой бесконечной, пресытившейся усталости, что у Игоря сжалось сердце.
— Перестань, Игорь. Не надо сегодня. Не надо этого.
— Чего «этого»? — он с вызовом глянул на нее, но в его взгляде не было прежней уверенности, лишь жалкая, натужная бравада. — Правду говорить не надо? Что я — последний льëох, который тебе в мужья достался? Что работы нет, денег нет, перспектив нет? Это правду не надо?
Она закрыла глаза на мгновение, будто собираясь с силами для последнего рывка.
— У меня тоже нет сил, Игорь. Больше нет. Я устала бояться. Бояться, что не хватит на ипотеку. Что придут и опишут последнее. Что ты… что ты просто сломаешься однажды и не встанешь. Я устала быть твоим жилетом и твоим костылем. Я сама сломаюсь.
— Так что? Бросить меня? В трудную минуту? — он захохотал, и смех его был истеричным, рваным. — Классика! Мужик споткнулся — баба ноги уносит! Правильно! Все правильно!
— Ты споткнулся десять лет назад, Игорь! — ее голос впервые за вечер сорвался, в нем прозвучала не злость, а отчаянная боль. — И все эти десять лет ты не пытаешься встать! Ты просто ползешь и тянешь меня за собой в эту яму! Я пыталась тянуть тебя, толкать, подбадривать… Все. Кончилось. У меня нет больше ничего. Ни надежды, ни сил. Я пустая.
Он умолк, уставившись в желтоватую жидкость в своем стакане. Правда ее слов обжигала сильнее водки. Он и сам это знал. Чувствовал каждый день, как слабеет, как тупеет, как окружающий мир становится все враждебнее и сложнее. Он не справился. Не смог. Не хватило. Ни ума, ни характера, ни удачи.
— И что теперь? — тихо спросил он, уже не ей, а самому себе, потолку, несправедливому миру.
— Я ухожу, Игорь. Сегодня. Сейчас. Хотела уйти после нового года, но похоже лучше сейчас.
Он медленно поднял на нее глаза. — Куда? В Новый год? На улицу?
— Я сняла комнату. Неделю назад. Откладывала с каждой зарплаты. Я нашла работу в другом районе, подальше от всего этого. — Она говорила спокойно, методично, как заученный урок. Видно было, что решение это выношено, обдумано со всех сторон, и пути назад нет.
В его голове что-то громко щелкнуло и оборвалось. Комната. Неделя назад. Она откладывала, строила планы, пока он тупил на своей жалкой работе и боялся заглянуть в будущее. Она нашла работу. А он свою потерял. Ирония была настолько горькой, что он снова захохотал, уже тихо, скуленно.
— А я… а я сегодня работу потерял, Лена. Меня выгнали. — Выговорил он наконец, и в этих словах не было ни вызова, ни жалобы. Только констатация факта. Последняя капля.
На ее лице что-то дрогнуло. Не жалость — он этого не увидел. Скорее, последняя тень сомнения, тут же погашенная железной решимостью.
— Так ты просто… спасаешься? Бросаешь тонущего? — прошептал он.
— Я тону вместе с тобой уже десять лет, Игорь. Хватит. Я больше не могу. Прости. — Последнее слово прозвучало как формальность, печать на приговоре.
Она повернулась и пошла в спальню. Он сидел, оглушенный, не в силах пошевелиться. Он слышал, как шуршат пакеты, как змейкой застегивается молния на чемодане — том самом, с которым они когда-то ездили в тот единственный отпуск на море. Ему стало физически плохо. Тоска, острая и животная, сжала внутренности.
Он вскочил, подбежал к спальне. Дверь была приоткрыта. Она складывала в сумку последние вещи — простые, будничные, не праздничные.
— Лена… подожди… — голос его сломался. — Не в Новый год… Давай хоть встретим… поговорим… Я… я найду что-нибудь! Я обещаю! Водителем! Грузчиком! Что угодно! — Он хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
Она остановилась, держа в руках свитер. Посмотрела на него. И в ее взгляде он увидел то, чего боялся больше всего: не ненависть, не злость. Сожаление. Жалость. И окончательную, бесповоротную утрату того, что когда-то, может быть, и было любовью.
— Ты обещал это каждый год, Игорь. С каждого Нового года. «С понедельника начну». «С нового месяца». Уже поздно обещать. Мне сорок. Я хочу попробовать прожить хоть кусочек жизни без этого постоянного страха. Без этого чувства, что все идет под откос.
Она взяла чемодан. Он был невелик. Вся ее жизнь здесь уместилась в один чемодан и две сумки.
— Ты… куда? Хоть адрес скажи… — бормотал он, следуя за ней по пятам, как привязанный щенок.
— Нет, Игорь. Не скажу. Не ищи меня. Развод… я напишу. Через адвоката. Квартиру… она в ипотеке, что-нибудь придумаем потом.
Он останется один. Без работы. Без женщины. В сорок три года. Картина будущего, нарисованная ею в нескольких фразах, была настолько чудовищной, что его парализовало.
Она надела пальто, ту же дешевую шапку. Взяла чемодан.
— Прощай, Игорь.
И вышла. Дверь закрылась негромко, с тихим щелчком замка. Этот щелчок прозвучал для него громче любого хлопка петарды. Он стоял посреди прихожей, глядя на запертую дверь, слушая, как ее шаги затихают на лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда. И все.
В квартире воцарилась тишина. Глубокая, всепоглощающая, звонкая. Его взгляд упал на праздничный стол. На бутылку водки. Он подошел, сел. Налил. Выпил. Налил еще.
За окном потемнело окончательно. Начали вспыхивать фейерверки, рисовать по черному небу разноцветные паутины. Соседи кричали «Ура!». Включалась музыка. Где-то смеялись. Где-то чокались бокалами.
Игорь сидел в темноте, не включая свет, и пил. Он пил, чтобы заглушить вой тоски внутри. Он думал о том, как все катилось под откос. Школа, где он был середнячком. Институт, который бросил на втором курсе. Бесконечные временные работы. Встреча с Леной — казалось, луч света в этом туне. Но он и этот свет умудрился превратить в серые будни, полные упреков в свой адрес (которые он слышал даже в ее молчании) и собственного бессилия. Он хотел быть другим. Хотел, чтобы им гордились. Но всегда не хватало духу сделать последнее, решительное усилие. Всегда находилась причина отложить, сдаться, пойти по пути наименьшего сопротивления. А сопротивление жизни было огромным.
Теперь он достиг дна. И это дно было абсолютным, безоговорочным. Жена ушла. Работы нет. Скоро, похоже, не будет крыши над головой. Родители в другом городе, старые, больные, им не до него. Друзей… нет друзей. Только собутыльники.
Он допил водку и потянулся за шампанским. Дешевое, сладкое. Он откупорил его, и пробка со звоном ударилась в потолок. Пена хлынула на стол, на салаты. Он налил в стакан из-под водки, выпил залпом. «С Новым годом», — хрипло произнес он в пустоту.
Потом он начал плакать. Тихо, по-мужски нелепо, всхлипывая и размазывая кулаками слезы по щекам. Он плакал о потерянной работе, об ушедшей жене, о своей никчемной, несостоявшейся жизни. Он плакал от страха перед завтрашним днем. От осознания полного, беспросветного одиночества.
Бой курантов он проворонил. Очнулся от грохота салютов за окном. На часах было половина первого. Первое января. Новый год, новый этап бездны.
Он встал, пошатываясь, подошел к окну. Во дворе молодые ребята запускали фейерверки, смеялись. Они были полны надежд. У них все было впереди. Глупая мысль возникла: а кто-то из них кончит так же как и я. Такова жизнь.
Он посмотрел на свое отражение в темном стекле — заплаканное, опухшее, жалкое лицо неудачника. Он ударил кулаком по подоконнику, боль пронзила костяшки, но это была хоть какая-то, реальная, физическая боль, отвлекающая от душевной.
Он вернулся к столу, уронил голову на руки. Заснул так, под вой сирен скорой помощи на улице и далекие крики «Ура!».
Утро первого января пришло серое, бесцветное. Голова раскалывалась, во рту был мерзкий привкус. Он поднял голову. Пустая квартира встретила его звонкой, враждебной тишиной. На столе — недоеденные, заветренные салаты, пустые бутылки. В прихожей — ее тапочки, аккуратно стоящие у двери. Как будто она вышла в магазин и скоро вернется.
Но он знал, что не вернется.
Он весь день слонялся по квартире, как призрак. Включал телевизор — там шли бесконечные концерты, все улыбались. Он выключал. Пытался позвонить бывшему коллеге — трубку не взяли. Матери позвонил, соврал, что все хорошо, что встретили Новый год с Леной весело.
К вечеру он нашел на балконе полпачки ее старых сигарет, которые она бросила курить года два назад. Прикурил, закашлялся, но докурил. Стоял на холодном балконе, смотрел на гаснущий зимний день и понимал, что завтра надо что-то делать. Начинать все с нуля, с минуса, с огромной черной дырой внутри.
Но паралич воли был сильнее. Страх перед миром, который его уже отторг, был непреодолим. «С понедельника», — обещал он самому себе, глядя на темнеющие окна гаражей. Но вера в свои обещания умерла.
Новый год не наступил. Наступила просто другая дата в том же самом, бесконечно длящемся дне его поражения. И единственной его реальностью теперь было это тяжелое, давящее одиночество, усугубленное полным крахом во всем. Он был раздавлен не просто обстоятельствами, а ощущением собственной несостоятельности, которое теперь, когда не осталось даже видимости семьи, предстало перед ним во всей своей оголенной, невыносимой правде. Выхода не было. Было только медленное, мучительное падение вниз, и он уже даже не пытался зацепиться.
Вот такие дела. Всем спасибо.