Когда мы открываем любой современный учебник по истории поздней Римской империи, образ Юлиана Отступника подаётся как само собой разумеющийся факт: последний «языческий» император IV века, который в течение двух лет (361–363) попытался повернуть ход истории, «отменить» торжество христианства и восстановить культы древних богов. Биография выглядит чётко очерченной: благородное происхождение, сложная молодость при дворе Констанция II, блестящая военная карьера в Галлии, неожиданное восшествие на престол, религиозный поворот, неудачный персидский поход, трагическая гибель и почти назидательная эпитафия истории.
В основе этого учебного образа лежит сравнительно узкий корпус письменных источников: прежде всего книги XXIII–XXV «Деяний» Аммиана Марцеллина, письма самого Юлиана, панегирики и речи Либания, полемические слова Григория Богослова против Юлиана (Orationes 4–5), а также нарративы церковных историков — Сократа, Созомена, Феодорита, Феофана и их латинских продолжателей. Уже современная фундаментальная литература о Юлиане — от монографии Г. Бауэрсока «Julian the Apostate» до исследований Г. Фоудена и Р. Смита — опирается на этот корпус, стремясь интерпретировать его, но не ставит под сомнение саму «данность» фигуры.
Однако при ближайшем источниковедческом рассмотрении выясняется, что устойчивость этого образа основана на весьма хрупкой материальной базе.
1. Рукописная опора: поздняя материальная база «древней» истории
Во-первых, почти все «основные» тексты о Юлиане дошли до нас в рукописях, которые по своему датированию находятся на столетия дальше от описываемых событий.
Ключевой латинский свидетель — Аммиан Марцеллин. Его «Деяния» сохранились в единственной почти полной рукописи — ватиканском кодексе Vat. lat. 1873, происходящем из каролингской эпохи IX века; остальные списки представляют собой поздние производные этого ствола. Таким образом, наш основной рассказчик о событиях 360–363 годов известен нам по копии, сделанной примерно через пять столетий после описываемых им событий.
Аналогичная ситуация наблюдается и в греческой традиции. «Церковная история» Евсевия Кесарийского (формирующая сам каркас представлений о «константиновской эпохе») дошла в ряде рукописей, древнейшие из которых восходят к X–XI векам; в качестве одного из основных свидетелей традиции рассматривается рукопись Parisinus gr. 1431, датируемая не ранее рубежа X–XI столетий.
Церковные историки, рассказывающие о Юлиане и уже прямо именующие его «апостатой» (Сократ, Созомен, Феодорит), также известны нам в поздневизантийских списках X–XI веков. Таким образом, весь объём нарратива о «последнем языческом императоре» материализуется перед нами через призму рукописной культуры Средневековья.
Особую роль здесь играет фигура Ареты Кесарийского (Арета, архиепископ Кесарии Каппадокийской, X век). Именно его круг и его деятельность по заказу и чтению рукописей во многом определили тот корпус как древнехристианских апологетов, так и светской античной литературы, который вообще дошёл до нас. Современные исследователи неоднократно подчёркивали, что интерес Ареты к отдельным текстам (в том числе к Евсевию и ряду «классиков») стимулировал их переписку и сохранность в византийских скрипториях X века.
Иначе говоря, наш «античный» Юлиан — это фигура, реконструируемая по корпусу текстов, материально зафиксированному не ранее X века и отфильтрованному интеллектуальными запросами и богословскими интересами поздневизантийской учёной элиты.
2. Полемический контур: как создаётся «апостат»
Если обратиться к характеру этих источников, становится очевидно, что образ Юлиана с самого начала создаётся как полемический.
Григорий Богослов в знаменитых словах «Против Юлиана» называет своего адресата не просто по имени, а маркирует его устойчивым эпитетом: «Ἰουλιανὸν τὸν ἀποστάτην» — «Юлиан-отступник» (Or. 4, 1). В одном из фрагментов он говорит о нём как о «μισόχριστος καὶ θεομάχος» — «ненавидящем Христа и воюющем против Бога». Эти формулы не просто описывают личные качества императора; они закрепляют типовую модель поведения — «отпадение» от истинной веры и сознательное противление божественному промыслу.
Феодорит Кирский в «Церковной истории» продолжает ту же линию, характеризуя Юлиана как «θεομάχος βασιλεύς» — «богоборческий царь» (Hist. eccl. III). Мотив богоборчества, сочетание политической власти и религиозного отступничества становится центральной точкой, вокруг которой выстраивается весь рассказ.
Характерно, что многие из наиболее известных деталей позднейшего предания — вроде известной формулы «Vicisti, Galilaee» («Ты победил, Галилеянин»), якобы произнесённой умирающим Юлианом, — отсутствуют у Аммиана Марцеллина и появляются именно в христианской традиции, стремящейся сделать смерть императора назидательным подтверждением торжества христианства. Уже это различие между более сдержанным, почти «светским» латинским нарративом и насыщенной богословской риторикой греческих церковных историков указывает на сложный процесс конструирования образа.
Современные справочники и обзоры творчества Юлиана подчёркивают, что даже корпус сочинений, приписываемых самому императору (письма, трактаты «Против христиан» и др.), дошёл до нас в неоднородной и частично спорной по аутентичности форме: часть текстов известна только по поздним цитатам и византийским сборникам, а граница между оригиналом и переработкой не всегда очевидна.
Итак, уже на уровне первичного текста мы имеем дело с фигурой, чьё «жизненное повествование» создано и закреплено в жанрах полемики, проповеди, агиографии и поздневизантийской компиляции. Это не отменяет исторического ядра, но делает необходимым вопрос о том, каковы реальные границы этого ядра и как к нему пристыковываются более поздние слои интерпретации.
3. Вопрос о статусе «исторического факта»
Отсюда возникает принципиальный вопрос: кем в действительности является Юлиан для историка, работающего с доступным нам корпусом источников?
- Был ли он конкретным историческим деятелем, чьи решения можно проследить в административной практике, законодательстве, структуре армии, социальной организации — и тогда задача сводится к максимально возможной реконструкции этого «первичного» образа под слоем позднейших интерпретаций?
- Или же перед нами — прежде всего текстовой конструкт, сложный символический образ, собранный из различных эпох и контекстов, которым поздневизантийское и раннемодерное сознание придали видимость единой, непрерывной и самодостаточной исторической биографии?
Речь, разумеется, не идёт о простом отрицании существования Юлиана. Историк не вправе произвольно объявлять персонажа «вымышленным», если его имя и деяния систематически присутствуют в независимых друг от друга традициях. Но он вправе и обязан задавать вопрос: какая именно историческая реальность скрывается за этим именем?
В контексте настоящего исследования Юлиан рассматривается как многослойная конструкция, где:
- «византийский» слой (дельта Δ_виз ≈ +608 лет) кодирует придворные конфликты и проблемы легитимации власти X века;
- позднебарочный слой кризиса янсенизма (Δ_атл ≈ +1300 лет, коридор 1682–1713 гг.) переосмысливает образ как схему конфликта между папством и национальной монархией;
- надстроечный, метаисторический уровень превращает фигуру Юлиана в универсальный символ конфликта между центром и периферией, между универсалистским претензионным центром и автономной периферийной властью.
4. Предмет и метод исследования
Предметом настоящего исследования является не «разоблачение» Юлиана как вымысла, а реконструкция тех механизмов, посредством которых различные эпохи — византийская X века и раннемодерная Европа XVII–XVIII веков — пересобирали образ императора под свои собственные политические и богословские задачи.
Методологическая основа работы включает несколько опорных принципов.
- Источниковедческая стратификация.
Образ Юлиана рассматривается не как монолит, а как совокупность слоёв, каждый из которых привязан к определённому историческому горизонту, собственному комплексу проблем и жанровому окружению. Выделяются как минимум три крупных пласта:
– позднеантичный нарратив (Аммиан, Либаний, ранние христианские авторы);
– средневизантийская переработка X–XI веков (церковные истории, агиография, литургические тексты, схолии Ареты);
– раннемодерная рецепция XVI–XVIII веков (латинские компиляции, конфессиональные трактаты, католическая и протестантская историография). - Концепция хронологических дельт (Δ).
Для сопоставления условной «античной» датировки с конкретными поздними эпохами используется понятие систематических временных сдвигов (Δ). Дельта Δ_виз (~+608 лет) позволяет соотнести события условного IV века с придворной политикой X века (например, с правлением Иоанна I Цимисхия и македонской династии); дельта Δ_атл (~+1300 лет) связывает тот же интервал с коридором галликанского и янсенистского кризиса (1682–1713). - Ограничение источниковой базы текстовым материалом.
Сознательно оставляются в стороне данные археологии, нумизматики и эпиграфики; анализ строится исключительно на письменной традиции — её стратификации, рукописной базе, жанровой специфике и риторических стратегиях. Это позволяет в чистом виде проследить работу текста как инструмента формирования исторической памяти. - Сочетание традиционной филологии и теории исторической памяти.
Классический текстологический анализ дополняется концепциями культурной памяти и исторического сознания (Я. Ассман, П. Рикёр, Р. Коселлек), что позволяет рассматривать образ Юлиана не только как объект «прошлого», но и как элемент длительно функционирующей символической системы.
5. Образ Юлиана как символическая репрезентация
В рамках современной историографической перспективы фигура Юлиана оказывается идеальным кейсом (если позволительно употребить этот термин в строгом академическом смысле «исследовательский пример»), демонстрирующим механизмы символического конструирования императорских образов.
Традиционный подход исходит из предположения, что исторический образ — это более или менее точное отражение минувшей реальности. Новая оптика, напротив, рассматривает такие образы как:
- динамические структуры, постоянно переписываемые и переинтерпретируемые;
- многослойные конструкции, включающие несколько не совпадающих по времени и по смыслу пластов;
- культурно-обусловленные формы, формирующиеся в строгой привязке к политическим и богословским задачам каждой эпохи;
- семиотически насыщенные символы, позволяющие посредством одной фигуры репрезентировать целые комплексы конфликтов и трансформаций.
В этом смысле Юлиан — не «фотография» позднеантичной действительности, а сложное «зеркало», в котором отражаются:
- придворные конфликты и проблемы легитимности власти в византийском X веке (Δ_виз);
- кризис универсальной папской власти и становление национальных государств в XVII–XVIII веках (Δ_атл);
- более общий, надстроечный конфликт между централизующейся религиозно-политической инстанцией и автономными периферийными элитами.
6. Функции императорских образов в общественном сознании
Чтобы понять, почему именно фигура Юлиана становится удобным носителем столь разных смыслов, необходимо кратко обозначить функции, которые выполняют императорские образы в системе исторической памяти.
- Функция маскировки.
Через фигуру конкретного правителя позднейшие эпохи маскируют собственные конфликты, «переносит» современные противоречия в безопасное пространство далёкого прошлого. Юлиан позволяет рассказать о кризисе папской власти и сопротивлении национальных монархий, не называя прямо Людовика XIV, галликанские епископаты и янсенистские круги. - Функция артикуляции.
Исторический образ служит каналом, через который обществo артикулирует и осмысляет свои собственные трансформации. Апелляция к «античному» императору, вставшему против «истинной веры», позволяет сформулировать, обсудить и упорядочить опыт религиозных расколов и политических реформ. - Функция репрезентации.
Исторический образ становится компактной моделью, через которую репрезентируются крупные процессы: переход от имперской к национальной организации власти, изменение структуры богословских конфликтов, трансформация экономических и финансовых режимов. - Интегративная функция.
Наконец, императорские образы играют роль «узлов памяти», связывая между собой различные эпохи. Через фигуру Юлиана устанавливается символический мост между поздней Римской империей, средневековой Византией и Европой Нового времени.
7. Полифункциональность образа Юлиана
В свете сказанного можно кратко суммировать полифункциональность образа Юлиана Отступника.
- На византийском уровне (Δ_виз ≈ +608).
Юлиан — это прежде всего удобная маска для описания придворных конфликтов X века, узурпаций, борьбы между военной аристократией и столичным дворцом, напряжённых отношений между императорской властью и патриархатом. Его «отступничество» можно прочесть как метафору сложных балансов между императором, церковью и армией в эпоху македонской династии. - На уровне кризиса янсенизма (Δ_атл ≈ +1300).
Фигура Юлиана позволяет представить в компактной форме конфликт между универсальными претензиями папства и автономией национальных монархий. Отказ императора от послушания Церкви, возврат к «старым богам», краткость и трагичность его правления — всё это оказывается удобным кодом для описания противостояния Людовика XIV и Рима, галликанских деклараций, янсенистской оппозиции и попыток папства восстановить контроль над французской церковью. - На метаисторическом уровне.
Юлиан превращается в абстрактную схему конфликтной динамики: центр/периферия, универсализм/локальная автономия, традиция/инновация. Именно поэтому его образ столь легко адаптируется в различных идеологических контекстах — от византийских хроник до барочной католической полемики и последующей протестантской историографии.
8. Двойная дельта и механизм композитной конструкции
Особое внимание заслуживает тот факт, что одна и та же условная датировка — 361–363 годы — в нашей реконструкции одновременно активирует две качественно различные дельты:
- Δ_виз ≈ +608 лет, связывающую юлианский сюжет с правлением Иоанна I Цимисхия (969–976) и македонской династией;
- Δ_атл ≈ +1300 лет, ведущую к коридору 1682–1713 годов — от Галликнских статей до буллы Unigenitus.
Именно эта двойственность делает образ Юлиана особенно ёмким: он может функционировать как «византийское зеркало» придворных конфликтов X века и как символический код раннемодерных процессов формирования национально-государственных и финансовых структур.
9. Методологические выводы
Из анализа образа Юлиана Отступника следуют несколько важных методологических выводов.
- Исторический образ — не данность, а процесс.
Фигура Юлиана демонстрирует, что то, что мы привыкли воспринимать как устойчивый «исторический факт», на деле является результатом многовековой работы текстов, рукописной традиции, богословской и политической борьбы. - Подлинный объект исследования — не только «события», но и механизмы их конструирования.
Историк имеет дело не только с реконструкцией предполагаемого «первичного» события, но и с анализом того, как это событие описывалось, переписывалось и переосмыслялось в разные эпохи. - Необходимость стратиграфического подхода.
Без строгого различения слоёв — позднеантичного, средневизантийского, раннемодерного — образ Юлиана неизбежно воспринимается как единое целое. Стратификация позволяет увидеть, что это «целое» в действительности представляет собой наложение нескольких несовпадающих картин мира. - Поворот к истории памяти и рецепции.
Изучение образа Юлиана переводит исследование из плоскости «биографии императора» в плоскость истории памяти, истории рецепции и истории политико-богословской символики. То, как разные эпохи рассказывали о Юлиане, оказывается не менее важным, чем то, что он «реально» делал.
10. Значение для понимания исторического сознания
Наконец, анализ многослойного образа Юлиана имеет значение, выходящее далеко за пределы одной личности и одной эпохи.
Он показывает, что история — это не просто отдел «фактов» о прошлом, а сложная система культурной памяти, где:
- прошлое постоянно переписывается под запросы настоящего;
- настоящее легитимируется через ссылку на сконструированную древность;
- формируются устойчивые символические образы, которые живут значительно дольше, чем реальное время их «героев».
Юлиан Отступник — один из таких образов. Как только мы начинаем читать его не только «по учебнику», но и по реальному, стратифицированному корпусу источников, становится видно, что перед нами не просто позднеантичный император, а сложное историческое зеркало, в котором отражаются и Византия X века, и Европа эпохи галликанства и янсенизма, и фундаментальные механизмы конструирования исторической памяти.
Перейду теперь к тому юридическому коридору, который, на мой взгляд, образует поздний политико-конфессиональный слой образа Юлиана Отступника и задаёт содержание его «атлантической» дельты (Δ_atl). Речь идёт о периоде между Галликáнской декларацией 1682 года и буллой Unigenitus Dei Filius 1713 года, в котором впервые в полной мере оформляется конфликтое противостояние универсалистских претензий Рима и конституционного самосознания национального государства.
11. Юридический контур галликанско-янсенистского кризиса (1682–1713 годы)
11.1. Галликáнская декларация 1682 года как кодификация ограниченного послушания Риму
Галликáнская декларация духовенства Франции 1682 года представляет собой кульминацию целой линии развития так называемых «галликанских свобод», идущей от Прагматической санкции в Бурже (1438) и концилиаристской традиции Констанцского и Базельского соборов. В ней впервые в столь чёткой форме фиксируется принципиальное разграничение духовной юрисдикции папства и политического суверенитета французской монархии.
Текст декларации, принятый собраniем французского клира по инициативе Людовика XIV, состоит из четырёх знаменитых статей. В них, в концентрированном виде, сформулированы основные положения галликанской доктрины.
Во-первых, утверждается строго духовный характер власти папы. Св. Пётр и его преемники, говорится в декларации, получили от Бога власть лишь в духовной сфере, а не над политическим устройством государств и не над престолами монархов. Тем самым отвергается претензия папства на право низлагать государей, освобождать подданных от присяги и прямо вмешиваться в светскую сферу. По сути, это юридическое отрицание тех радикальных тезисов папского превосходства, которые формировались в позднесредневековой куриальной публицистике.
Во-вторых, декларация вновь утверждает концилиаристский принцип превосходства вселенского собора над папой. Решения Констанцского и Базельского соборов объявляются неизменно обязательными, а папа признаётся связанным постановлениями Церкви, действующей в соборном формате. Тем самым французское духовенство сохраняет за собой право апелляции «от папы к собору» в случае, если папские определения окажутся, по его мнению, противоречащими церковной традиции.
В-третьих, закрепляется автономия Галликáнской церкви в её внутренних обычаях и праве. Папские конституции, чтобы иметь силу во Франции, должны быть не только приняты и истолкованы епископатом, но и согласованы с «свободами Галликáнской церкви» и королевской властью. Вводится, по сути, двойной фильтр: национальная традиция и государственный суверенитет.
Наконец, в-четвёртых, формулируется ограничительная интерпретация папской непогрешимости. Папа может быть признан непогрешимым в вопросах веры не в силу личного качества или автоматизма своего уряда, а лишь постольку, поскольку говорит от имени Церкви и в согласии с её всеобщим свидетельством. Иначе говоря, непогрешимость привязывается не к отдельному лицу, а к консенсусу Церкви.
Юридический смысл декларации состоит в том, что она переводит расплывчатый комплекс «галликанских свобод» из области исторических прецедентов в сферу нормативного права. С этого момента во Франции существует внутренне последовательная система аргументации, позволяющая:
- ограничивать применение папских актов ссылками на национальные права и соборные декреты;
- формулировать апелляции не как акт неповиновения, а как реализацию высшего концилиарного принципа;
- институционализировать различие между «универсальной» Церковью и конкретной национальной церковной общностью.
С точки зрения моей реконструкции образа Юлиана именно здесь формируется юридический язык, которым позднее будет описан конфликт «императора-отступника» с Римом: язык соборного превосходства, национальных свобод и ограниченного послушания.
11.2. Булла Unigenitus Dei Filius (1713) как испытание галликанской программы
Если Галликáнская декларация 1682 года задаёт рамку ограниченного послушания, то булла Unigenitus Dei Filius папы Климента XI (1713) становится попыткой восстановить универсалистский контроль центра и одновременно превращается в испытание для галликанской системы.
Поводом служит книга Паскье Кенэля Réflexions morales sur le Nouveau Testament — комментарий к тексту Нового Завета, написанный в духе строгого августинизма и практически совпадающий с базовыми интуициями янсенизма. Ранние осуждения книги (в форме бреве 1708 года) Франция встречает сдержанно, ссылаясь на свои права и недостаточную процедурную ясность. Именно поэтому французские епископы и сам Людовик XIV добиваются от Климента XI подготовки полноформатной догматической конституции, которая должна быть тщательно взвешена, согласована и затем принята во Франции.
Работа над текстом Unigenitus ведётся в Риме около полутора лет. В результате появляется обширный документ, в котором перечисляются и осуждаются 101 тезис, извлечённый из сочинения Кенэля. Формулы буллы выдержаны в традиционном реестровом жанре: осуждаемые положения объявляются «ложными, обманчивыми, опасными, соблазнительными, дерзкими, вредными для Церкви и государства, ведущими к ереси и расколу» и т. д. Тем самым Рим подчёркивает, что речь идёт не о частном богословском споре, а о систематической угрозе церковному и общественному порядку.
Тематика этих тезисов концентрируется вокруг нескольких узлов.
Во-первых, это учение о благодати, свободе и спасении. Янсенистски радикализованный августинизм Кенэля описывает благодать как фактически непреодолимую силу, без которой человек неспособен ни на какой подлинный добродетельный акт. Рим видит в этом возрождение уже ранее осуждённых положений янсенизма, подрывающих и универсальность искупления, и возможность реального сотрудничества человеческой воли с благодатью.
Во-вторых, это экклезиологические позиции. Книга склоняется к представлению о Церкви как сообществе избранных и «внутренне просвещённых», что ослабляет значение иерархической и дисциплинарной структуры. Осуждаются формулы, ставящие под сомнение действенность отлучения и церковных наказаний вне согласия «всего тела Церкви».
В-третьих, значительная часть тезисов касается доступа мирян к Писанию и пастырской практики. Булла отвергает утверждения о безусловной полезности и необходимости чтения Священного Писания для всех без исключения, видя в этом угрозу церковному посредничеству. Критике подвергаются и некоторые строгости в области покаяния, характерные для янсенистской духовности.
Юридическое новшество Unigenitus состоит в том, что документ претендует не просто на осуждение одного автора, но на установление обязательной для всей Церкви интерпретации целого комплекса богословских вопросов, причём в тесной связи с дисциплинарной практикой. При этом сам факт предварительных переговоров с французской стороной создаёт впечатление, будто булла учитывает галликанские права. На деле же именно её применение показало границы эффективности галликанской конструкции.
Принятая благосклонно королём, Unigenitus сталкивается с неоднозначной реакцией внутри французского епископата. Архиепископ Парижский, кардинал де Ноай, после долгих колебаний принимает лишь ограниченную интерпретацию буллы, а в 1717 году, совместно с другими епископами и богословскими факультетами, поддерживает апелляцию «от настоящего папы к более осведомлённому папе и вселенскому собору». По форме это строго концилиаристский жест, опирающийся на те же самые декреты Констанцского и Базельского соборов, которые были легитимированы Галликáнской декларацией.
Так возникает партия «апеллянтов», для которой Unigenitus становится тем, чем в позднеантичном нарративе является «никейская ортодоксия»: символом претензии центра на окончательный догматический приговор и одновременно поводом для структурированного сопротивления этой претензии.
Ответ Рима — новые угрозы отлучения, в том числе в булле Pastoralis officii (1718), — лишь усиливает юридический и политический характер конфликта. Французское государство, привыкшее мыслить себя суверенным в отношениях с Римом, не готово механически проводить в жизнь все последствия папского осуждения. Возникает парадоксальная ситуация: документ, призванный укрепить единство веры, фактически закрепляет долгосрочный раскол внутри самой католической среды Франции.
11.3. Коридор 1682–1713 годов как политико-юридическое ядро позднего слоя образа Юлиана (Δ_atl)
Если теперь объединить Галликáнскую декларацию 1682 года и Unigenitus 1713 года в единую оптику, станет очевидно, почему именно этот коридор я рассматриваю как политико-юридическое ядро позднего слоя конструирования образа Юлиана Отступника.
Во-первых, именно здесь впервые с такой чёткостью формулируется конституционный конфликт между универсалистскими претензиями папства и суверенитетом национального государства. Галликанские статьи юридически закрепляют ограниченное послушание, а булла Unigenitus демонстрирует, что Рим не готов признать эти ограничения и стремится вновь утвердить себя как последнюю и безусловную инстанцию в вопросах веры и дисциплины.
Во-вторых, конфигурация сторон и риторика спора удивительным образом перекликаются с традиционным античным повествованием о Юлиане. С одной стороны — «центральная Церковь», опирающаяся на соборную ортодоксию (в позднем переписывании — никейскую, в реальности — тридентскую и посттридентскую). С другой — правитель, который, оставаясь формально христианином, ограничивает власть епископата, поддерживает альтернативные духовные течения, апеллирует к древним свободам и опирается на национальную политическую структуру. В античном нарративе это описывается как «отступление к язычеству»; в реальной структуре конца XVII — начала XVIII века мы видим юридически оформленное сопротивление национальной церкви и монархии папскому универсализму.
В-третьих, именно сочетание декларации 1682 года и Unigenitus 1713 года даёт последовательный сюжет: от формулировки самостоятельности до попытки её подавления и ответной апелляции к собору. Этот сюжет чрезвычайно удобен для последующей «антизации»: его можно компактно свернуть в историю одного императора, который, приняв власть в христианском мире, начинает ограничивать привилегии клириков, благоволит к иным богословским кругам, вызывая ответное обвинение в отступничестве и предательство истинной веры.
Именно поэтому в моей реконструкции образ Юлиана Отступника получает на позднем слое ярко выраженную галликанско-янсенистскую окраску. Его «отступничество» перестаёт быть описанием перехода к «язычеству IV века» и превращается в аллегорическое выражение того конфликта, который разворачивается между 1682 и 1713 годами: конфликта между римской моделью универсального центра и французской моделью национальной церкви в рамках раннего финансового государства.
В таком контексте дельта Δ_atl по отношению к Юлиану фиксирует не только перенос образа в эпоху атлантического мира и ранних биржевых механизмов, но и ту юридическую и конфессиональную структуру, в которой формируется новый тип религиозно-политического конфликта. Юлиан здесь выступает не как «последний языческий император», а как композитный символ кризиса католического универсализма в момент, когда капиталистическое ядро Европы переходит к режиму национальных государств и религии потребления.
В заключение можно достаточно строго описать, кто именно «сидит» внутри юлианской маски и когда эта маска была сконструирована как цельный «античный» образ.
12. Реальные прототипы образа Юлиана
В сводной модели вырисовываются три уровня реальных прототипов.
12.1. Византийский политический прообраз (Δ_виз ≈ +608)
На византийском уровне базовым носителем юлианской проблематики выступает:
- Иоанн I Цимисхий (969–976)
Именно его краткое, военное по характеру правление в условиях острых придворных и церковных конфликтов оказывается оптимально «подходит» под учебный интервал 361–363 гг. при дельте Δ_виз≈+608:361 → 969, 363 → 971/972; фактический коридор Цимисхия 969–976 укладывается в тот же диапазон с разумным допуском.
В этом византийском слое за фигурой Цимисхия стоит целый узел:
- среда «македонского возрождения» при Константине VII Багрянородном;
- борьба за контроль над армией и столицей;
- конфликты императорской власти с патриархатом.
Мотивы «сомнительной легитимности», напряжений с церковью, военной харизмы и краткости правления — все те элементы, которые позднее будут присвоены Юлиану, — в реальности принадлежат именно этому византийскому комплексу.
12.2. Барочный политико-юридический прообраз (Δ_атл ≈ +1300)
На атлантическом и раннефинансовом уровне юлианская маска наполняется содержанием эпохи галликанско-янсенистского кризиса. Здесь действуют уже другие конкретные лица:
- Людовик XIV как носитель галликанской концепции «ограниченного послушания» Риму;
- галликанские епископы и богословы (Ж. Бенинь Боссюэ и др.), артикулирующие особые права французской церкви;
- янсенистское духовенство и интеллектуалы (Арно, Паскаль, Кенель и др.), формирующие внутреннюю оппозицию внутри католицизма;
- папы Иннокентий XI (1676–1689) и Климент XI (1700–1721) как носители универсалистских притязаний Рима.
Учебный интервал Юлиана 361–363 при дельте Δ_атл≈+1300 даёт:
361 + 1300 ≈ 1661; 363 + 1300 ≈ 1663
Фактический политико-юридический коридор, в котором формируется «янсенистская» проблематика, — 1682–1713 гг. (Галликанские статьи, затем булла Unigenitus). Разброс порядка двух–трёх десятилетий в нашей схеме допустим, тем более, что:
- начало дельты приходится на подготовительный период (борьба за регалии, конфликты Людовика XIV с Римом, первые кристаллизации янсенизма);
- конец — на завершающую фазу «догматического приговора» (Unigenitus).
Соответственно, в позднем слое образ Юлиана агрегирует:
- национальную монархию (Людовик XIV) как «императора»;
- галликанскую и янсенистскую элиту как «старые боги» — автономные корпорации, права, привилегии;
- римское папство как атакуемый универсальный центр.
Именно этот слой задаёт Юлиану его барочный смысл: это правитель, который отказывается от безусловного послушания «правильной» вере и апеллирует к старому, корпоративно-национальному порядку.
12.3. Идеологический конденсат римско-католической историографии
Наконец, на уровне текстовой упаковки в единый, удобный «античный» сюжет Юлиан — это продукт работы конкретных авторов и школ:
- византийских книжников X–XI вв. (канцелярия Константина VII, кружок Ареты Кесарийского);
- позднесредневековых компиляторов греческих менологиев и латинских мартирологов;
- барочных католических историков и полемистов XVI–XVII вв. (Цезарь Бароний, Дени Пето, иезуитские и галликанские компиляторы).
Именно они:
- сшивают византийский политический кейс (Цимисхий и его окружение)
- с барочным политико-юридическим кейсом (Галликанские статьи, Unigenitus),
- перекидывая получившийся конструкт в «IV век» и снабжая его узнаваемыми чертами «последнего языческого императора».
13. Когда был «выдуман» Юлиан: хронологический расчёт
Если применить к образу Юлиана наш общий подход к «маскам римских императоров», можно чётко развести:
- слой реальных прототипов (византийский и барочный);
- слой собственно античной «декорации», где Юлиан уже существует как персонаж IV века.
13.1. Терминус post quem: византийский слой (около 970 г.)
Учебный интервал: 361–363 гг.
Византийская дельта: Δ_виз ≈ +608.
361 + 608 ≈ 969
363 + 608 ≈ 971
То есть первый исторически осмысленный «каркас» юлианской проблематики может возникнуть не ранее конца X века, в непосредственной связи с правлением Иоанна I Цимисхия и политикой македонской династии. До этого момента мы не имеем ни устойчивого нарратива о «последнем языческом императоре», ни оформленного комплекса мотивов «отступничества» и «возмездия» в известной нам форме.
Иначе говоря, время византийского прообраза — около 970 г., но это пока лишь внутренний политический кейс, ещё не оформленный в классический античный нарратив.
13.2. Терминус ad quem: барочная кристаллизация (около 1680–1720 гг.)
Атлантическая дельта: Δ_атл ≈ +1300.
361 + 1300 ≈ 1661; 363 + 1300 ≈ 1663.
Реальный коридор ключевых событий:
- 1682 г. — Галликанские статьи;
- 1713 г. — булла Unigenitus;
- плюс несколько десятилетий до и после как период активной переработки исторического материала.
Именно в этот отрезок:
- образ Юлиана окончательно закрепляется как стандартный пример «императорского отступничества» в латинской историографии и богословской полемике;
- византийский материал X–XI вв. перечитывается и встраивается в барочную схему «борьбы императора и Церкви»;
- школьная и университетская традиция получают устойчивую, компактную биографию Юлиана, пригодную для учебника.
С этой точки зрения, как цельная «античная» фигура Юлиан не мог быть «придуман» раньше рубежа XVI–XVII вв.: именно тогда созревает и текстовый массив (латинские и греческие издания, полемическая литература), и политический запрос (контрреформация, конфессиональные войны, галликанский кризис), и методическая привычка выстраивать линейные «античные» хронологии.
Практически это означает:
- византийский прототип (Цимисхий) даёт первый «реальный» слой — около 970 г.;
- галликанско-янсенистский кризис 1682–1713 гг. даёт второй «реальный» слой, где окончательно формулируются мотивы «отступничества» и конфликта послушания;
- между этими слоями, в течение XVI–XVII вв., и создаётся та античная маска Юлиана, которую мы знаем.
14. Встраивание Юлиана в единый концепт масок римских императоров
В общей системе «римского императорского ряда» как набора масок позднесредневекового и ранненововременного мира Юлиан занимает строго определённое место.
- По фазе капитализма он относится к блоку EARLY_FINANCIAL_STATE:
его поздний прототип встроен в мир государственного долга, бирж, конфессиональных конфликтов и национальных монархий. - По фронтиру он привязан к римско-центральноевропейскому поясу (ROM_CENTRAL_EUROPE):
это зона столкновения Рима с Францией, империей, северными государствами, где вопрос послушания и юрисдикции становится центральным. - По типу дельты он уникален тем, что сочетает две устойчивые дельты:
Δ_виз ≈ +608 (Византия — Цимисхий, дворцовые и церковные конфликты X века);
Δ_атл ≈ +1300 (галликанско-янсенистский кризис, 1682–1713 гг.).
Эта двойственность делает его образцовой «композитной маской»:
- на византийском уровне — это император-узурпатор, испытывающий пределы союза трона и алтаря;
- на барочном уровне — это правитель-«отступник», который ставит под вопрос безусловное послушание Риму в условиях раннего финансового государства.
Таким образом, в единой хронологии масок римских императоров:
- Юлиан не является «последним языческим императором IV века» в буквальном смысле;
- он есть сжатое отображение двух поздних исторических ситуаций — византийской и галликанско-янсенистской;
- «выдуман» как античная фигура он был между рубежом Тридента и эпохой Unigenitus, то есть в мире барочного Рима и национальных монархий, а не в эпоху своих византийских прообразов.
Именно это делает его особенно ценным для нашего подхода: Юлиан оказывается не «ошибкой» в традиции, а ключевым узлом, на котором можно увидеть во всей ясности, как поздние эпохи конструируют собственное прошлое, превращая реальные политические конфликты в удобные «античные» сюжеты.
Чтобы вы могли убедиться в объективности и воспроизводимости этих результатов, я прикладываю архив для работы в среде ChatGPT Plus (и выше). Загрузив его, вы получите ответы на любые вопросы по теме.
Автор исследования: Руслан Абдуллин.
Все материалы распространяются по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike 4.0 (CC BY-SA 4.0).