Я остановился в пятидесяти метрах от кордона, все еще надеясь, что это совпадение. Может быть, плановая проверка, может быть, служебные дела.
Но когда один из людей в камуфляже поднял руку и помахал мне, как старому знакомому, стало ясно. Они знают, где я был. Подошел ближе.
Директор Крупский сидел в моем кресле, как хозяин, курил дорогую сигарету и улыбался. Двое в камуфляже были около сорока лет. Спортивного телосложения с лицами, на которых ничего не читалось.
Третий, в штатском, оказался старше, лет пятидесяти. Дорогой костюм, ухоженные руки, золотые часы. Явно не местный.
Крупский встал и поприветствовал меня, будто мы встретились на официальном мероприятии. Представил человека в костюме, как Михаила Сергеевича, а двоих в камуфляже, как его коллег Андрея и Виктора. Никто фамилии не называл.
Михаил Сергеевич поднялся, пожал мне руку крепко, долго заглядывая в глаза. Говорил негромко, без акцента, но чувствовалось, что привык, чтобы его слушали:
— Валерий Иванович много рассказывал о вас. Опытный егерь, знаете здешние места, как свои пять пальцев. Человек серьезный, ответственный и… любопытный.
Я молчал, пытаясь понять, сколько они знают. Крупский продолжал улыбаться, но глаза были холодные. Парни в камуфляже стояли расслабленно, но я видел, что они готовы к любым неожиданностям.
Михаил Сергеевич предложил пройти в дом, поговорить как люди. Сказал, что у них есть ко мне дело. Мы прошли в мою избушку.
Я автоматически предложил чай, как положено по деревенским обычаям. Михаил Сергеевич кивнул. Пока я ставил чайник, он осматривал обстановку.
Посмотрел на фотографии, книги, радиостанцию. Все с интересом человека, который привык все замечать:
— Уютно у вас здесь. Тишина, покой, никто не беспокоит. Хорошее место для размышлений. О жизни, о выборе, о будущем.
Крупский устроился рядом, парни в камуфляже остались у двери. Я разлил чай и сел напротив Михаила Сергеевича. Теперь мы смотрели друг другу в глаза через стол.
Он сказал, что они вчера заметили меня на смотровой площадке:
— Видели, как вы изучали наши материалы. Не стали мешать, дали спокойно все посмотреть. Потом проследили, как вы спустились к старому прииску, осмотрели помещение.
— Любопытство, конечно, не порок. Но иногда оно приводит к неприятностям.
Я понял. Они контролировали ситуацию с самого начала, наблюдали за мной, как за подопытным животным, могли остановить в любой момент, но позволили дойти до конца. Зачем?
Михаил Сергеевич продолжал:
— Вы производите впечатление разумного человека, не из тех, кто паникует и делает глупости. Поэтому мы решили поговорить с вами откровенно. Объяснить ситуацию.
Крупский говорил неуверенно, оправдываясь:
— Заповедник существует на копейки, браконьеры и так убивают животных. Мы не можем защитить всю территорию.
Михаил Сергеевич кивнул, подтверждая слова директора:
— Валерий Иванович прав. Животных убивают в любом случае. Вопрос только в том, кто от этого получает прибыль.
— Местные браконьеры, которые стреляют где попало и бросают туши гнить. Или люди, которые работают избирательно, профессионально, с минимальным ущербом для популяции.
Я слушал эти рассуждения и чувствовал, как внутри все сжимается от отвращения. Они говорили о торговле органами редких животных как о природоохранной деятельности. О промышленном убийстве как о гуманном методе.
Михаил Сергеевич объяснял:
— Мы изучали этот вопрос. Желчный пузырь одного медведя стоит на международном рынке от 30 до 50 тысяч долларов. Мускусная железа кабарги — 15-20 тысяч. Это большие деньги.
— И платят их не за количество, а за качество. За свежесть, за правильную обработку, за сохранность активных компонентов.
Он достал из кармана конверт и положил на стол:
— Предлагаю вам сотрудничество. Ваша задача простая — сообщать нам о местах обитания ценных животных.
— Когда медведи выходят из берлог, где кормятся кабарги, какие тропы используют рыси? Обычная работа егеря, только с дополнительной информацией.
Крупский наклонился через стол:
— Там 500 тысяч рублей. Ваша зарплата за год. Это будет приходить каждый месяц, если согласитесь помочь.
— Плюс премии за особо ценную информацию.
Я смотрел на конверт и думал о том, сколько это денег для человека с моей зарплатой. Сколько проблем можно решить, сколько планов осуществить. За 8 лет работы в заповеднике я не смог накопить и десятой части этой суммы.
А здесь — целый год зарплаты за месяц молчания. Можно было купить нормальное жилье, не зависеть от государственных копеек, забыть про вечную нужду. Михаил Сергеевич словно читал мои мысли.
Он говорил, что они изучили моё досье, знают про судимость, про развод, про трудности с трудоустройством после освобождения:
— Вы человек, который уже сталкивался с несправедливостью жизни. Который знает, что мир устроен жестоко, и каждый выживает как может.
Он сделал паузу, дал словам подействовать:
— У вас есть шанс обеспечить себе достойную старость. Купить нормальное жилье, не зависеть от государственной зарплаты.
— Ведь мы не просим вас убивать животных. Просто информация. Что плохого в том, чтобы поделиться знаниями о местах обитания зверей?
Я попросил время подумать. Михаил Сергеевич кивнул понимающе:
— Конечно, это серьезное решение. Но не стоит тянуть слишком долго. Наша работа идет по графику, нам нужно знать ваш ответ.
Потом он посмотрел на меня внимательно и добавил тоном, в котором не было угрозы. Но была непреклонность:
— Вы человек умный и понимаете. То, что вы видели вчера ночью, касается серьезных людей и больших денег.
— Люди, которые вкладывают в такие проекты значительные средства, не любят, когда кто-то мешает их бизнесу. Или болтает лишнее.
Крупский добавил со своей неуверенной улыбкой:
— Мы не хотим никого пугать. Но стоит подумать головой. Кому вы будете жаловаться? В милицию?
— А кто поверит бывшему зеку против директора заповедника и уважаемых бизнесменов?
Михаил Сергеевич встал, подавая сигнал к окончанию разговора:
— До завтра, Николай Сергеевич. Обдумайте наше предложение. Мы вернемся завтра в это же время за ответом.
Они ушли, оставив конверт на столе. Я сидел в тишине своего дома и смотрел на эти деньги. Пятьдесят тысяч рублей. Больше, чем я видел за всю жизнь.
Вечером я ходил по кордону и мучился выбором. Деньги лежали на столе, и я несколько раз подходил к ним, брал в руки, пересчитывал. Настоящие деньги, ни обещания, ни авансы.
Можно было взять и жить спокойно. Ведь я не убивал животных сам, только давал информацию. А информация — это ведь просто слова.
Но потом я вспоминал медведя с хирургическими разрезами. Лабораторию смерти в заброшенном прииске. И понимал.
Каждое мое слово обернется чьей-то мучительной смертью. Я буду пальцем показывать, где убивать. С одной стороны — деньги, безопасность, возможность начать новую жизнь.
С другой — участие в уничтожении тех самых животных, которых я защищал восемь лет. Соучастие в преступлении, которое губило уникальную природу Сихотэ-Алиня. А потом я вспомнил тюрьму.
И понял. Любой мой выбор может привести меня туда снова. Если соглашусь, стану соучастником преступления. Если откажусь, могу просто исчезнуть в тайге без следа.
Ночью я принял окончательное решение. Не брать деньги — это было ясно уже к вечеру. Но как отказаться так, чтобы они поняли? Это не от страха, а по совести.
Михаил Сергеевич ясно дал понять — либо соучастие, либо могила. Но есть вещи важнее собственной безопасности.
Утром, когда они приехали за ответом, конверт с деньгами лежал на столе нетронутый. Михаил Сергеевич сразу понял по моему лицу, какой будет ответ:
— Уверены в своем решении?
Я сказал, что уверен:
— Восемь лет назад я попал в тюрьму за то, что не смог контролировать себя в пьяной драке. Случайно убил человека. С тех пор каждый день думаю о том, как жить дальше с этим грузом. И понял одну простую вещь — нельзя исправить одно зло другим.
Крупский попытался меня переубедить:
— Вы дурак, упускаете шанс всей жизни! Таких денег больше никогда не увидите!
Может быть, он был прав. Но когда я представлял себе, как буду показывать им места, где кормятся медвежата или где рысь ведет детенышей на водопой, внутри все сжималось. Михаил Сергеевич слушал молча.
Потом сказал:
— Уважаю ваше решение, но сожалею о нем. Людей с такими принципами становится все меньше, и это жаль.
— Но мир устроен жестоко, и принципы — роскошь, которую могут позволить себе не все.
Я ответил:
— Принципы — это не роскошь. Это единственное, что отличает человека от животного.
— В тюрьме я видел людей, которые потеряли все, кроме чести. И видел тех, кто потерял честь, но сохранил жизнь. Вторые страдали больше.
Михаил Сергеевич встал и пожал мне руку:
— Не согласен с вашим выбором, но уважаю его. В другой жизни мы могли бы выпить вместе за хорошее дело. Жаль, что эта жизнь — не та. У вас есть до утра. Чтобы собрать вещи и исчезнуть. Машина будет ждать у развилки на Терней в шесть утра. Она довезёт вас до города. Больше вы здесь не работаете.
Он развернулся и вышел из избы, не оглянувшись. Его люди молча последовали за ним. Крупский задержался на пороге, его лицо выражало странную смесь вины и раздражения.
— Сам виноват, Жуков… Сам и расхлёбывай. — Он бросил это в пространство и, хлопнув дверью, ушёл.
Я остался один в опустевшем доме, где ещё витал табачный дым дорогих сигарет Михаила Сергеевича. Приказ был ясен: меня просто убирали с дороги. Тихо и без лишнего шума. Это было даже лучше, чем я мог предположить. «До утра»… Значит, они были уверены, что я не побегу сразу и не подниму тревогу.
---
Ночью я не сомкнул глаз. Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном заставлял сердце бешено колотиться. Я ждал, что они вернутся — без стука, без предупреждения. Но к четырем утра стало ясно: их слово — закон, и мне дали этот шанс.
Я собрал всё, что было дорого: несколько фотографий, письма от матери, старый армейский компас. Остальное — форма, снаряжение, даже рацию — оставил. Это была уже не моя жизнь. На рассвете, с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь туман, я вышел с кордона в последний раз. Не оглядываясь.
Машина, как и было обещано, ждала на развилке. За рулём сидел один из тех, кто был вчера в камуфляже — Андрей. Он молча кивнул на заднее сиденье. Ни слова за все пять часов пути до города. Это молчание было красноречивее любых угроз.
---
Мне нашли место в заповеднике за тысячу километров от тех мест. Оформление заняло считанные дни — видимо, чьё-то могущественное влияние работало безотказно. Новая должность, новый дом, новые люди. Но прошлое не отпускало.
Иногда мне казалось, что я вижу в толпе на рынке мельком знакомое лицо одного из тех людей. Или что за мной по пятам следует серая машина без опознавательных знаков. Паранойя? Возможно. Но тот страх, что я испытал на кордоне, въелся в кожу и уже никуда не уходил.
Я старался жить тихо, ни с кем не сближаться, не рассказывать о прошлом. Работа стала моим единственным убежищем. Я уходил в тайгу на недели, как отшельник, стараясь забыть тот запах крови и хлорки, что стоял в лаборатории на прииске.
---
Прошло почти два года. Я уже начал верить, что кошмар остался позади. Как-то раз, зайдя в единственную на посёлок контору связи, я получил маленький плоский конверт. На нём не было обратного адреса, только моё имя, выведенное чётким каллиграфическим почерком.
Внутри лежала вырезка из старой газеты. Небольшая заметка в углу страницы: «В результате внезапного обрушения кровы на заброшенном золотом прииске в глухой тайге погиб директор местного заповедника В.И. Крупский. По предварительным данным, причиной стал технический износ конструкций».
К вырезке была приколота обычная визитная карточка. На ней было всего одно слово, отпечатанное на чистой белой поверхности: «Свободен».
С тех пор прошло ещё много лет. Я так и не узнал, что произошло на самом деле. Был ли это несчастный случай или чья-то месть. Но я понял главное: тот апрельский выбор, который мне предложили, был не между жизнью и смертью. Он был между жизнью без совести и жизнью со страхом. И я ни разу не пожалел о своём решении. Самая прочная тюрьма — это тюрьма собственной низости, и мне удалось из неё сбежать.