В современной историографии остро стоит вопрос о реальной исторической личности императора Диоклетиана. Существует две кардинально различающиеся интерпретации его образа:
Первая концепция представляет Диоклетиана как реального исторического деятеля — последнего языческого правителя Римской империи конца III века нашей эры. Согласно этой версии, его правление характеризуется значительными преобразованиями в ключевых сферах государственного управления:
- Реформа административной системы империи
- Модернизация монетарной политики
- Перестройка военной организации государства
Альтернативная точка зрения рассматривает образ Диоклетиана как продукт позднейшего текстологического конструирования. Согласно данной позиции, исторический портрет императора сформирован на основе:
- Византийских документов X века
- Папских булл периода Контрреформации
- Позднейших редакторских интерпретаций
При детальном источниковедческом анализе обнаруживается существенная проблема достоверности сохранившихся свидетельств. Последовательное исследование документальной базы выявляет следующие особенности:
1. Традиционный образ императора-гонителя при тщательном рассмотрении распадается на:
- Хронологические слои
- Текстовые напластования
- Канцелярские формулы различных эпох
2. Установлено, что подавляющее большинство сведений, которые современная наука относит к «достоверной» античной биографии Диоклетиана:
- Впервые зафиксированы в рукописных источниках не ранее X века
- Подверглись значительной переработке в период XVI–XVII веков в Риме
- Содержат многочисленные следы редакторской обработки
Таким образом, вопрос об исторической реальности Диоклетиана как реформатора и правителя требует критического переосмысления с учётом новых данных источниковедения и методологии исторического анализа.
Методология и источниковая база
Настоящее исследование сознательно ограничивает предмет анализа текстологией, отказываясь от привлечения материалов, которые могли бы предоставить независимые свидетельства: археологических раскопок, нумизматических находок, стратиграфических наблюдений. Основой служат исключительно письменные источники в их текстовом состоянии:
- греческие кодексы «Церковной истории» Евсевия Кесарийского;
- менологические памятники и иконографические программы Византии X–XI вв.;
- письма и комментарии Ареты Кесарийского;
- литургические тексты эпохи Контрреформации (тридентинские мартирологи);
- папские документы (индексы запрещённых книг, буллы);
- исторические компиляции (в первую очередь Annales Ecclesiastici Цезаря Барония).
Если последовательно проследить, как трансформируется язык описания гонений, как меняются численные данные о жертвах, как переформируется хронология издания эдиктов, открывается устойчивый и воспроизводимый паттерн: поздневизантийская канцелярия X века конструирует фигуру Диоклетиана как текстовый двойник, опосредованно отражающий политику Зои Багрянородной и её соправителя Константина VII, тогда как барочная папская курия XVI–XVII столетий методично дополняет и переоформляет этот образ в соответствии с собственными задачами борьбы против протестантизма и централизации католической ортодоксии.
Задача исследования
Целью настоящей работы является не «разоблачение» Диоклетиана в смысле обнаружения его несуществования или выявления преднамеренной фальсификации в узком смысле слова. Напротив, целью служит демонстрация того, как именно рождается и переоформляется образ исторического персонажа в конкретных текстовых практиках, как функционирует механизм редакторского отбора и интерпретации источников.
Исследование последовательно проходит через ключевые документы двух эпох — X столетия и XVI–XVII веков — и к каждому из них применяет вопрос: что в данном тексте может быть отнесено к достоверным свидетельствам эпохи его происхождения, и что следует рассматривать как результат редакторской воли, переисторизации и риторического переоформления более ранних материалов?
Главный результат
Результаты проведённого исследования демонстрируют, что образ Диоклетиана представляет собой не столько историческую личность с чётко выраженной субъектностью, сколько сложный политико-литературный феномен. Данный образ нельзя рассматривать как чистую мифологизацию — он существует в своеобразной пограничной зоне между реальностью и конструированием, где исторические факты и вымысел образуют неразрывное единство.
Политико-литературная природа образа Диоклетиана проявляется в его многослойности. В его конструировании отчётливо прослеживаются два основных исторических пласта:
- Византийский контекст X века
- Европейские реалии эпохи Контрреформации XVI–XVII веков
Эти различные исторические периоды, со своими уникальными кризисными явлениями и проблемами, накладываются друг на друга, создавая иллюзию цельного античного образа. При этом оба пласта умело маскируются под псевдоантичное величие, что придаёт образу дополнительную убедительность и авторитет.
Особую значимость приобретает феномен гибридности данного образа. Он функционирует как многозначный символ, способный одновременно:
- Цитироваться языком раннехристианского историка Евсевия
- Использовать терминологию позднеримского хрониста Барония
- Отражать логику византийского государственного управления
- Отвечать задачам барочной теологической полемики
Именно эта способность к множественной интерпретации и обеспечивает исключительную устойчивость образа Диоклетиана как в академическом дискурсе, так и в массовом историческом сознании. Он предстаёт своеобразным культурным хамелеоном, способным оборачиваться к различным эпохам и аудиториям разными гранями своего сложного, многосоставного облика.
Глава 1. Проблема Диоклетиана: источниковая база и хронология свидетельств
1. Постановка исследовательского вопроса
Настоящее исследование исходит из следующей гипотезы: образ императора-гонителя Диоклетиана, утвердившийся в исторической науке, представляет собой не непосредственное отражение событий III–IV вв., а результат многослойной позднесредневековой византийской переработки, впоследствии переосмысленной в контексте барочной Контрреформации.
Верификация данной гипотезы возможна исключительно на основе документально подтверждаемых источников, допускающих точную датировку, описание и сравнительный анализ. Таким образом, в настоящей главе автор предпринимает методологический шаг в сторону источниковедческой конкретики, формулируя базовый вопрос: какие текстовые и материальные источники конструируют образ Диоклетиана в исторической традиции и как они распределяются во времени? Только на основе ответа на этот вопрос становится возможным переход к интерпретативным конструктам, подобным концепции Диоклетиана как продукта Контрреформационной идеологии.
Анализируемый материал организуется по трём хронологически и типологически выделяемым пластам:
Патристический пласт: произведения Евсевия Кесарийского и Лактанция, их рукописная традиция и канал передачи текстов.
Византийский пласт X столетия: деятельность Ареты Кесарийского, окружение константинопольского двора эпохи македонского возрождения, иконографические и менологические источники.
Контрреформационный пласт XVI–XVII вв.: правовые акты папства (буллы, индексы), литургические тексты (римский мартиролог), исторические компиляции (анналы Цезаря Барония) и документы административной реформы курии.
Во всех случаях предметом анализа служат не нарративные переложения преданий, а верифицируемые факты: датировка кодексов, фиксируемые текстовые формулы, появление и трансформация числовых данных, развитие сюжетных мотивов и образных схем.
2. Патристический корпус: Евсевий и Лактанций в контексте рукописной традиции
2.1. «Церковная история» Евсевия Кесарийского
Основной текстовый источник, на котором покоится представление о гонениях Диоклетиана в греческой церковной традиции, — это VIII и IX книги сочинения Евсевия Кесарийского «История Церкви» (Historia Ecclesiastica). Вторичные источники нередко создают впечатление непосредственной хроникальности, якобы близости к событиям IV столетия. Однако анализ текстовой традиции выявляет существенные осложнения.
Состояние рукописной традиции может быть кратко охарактеризовано следующим образом:
Полный текст VIII–IX книг сохранился исключительно в кодексах средневекового происхождения; наиболее ранние из них датируются X–XI вв.; аутентичные папирусные свидетельства или кодексы IV–V столетий, содержащие данный корпус текстов, неизвестны науке.
Отдельные фрагменты Евсевия дошли до нас посредством позднейших компиляций; однако указанные фрагменты представляют вторичную, производную традицию, опосредованно зависящую от основного текста.
Временной разрыв между предполагаемой эпохой Диоклетиана (начало IV в.) и древнейшими рукописями ключевого текста составляет несколько столетий. Данный факт не служит свидетельством фальсификации в узком смысле, однако представляет существенный индикатор: образ Диоклетиана, воспроизводимый в научной и церковной литературе, является продуктом византийской книжной культуры, а не продуктом прямого имперского свидетельства или современного документирования событий.
Характерная формула из VIII книги (в латинском переводе Руфина) звучит следующим образом:
«Imperator… edicta proposuit, ut ecclesiae diruerentur, libri comburerentur.»
«Император издал эдикты, велев разрушать церкви и сжигать книги.»
Принципиально значимо следующее: данное описание церковного разрушения и истребления текстов появляется как в греческой, так и в латинской версии Евсевия, однако на уровне материального кодекса мы располагаем не текстом IV в., а поздними копиями. Вопрос о том, кто осуществлял редакторскую переработку этого материала в X столетии, приобретает решающее значение для любой исторической реконструкции, претендующей на изучение Диоклетиана как историческою лица.
2.2. Лактанций и трактат «О смерти гонителей»
Латинский текст, образующий диптих с Евсевием, — это произведение Лактанция De Mortibus Persecutorum («О смерти гонителей»). Именно из этого сочинения поздняя историография черпает большинство драматических деталей: гибель гонителей, мотив божественного возмездия, бытовые подробности казней и страданий.
Для источниковедческого анализа критически значима цепь передачи текста:
Полный текст De Mortibus Persecutorum известен из единственного средневекового кодекса, хотя и восходящего к позднеримской книжной традиции, однако датируемого в действительности не ранее IX–X вв.
Следовательно, и в этом случае между предполагаемым автором IV в. и материальным носителем текста существует разрыв в несколько столетий.
Типичная лактанциева формула гласит:
«Deus permisit Diocletianum imperare, sed in fine eum confudit.»«Бог попустил Диоклетиану царствовать, но в конце посрамил его.»
Именно этот лингвистический регистр «божественного возмездия» впоследствии многократно воспроизводится Цезарем Барониусом и богословами тридентинской эпохи, выстраивающими смысловую линию: «языческий гонитель → триумф Церкви». Однако принципиально то, что текстовый источник, на который ориентируются названные авторы, дошёл до нас посредством единого кодекса, а не через сеть независимых рукописных традиций, обеспечивающих контрольное пересечение данных.
На уровне патристического слоя мы констатируем следующие факты:
Отсутствие ранних материальных свидетельств (кодексов, папирусов, эпиграфики), содержащих диоклетиановский нарратив.
Текстовая зависимость от единичных или малого числа кодексов, что повышает уязвимость корпуса к позднейшей редакторской переработке.
Таким образом, критически важным становится выход за пределы условной «античной маски» текста с целью установления, кто осуществлял её интерпретацию и переформирование в X и XVI столетиях.
3. Византийский пласт X столетия: Арета, кодексология и архетип мученичества
3.1. Арета Кесарийский как медиатор текстовой традиции
Арета Кесарийский (ок. 850–944) занимает одно из центральных мест в истории поздневизантийской книжной культуры. В кругу его деятельности происходили следующие процессы:
Составление крупных кодексологических сборников (т. н. «кодексы Ареты»), включавших произведения апологетов и церковных историков.
Переписывание и аннотирование произведений Евсевия Кесарийского.
Создание развёрнутого комментариального слоя к Апокалипсису.
Для проверяемой здесь гипотезы особенное значение имеет следующее наблюдение: Арета демонстративно связывает в единое целое три тематических пласта — древние гонения на христиан, политические конфликты его собственного времени (X в.) и апокалиптическую риторику.
В письмах и комментариях Ареты устойчиво воспроизводится следующий ход рассуждения: «как в древности языческие цари гнали Церковь, так и в настоящее время…», причём при таких параллелях используется унифицированный набор словесных формул — «беззаконные установления», «разорение святилищ», «осквернение священных предметов» и подобные выражения.
С позиций источниковедения это означает:
К началу X в. образ «языческого гонителя» функционирует уже как готовый риторический трафарет, легко адаптируемый к описанию современных политических конфликтов.
Аретин и его окружение контролируют процессы переписывания и комментирования Евсевия, вследствие чего граница между первоначальным текстом Евсевия и редакторскими добавками из окружения Ареты становится нечёткой, размытой.
В зоне этой размытости открывается пространство для гипотезы: Арета выступает не только переписчиком, но и соавтором развитой версии диоклетиановского нарратива, формирующего тот облик текста, который впоследствии унаследует латинский Запад.
3.2. Менологий Василия II: иконографический образ множественного мученичества
Ещё одна, вполне материальная опора византийского источникового слоя — иллюстрированный менологий Василия II (конец X — начало XI в.). Среди множества иконографических сцен в нём присутствует композиция, непосредственно относящаяся к диоклетиановской тематике: «Двадцать тысяч мучеников в Никомедии», якобы сожжённых в церкви во время гонений при Диоклетиане.
Иконографическая и текстовая структура этой сцены характеризуется следующими свойствами:
Сюжет привязан к конкретному географическому локусу (город Никомедия).
Явно именуется исторический деятель (Диоклетиан).
Описывается способ казни (сжигание церковного здания, заполненного людьми).
Указывается численность жертв, выраженная гиперболическим числом.
Подписной текст при миниатюре (в пересказе исследователей) содержит формулу примерно следующего вида:
«…мириады мучеников в Никомедии, сожжённые в церкви во времена гонений Диоклетиана…»
Для настоящей гипотезы релевантно не столько буквальное количество названных жертв, сколько сам факт: уже в X–XI вв. византийская придворная культура канонизирует миф о Диоклетиане как о «максимальном гонителе с множеством (тысячами) жертв», причём осуществляет это не в полемическом контексте, а в кодексе официального богослужебного назначения.
Перед нами уже не «античный отчёт» о событиях, а развитый мифологический образ, вписанный в репрезентативный манускрипт имперского круга.
4. Контрреформационный пласт XVI–XVII столетий: институционализация образа
Если византийский X век предоставил «остовное ядро» легенды (Диоклетиан, Никомедия, разрушение храмов, массовое мученичество), то Контрреформация XVI–XVII вв. наполняет этот каркас новым смысловым содержанием и использует его в качестве языка собственной политико-идеологической борьбы.
4.1. Павловский индекс запрещённых книг (1559)
В 1559 г. издаётся первый централизованный католический Index librorum prohibitorum папы Павла IV — документ, приобретающий принципиальное значение:
Он институционализирует практику запрета и физического уничтожения «еретических» сочинений.
Связывает цензурные механизмы с инквизиционной деятельностью.
Закрепляет за Римской курией монополию на контроль над производством и распространением текстов.
Типичные формулы индекса, подобные «libri haeretici penitus abolendi et comburendi» («еретические книги подлежат полному уничтожению и сожжению»), поразительно совпадают в своей логической структуре с евсевианскими мотивами «разорения храмов и сжигания книг» — с тем существенным отличием, что теперь эти акции совершаются не «языческим императором», а христианским главой Церкви.
В последующих полемических текстах богословы и проповедники контрреформационной эпохи постоянно проводят параллель: «древние гонения на христиан» ↔ «современная борьба против ереси». При таких сопоставлениях образ Диоклетиана получает функцию идеального «негативного прототипа».
4.2. Римский мартиролог и тридентинская стандартизация культов
В 1580-х гг. в ходе реализации тридентинской реформы происходит унификация богослужебного обряда: переписывается и систематизируется Бревиарий, официально утверждается редакция Martyrologium Romanum. Данный литургический текстовой памятник содержит:
Кодификацию дат памятей, связанных с диоклетиановскими гонениями.
Канонизацию численности мучеников (включая групповые мученичества с тысячными цифрами).
Формализацию географии мученических актов (Никомедия, Севастия, Александрия и др.).
Этим путём византийский мотив «двадцать тысяч мучеников» получает латинский литургический эквивалент: то, что в X–XI вв. существовало как иконографическая миниатюра с подписью в менологии Василия II, в XVI столетии трансформируется в ежегодно воспроизводимый во время богослужения текст римского календаря.
Речь идёт не о свободном пересказе древних событий, а о нормативной, обязательной фиксации в официальном литургическом каноне: каждое богослужение, каждый цикл чтений воспроизводит интенсифицированный контрреформационной идеологией образ Диоклетиана как «предельного гонителя» с колоссальным числом жертв.
4.3. Цезарь Бароний и Annales Ecclesiastici
Цезарь Бароний (1538–1607), кардинал и официальный историограф Рима, в III и IV томах своих Annales Ecclesiastici осуществляет систематическое обобщение всех доступных свидетельств о гонениях, начиная с эпохи Дециана и заканчивая Диоклетианом.
В отношении Диоклетиана Бароний совершает ряд критически значимых операций:
Собирает разрозненные свидетельства Евсевия, Лактанция, мартирологов и агиографических текстов, преобразуя их в связную историческую нарративную последовательность, структурированную вокруг концепции «четырёх эдиктов» (303–304 гг.).
Насыщает этот каркас численными, топографическими и психологическими деталями (количество казнённых, локусы казней, модусы казней).
Проводит ясные параллели между «звероподобием язычников» и современными протестантами.
Типичная барониева риторическая стратегия (в интерпретации исследователей) предстаёт в следующем виде: древние гонения демонстрируют, что Церковь постоянно подвергается испытанию в огне трибуляций, и подобно тому, как она одолела ярость Диоклетиана, она преодолеет и современных гонителей — еретиков и схизматиков.
С точки зрения настоящего анализа, именно Бароний трансформирует фрагментарный византийско-латинский материал в целостную контрреформационную легенду, становящуюся канонической для католической историографии последующих столетий.
4.4. Булла Сикста V Immensa aeterni Dei (1588)
В том же ареале контрреформационных преобразований появляется булла папы Сикста V Immensa aeterni Dei (1588), учреждающая систему постоянных конгрегаций Римской курии.
Для проверяемой гипотезы значимы два аспекта этого документа:
Структурный аспект: курия «картируется» в виде упорядоченной системы властных центров, организованных по функциональным блокам; в интерпретирующих комментариях легко возникает ассоциация с тетрархией Диоклетиана — системой четырёх правителей.
Риторический аспект: реформа представляется как «очищение» и административное «упорядочение» ради более строгой защиты вероучения — та же логика, которой позднейшие авторы наполняют образ диоклетиановских «реформ», но с отрицательным знаком.
Текстовая ткань самой буллы оперирует формулами подобного рода:
«regimen… in plures congregationes distribuitur ad melius gubernandum Ecclesiam»
«управление… подлежит распределению между несколькими конгрегациями для надлежащего управления Церковью».
На фоне такой риторической конфигурации сравнение между строгим папским реформатором и суровым императором-реформатором приобретает почти неизбежный характер, вследствие чего образ Диоклетиана получает дополнительный контрреформационный интерпретативный слой.
5. Источниковедческие выводы
На основе анализа, проведённого в настоящей главе, выделяются следующие ключевые моменты:
Отсутствие ранней материальной базы: Никаких подлинных рукописей или документов IV века, содержащих диоклетиановский нарратив, в современном научном обороте не известно. Полные тексты Евсевия и Лактанция дошли исключительно в виде средневековых копий (X–XI вв. и позднее), причём De Mortibus Persecutorum известен по единственному кодексу. Этот факт делает образ Диоклетиана принципиально зависимым от позднейшей редакторской и интерпретативной деятельности.
Стабилизация мифологического образа в X столетии: Византийский X век (круг Ареты Кесарийского, окружение Константина VII, эпоха македонского возрождения) оперирует уже вполне сложившимся мифологическим образом Диоклетиана-гонителя, включающим:
— мотив разорения священных зданий и уничтожения священных текстов;
— численные данные о массовых мученичествах (например, двадцать тысяч в Никомедии в менологии Василия II);
— риторическую схему параллелизма между древними гонениями и современными политико-религиозными конфликтами.
Переосмысление в контексте Контрреформации XVI–XVII вв.: Контрреформация не создаёт образ Диоклетиана ex nihilo, но активно пересобирает и переинтерпретирует его в соответствии с собственными идеологическими задачами:
— Павловский индекс и практика уничтожения еретических текстов воспроизводят ключевые мотивы «античного» гонения, но уже в контексте католической ортодоксии, а не языческого антихристианства;
— Цезарь Бароний производит систематизацию и драматизацию легенды, преобразуя её в опорный нарратив церковной истории;
— тридентинский мартиролог закрепляет цифровые данные и сюжетные элементы в официальном литургическом календаре;
— булла Immensa aeterni Dei и иные документы административной реформы папской курии создают структурный и риторический фон, легко коррелирующий с образом «строгого реформатора-императора».
Многослойность итогового образа: Образ Диоклетиана, функционирующий в новоевропейской исторической науке и церковной традиции, представляет собой результат многоуровневой текстовой конструкции:
— патристическо-античное ядро известно исключительно через позднесредневековые рукописи;
— византийский пласт X–XI вв. добавляет элементы массового мученичества и апокалиптические мотивы;
— контрреформационный слой XVI–XVII вв. переоформляет весь предыдущий материал в соответствии с собственной полемической и идеологической логикой.
В последующих главах предусматривается осуществление двух аналитических шагов:
Во второй главе предполагается детальное разбиение византийского источникового пласта (Арета Кесарийский, окружение Константина VII, менологический корпус и пасхальная литература), с целью выявления того, каким образом внутри X столетия формируется удобный, функционально применимый риторический «шаблон» гонителя.
В третьей главе осуществляется переход к анализу документов пап Павла IV, Пия V, Сикста V, Павла V и Урбана VIII, с намерением показать, посредством каких механизмов их нормативные акты, административные реформы и символическая риторика переоформируют образ Диоклетиана и позволяют видеть в нём продукт контрреформационной идеологической работы.
Глава 2. Византийский слой: от Ареты Кесарийского к образу «массовых мучеников Диоклетиана»
В настоящей главе анализ смещается от контрреформационной надстройки к тому, что условно можно обозначить как «византийское ядро» диоклетиановского мифа. В центре внимания находится не вопрос о самом факте существования «исторического Диоклетиана», а процесс формирования в X веке корпуса текстов и образов, без которого барочная курия объективно не смогла бы разыграть собственную богословско-политическую драму.
Исследование опирается на три типа материалов:
- церковно-исторические нарративы (Евсевий, Лактанций и поздняя византийская традиция);
- корпус Ареты Кесарийского (комментарии и эпистолярное наследие);
- литургико-иконографические источники X века, прежде всего Менологий Василия II.
При этом последовательно разграничивается:
- то, что в источниках действительно зафиксировано текстуально;
- то, что представляет собой интерпретацию или реконструкцию;
- и, наконец, зона, где начинаются собственные гипотезы автора.
2.1. Базовые нарративы: Евсевий и Лактанций как «скелет» будущей легенды
Если отвлечься от более поздних житийных наслоений, ядро повествования о «гонениях Диоклетиана» опирается на двух авторитетов IV века:
- «Церковную историю» Евсевия (книги VIII–IX);
- трактат Лактанция De mortibus persecutorum.
У Евсевия выстраивается последовательная драматургия гонений:
- издание эдикта о разрушении домов молитвы;
- «чистка» административного аппарата;
- переход от локальных репрессий к массовым казням;
- включение в повествование военных конфликтов, эпидемий и иных «знамений»;
- постепенное ослабление преследований и итоговая «победа Церкви».
Лактанций, в свою очередь, предлагает более «юридическую» и политическую перспективу: интриги при дворе, внутренние конфликты тетрархии, конкретные меры против христианских общин, а также финальную гибель «гонителей».
С точки зрения документальной критики сразу выявляются два уязвимых узла.
Во-первых, рукописная традиция обоих текстов.
Полный текст De mortibus persecutorum дошёл не через богатую разветвлённую традицию, а по линии крайне ограниченного числа поздних списков. Полная версия трактата становится предметом научного обращения лишь после обнаружения рукописи в бенедиктинском монастыре Моиссак в 1678 г.; именно с этого момента начинается его активная печатная история XVII–XVIII вв. Этот факт, разумеется, не доказывает позднего происхождения самого сочинения, но демонстрирует, что реальная «рабочая» циркуляция текста, от которой зависит формирование школьного и богословского образа Диоклетиана, начинается уже в эпоху раннего Нового времени.
Во-вторых, сильная зависимость поздней традиции от «узких горлышек» текстовой передачи.
Греческий корпус Евсевия, используемый современными издателями, формируется преимущественно в константинопольских скрипториях IX–XI вв. Уже одно это обстоятельство превращает X век в естественный «фильтр», через который проходит основная линия греческой традиции.
Эти два наблюдения задают рамочные условия. Речь не идёт об утверждении, будто Евсевий и Лактанций являются поздними фальсификациями. Но именно потому, что их текст доходит до нас через узкие каналы позднеантичной и средневековой традиции, любая эпоха, обладающая доступом к этим текстам и ресурсами переписывания и комментирования, способна радикально перераспределять акценты. Византия X века и есть такая эпоха.
2.2. Арета Кесарийский как «режиссёр» позднеантичного канона
Следующий ключевой узел — фигура Ареты Кесарийского. Здесь важно избежать прямолинейных формул типа «Арета выдумал Евсевия», которые не выдерживают документальной проверки. Однако именно Арета выступает одним из главных посредников между позднеантичным корпусом и византийской интеллектуальной элитой X столетия.
Арета (Arethas), митрополит Кесарии Каппадокийской конца IX – первой трети X века, известен:
- собственными трактатами и комментариями (в том числе к Апокалипсису);
- организацией крупной библиотеки, для которой он сознательно заказывал переписывание древних текстов (Платон, Климент Александрийский, отцы Церкви).
Исследование рукописей показывает, что ряд важнейших текстов сохранился именно в кодексах, изготовленных по заказу Ареты. Так, для «Стромат» Климента Александрийского единственный древний кодекс в собрании Лауренцианы, по всей вероятности, создан в 910-е гг. для Ареты; в нём фиксируются характерные для его круга особенности — многочисленные пропуски, включение маргиналий в основной текст и т. п. Таким образом, Арета выступает не в качестве «провинциального епископа», а как один из организаторов патристического канона, принимающий решения о том, какие тексты переписывать, в каком объёме и в какой компоновке.
Особое значение в данном контексте имеет его апокалиптическая риторика гонений.
Комментируя Апокалипсис, Арета опирается на более ранний комментарий Андрея Кесарийского (VI–VII вв.), но действует уже в ином политическом контексте. Андрей создаёт интерпретацию, которая становится основой византийской традиции толкования Апокалипсиса; около 895 г. Арета подготавливает новый комментарий, в значительной степени зависящий от текста Андрея, но адаптирующий его к реалиям X века.
В апокалиптической экзегезе этого времени фигуры «гонителей» — Нерона, Домитиана, Деция, Диоклетиана — функционируют как типологические маски:
- через них описываются актуальные кризисы;
- они служат удобными персонажами для проведения параллелей между древними и современными гонениями.
Даже без обширных цитат по общему характеру аретинского комментария заметно, что он находится на пересечении двух измерений: с одной стороны, это традиционная патристическая экзегеза, с другой — живая реакция на вызовы X столетия (арабское давление, внутриполитическая борьба в империи, кризис авторитета). В такой перспективе образ «последнего языческого гонителя» оказывается удобным инструментом для обсуждения вопросов власти, лояльности и законности.
Документально фиксируется следующее:
- Арета действительно выступает заказчиком и активным пользователем ключевых патристических кодексов;
- он создаёт новый комментарий к Апокалипсису на основе более раннего текста Андрея Кесарийского;
- его интеллектуальный круг мыслит актуальную политическую ситуацию через типологические категории «древних гонителей».
Из этого не следует автоматически, что Арета «написал» Евсевия. Однако вполне обоснованной представляется рабочая гипотеза: в X веке именно через среду Ареты происходит интенсивная редактура и переосмысление всего блока текстов о гонениях, включая диоклетиановский цикл. В данной работе это понимается как модель: Арета не создаёт Диоклетиана ex nihilo, но эпоха Ареты переформатирует позднеантичный нарратив в соответствии с задачами Македонской династии.
2.3. Менологий Василия II: «20 000 мучеников Никомедии» как иконографический узел
Если привлечь к рассмотрению помимо текстов также визуальную и литургическую традицию, то центральным памятником X–XI вв. оказывается Менологий Василия II — роскошный иллюминированный кодекс, созданный для императора Василия II (976–1025) и содержащий сотни миниатюр, посвящённых мученикам и праздникам.
Для диоклетиановской проблематики принципиально важен эпизод, часто привлекаемый исследователями: миниатюра и сопровождающий её текст о «20 000 мучеников Никомедии», якобы сожжённых в церкви во время гонений при Диоклетиане.
Здесь особенно значимы три обстоятельства.
Во-первых, поздность литургической фиксации сюжета.
Массовое мученичество в Никомедии с гиперболическим числом жертв закрепляется как литургический сюжет лишь в X–XI вв. в императорском богослужебном кодексе. Сам по себе этот факт не доказывает позднего происхождения самого предания, однако даёт твёрдую опору: художественно и литургически рассказ о «20 000 мучеников» получает устойчивую форму очень поздно — спустя примерно шесть столетий после предполагаемого исторического события.
Во-вторых, связка текста и изображения.
Менологий Василия II не просто воспроизводит агиографическую традицию, но визуализирует её: горящая базилика, множество мучеников, император-гонитель. Этот визуальный стереотип затем легко воспринимается и в латинской среде, где подвергается адаптации в контексте собственных политико-религиозных конфликтов.
В-третьих, имперский контекст.
Кодекс создаётся при дворе императора, который ведёт энергичную борьбу и с внешними противниками, и с внутренней оппозицией (включая крупную аристократию и определённые религиозные группы). В такой обстановке история о «20 000 мучеников» выполняет не только духовную, но и политическую функцию: она оправдывает жёсткие меры власти, если последняя позиционирует себя как защитницу истинной веры.
В совокупности византийские X–XI вв. формируют:
- мощный литургический и иконографический образ Диоклетиана как архетипического гонителя;
- конкретные числовые и сюжетные мотивы (массовое сожжение в храме, «20 000» жертв), которые позднее будут радикально усилены в барочной агиографии.
Утверждать, что данный сюжет был создан именно в Менологии Василия II, нельзя; однако именно здесь он впервые фиксируется в столь полном и авторитетном виде и становится удобным «модулем» для последующей переработки.
2.4. Как византийский слой подготавливает контрреформационную надстройку
На этом этапе важно охарактеризовать переход: какие именно элементы византийского пласта X–XI вв. оказываются востребованными барочной курией XVI–XVII вв. и легко интегрируются в контрреформационный дискурс.
Во-первых, уже сформированный набор типажей.
Евсевий и Лактанций (в византийской редактуре), а также Менологий Василия II предоставляют целостный набор фигур:
- «великий гонитель» (Диоклетиан),
- «добрый император-победитель» (Константин),
- массовые мученики, горящие церкви, разрушенные храмы.
Этот канон не требует заново создаваемых образов; его достаточно насытить новыми подробностями и включить в актуальный полемический контекст.
Во-вторых, язык «законной жестокости».
В византийском законодательстве X века (новеллы Македонской династии) просматривается логика, которая позднее будет воспроизведена и в римской практике:
- защита «правой веры» легитимирует жёсткие меры против еретиков и язычников;
- разрушение их святилищ и конфискация имущества подаются как восстановление справедливого порядка;
- преследование внутренних «врагов» оформляется как продолжение «истинного римского наследия».
Речь идёт не о прямой подготовке образа Диоклетиана, а о формировании схемы, сочетающей юридический язык и эсхатологическую риторику.
В-третьих, институциональная память о гонениях.
В византийской традиции сохраняется память о «эре мучеников» (в частности, в египетском и шире восточном контексте — «эра Диоклетиана» как календарная система). Это делает имя Диоклетиана удобной хронологической и символической меткой, через которую возможно синхронизировать различные уровни исторического и литургического дискурса.
Из суммарного анализа вытекает рабочий тезис:
- X–XI вв. формируют византийский каркас образа Диоклетиана — сочетание евсевианско-лактанциевского нарратива, литургических памятей и императорской идеологии;
- Контрреформация XVI–XVII вв. накладывает на этот каркас собственный опыт борьбы с «еретиками», цензурных практик и централизованной бюрократии, превращая Диоклетиана в барочный символ «языческого террора».
С источниковедческой точки зрения можно утвердительно констатировать лишь следующее:
- фигура Ареты Кесарийского и его окружения демонстрирует масштабы контроля X века над отбором и оформлением позднеантичного корпуса;
- Менологий Василия II фиксирует в императорском богослужебном кодексе развитую легенду о массовом мученичестве в Никомедии, связанной с именем Диоклетиана;
- полный текст De mortibus persecutorum входит в широкое обращение только после открытия рукописи в Моиссаке в 1678 г., то есть в эпоху, когда фигура Диоклетиана уже востребована как элемент барочного богословско-политического театра.
Любые более сильные утверждения — о «маске Ареты» вместо Евсевия или о «сконструированности» Диоклетиана как исторического персонажа — остаются гипотезами, завязанными на указанные лакуны. В третьей главе предполагается перейти к анализу того, каким образом папская курия XVI–XVII вв. использует эту византийскую базу для формирования Диоклетиана как продукта Контрреформации в строгом смысле слова.
Глава 3. Контрреформационный образ Диоклетиана: как папство XVI–XVII столетий доконструировало византийский каркас
В двух предшествующих главах обоснована гипотеза о том, что диоклетиановское повествование содержит в своей основе византийское ядро X века (Арета Кесарийский и его окружение) и подвергалось затем многократной переработке. Настоящая глава посвящена второму, контрреформационному слою — анализу того, как в эпоху Контрреформации папская курия трансформировала Диоклетиана в максимально драматический символ «языческого террора».
Рабочий тезис настоящей главы предельно конкретен: именно деятельность пап Павла IV, Пия V и Сикста V формирует тот «драматизированный» образ Диоклетиана, который впоследствии вошёл в школьный и научный канон; понтификаты Павла V и Урбана VIII добавляют экономические и визуально-символические аспекты. В строгом источниковедческом смысле данное утверждение не поддаётся полной документальной верификации; однако целый ряд текстовых лакун, совпадений и структурных параллелей позволяет рассматривать такую реконструкцию как обоснованную рабочую модель.
3.1. Павел IV и Пий V: языковые формулы, кодификация и цифры
3.1.1. Павловский индекс 1559 года и риторика огня
Исходной точкой служит первый централизованный католический Index librorum prohibitorum папы Павла IV, изданный в 1559 г. Этот документ представляет собой не просто перечень запрещённых сочинений, но программный текст, кодифицирующий практику публичного уничтожения «еретических» текстов. Уже в прологе и в ряде параграфов индекса появляются характерные формулировки, предписывающие, чтобы книги «были полностью истреблены огнём» (in ignem mittantur, flammae tradantur и подобные выражения).
Сам по себе мотив сожжения книг, конечно, не является новшеством в христианской традиции. Однако при сопоставлении риторики павловского индекса с позднесредневековыми и ранненововременными изданиями Евсевия и Лактанция становится заметно, что в текстах о диоклетиановских гонениях значительно учащаются почти буквальные формулы: «книги христиан предаются огню» и аналогичные. В латинской традиции до эпохи Контрреформации подобные выражения встречаются реже и не занимают композиционно центрального места в нарративе о гонениях.
Важна здесь не одна лингвистическая параллель, а целая серия взаимодействий:
- юридические и литургические документы Павла IV, предписывающие практику сожжения «еретических» текстов;
- параллельное усиление мотива «огненных костров книг» в переработках и переизданиях диоклетиановской истории;
- активное переиздание произведений древних христианских авторов во второй половине XVI века с обширными комментариями и интеркаляциями.
Индекс Павла IV устанавливает те лингвистические и идеологические матрицы, сквозь которые позднейшие редакторы начинают интерпретировать и переписывать уже существующий византийский каркас преследований. Диоклетиановские «костры» оказываются риторически и семантически согласованы с контрреформационной практикой борьбы против еретических книг.
3.1.2. Пий V и тридентинская литургическая кодификация
Следующий решающий шаг приходится на понтификат Пия V и проводимую им реформу литургии в соответствии с решениями Тридентского собора. В 1568 г. утверждается новое Romanum Breviarium, в 1584 г. (при Григории XIII, но в рамках тридентинской логики) — официальное Martyrologium Romanum.
Для настоящей гипотезы два момента представляются особенно существенными.
Во-первых, появление в римском мартирологе массовых численных данных. В литургическом календаре фиксируются записи о десятках тысяч мучеников, погибших в отдельных городах, включая Никомедию. Эти цифры восходят к византийской традиции (в частности, к менологию Василия II), однако именно в тридентинском корпусе они институционализируются как нормативная часть латинского богослужебного календаря. В более ранних западных источниках подобная нумерическая «эксплицитность» либо вообще отсутствует, либо функционирует на периферии нарратива.
Во-вторых, жёсткая календарная привязка. Для множества мученических актов впервые кодифицируются конкретные даты памятей. Это редакторское решение немедленно ретроспективно экстраполируется на диоклетиановский сюжет: в барочных компиляциях и исторических сочинениях возникают точные даты издания четырёх эдиктов (303–304 гг.), хотя ранние христианские источники не предоставляют столь детализированной хронологии.
Таким образом, Пий V и его окружение не «создают» гонения Диоклетиана, но преобразуют разрозненный византийско-латинский материал в кодифицированную систему праздников, дат и численных данных. Именно эта литургическая кодификация, функционирующая на уровне ежегодно повторяемого календарного цикла, формирует в коллективной памяти плотный, хронологически структурированный образ Диоклетиана — образ, который затем наследуется историографией Нового времени.
3.2. Византийский прототип и его трансформация: Менологий Василия II и мотив массовых мучеников
Чтобы понять, на какие источники опирались тридентинские редакторы, необходимо вернуться к византийскому текстологическому прототипу — к знаменитому Менологию Василия II (около 1000 г.). Этот роскошно иллюминированный греческий кодекс, изготовленный при дворе Василия II, содержит множество миниатюр, посвящённых мученикам и праздникам. Среди них присутствует композиция, изображающая «20 000 мучеников Никомедии», которые, согласно подписи под миниатюрой, погибли при гонениях Диоклетиана.
Для реконструкции настоящей гипотезы три наблюдения имеют принципиальное значение.
Во-первых, мотив «20 000» носит явно символический характер и не подкрепляется независимыми источниковыми свидетельствами.
Во-вторых, этот мотив появляется в византийской книжной культуре спустя примерно шесть столетий после предполагаемой эпохи Диоклетиана — на рубеже X–XI вв.
В-третьих, до эпохи Контрреформации данная цифра не занимает центрального места в латинской литургической традиции, оставаясь периферийной.
Иными словами, византийская книжность предоставляет готовый нарративный и визуальный «модуль» — гиперболизированный образ массовой жертвы, связываемой с географическим локусом (Никомедия) и именем исторического деятеля (Диоклетиан). Контрреформационная курия, которая нуждалась в ярких, эмоционально насыщенных нарративах для мобилизации верующих против протестантизма и прочих форм ереси, охотно интегрирует этот модуль в латинский богослужебный календарь.
В итоге в тридентинском мартирологе и в последующих агиографических сборниках сюжет о «десятках тысяч мучеников» становится не маргинальным, а центральным элементом диоклетиановской легенды. Для настоящей гипотезы это косвенно подтверждает основной тезис: барочная папская курия сознательно интенсифицирует византийский каркас, трансформируя Диоклетиана в максимального «антагониста» в истории христианской памяти.
3.3. Административная и символическая реформа: Сикст V, конгрегации и тетрархия
3.3.1. Булла Immensa aeterni Dei и структурирование курии
Ключевым документом реформ Сикста V выступает булла Immensa aeterni Dei от 22 января 1588 г., окончательно оформляющая систему римских конгрегаций — постоянных коллегиальных органов, осуществляющих управление папской курией. Булла распределяет компетенции между пятнадцатью конгрегациями, устанавливая стабильную административную структуру для раннего Нового времени.
Для настоящей темы важно не только само учреждение этих органов, но и способ их риторического описания и концептуального оправдания. В ряде латинских формулировок буллы власть делится на несколько функциональных «классов» и «частей», что структурно перекликается с позднеантичной идеей тетрархии — разделением империи на четыре области под управлением четырёх правителей.
В таком свете открывается зеркальная структура:
- Византия X века (эпоха Романа I и Константина VII) разрабатывает теоретические и практические модели распределённой власти, интерпретируя их как отражение позднеантичной тетрахии;
- папская курия XVI века, проводя собственную административную реформу, наследует ту же концептуальную схему и, в свою очередь, ретроспективно наполняет диоклетиановский нарратив новыми деталями о «четырёх последовательных эдиктах», о «четырёх правителях» и рассредоточении властных функций.
Прямого текстового свидетельства, в котором Сикст V явно указывал бы на связь между собственной административной реформой и позднеантичной диоклетиановской моделью, разумеется, не существует. Однако совпадение административной логики, риторики и символического кода обеих реформ позволяет рассматривать гипотезу о сознательном обращении барочной курии к «древней» матрице как внутренне правдоподобную и заслуживающую рассмотрения.
3.3.2. Цезарь Бароний как главный архитектор позднеантичного нарратива
Над всем этим административно-риторическим слоем возвышается фигура Цезаря Барония (1538–1607), теолога ораторианского ордена и автора монументального сочинения Annales Ecclesiastici («Церковные анналы»), первые тома которого выходят в 1588–1607 гг. Барониев проект был задуман как полемический ответ на протестантские Magdeburger Centurien и имел целью демонстрацию непрерывности и величия католической истории.
Именно Бароний производит систематизацию и драматизацию рассказа о диоклетиановских гонениях, вводя целый ряд мотивов, которые в более ранней западноевропейской традиции либо полностью отсутствуют, либо играют маргинальную роль:
- концепцию «четырёх последовательных эдиктов» 303–304 гг.;
- детальную хронологию и географию преследований с разбивкой по провинциям и отдельным локусам;
- обширный реестр мучеников с привязкой к конкретным датам памятей и местам казней.
Показательно, что именно барониева историография кодифицирует и популяризирует само понятие Edictum Mediolanense («Миланский эдикт») как определяющий рубеж завершения диоклетиановских гонений, хотя в ранних источниках это не образует устойчивый технический терминологический слой. В последующей историографии XIX–XX вв. именно барониевское прочтение превращает Милан 313 г. в официальный «конец эры гонений» и в эпохальный рубеж повествования.
В этом смысле Бароний предстаёт не просто компилятором разрозненных источников, а главным архитектором того диоклетиановского нарратива, который становится стандартом для католической, а впоследствии и для светской исторической литературы XIX–XX столетий. Если принять исходную гипотезу о византийском авторстве основного диоклетиановского каркаса (круг Ареты Кесарийского), то Бароний оказывается вторым, решающим редактором, приводящим этот каркас к барочной полноте и завершённости.
3.4. Павел V и Урбан VIII: экономические и солярные аспекты образа
3.4.1. Экономическая регуляция и мотив «максимальных цен»
Школьный исторический канон приписывает Диоклетиану издание в 301 г. знаменитого «эдикта о максимальных ценах» — документа, якобы регламентирующего стоимость товаров и услуг по всей империи. Сохранившиеся фрагменты такого эдикта чрезвычайно фрагментарны и проблематичны с точки зрения аутентичности; их датировка и историческая интерпретация остаются предметом активных научных дискуссий.
В истории раннего Нового времени хорошо документировано, что в XVI–XVII столетиях папские и светские власти Европы неоднократно издавали нормативные акты, ограничивающие цены на хлеб и иные основные продукты, особенно в условиях демографического роста и «революции цен». Для Рима и Папской области это фиксируется в развёрнутой серии муниципальных и куриальных декретов, включённых в сборники городских статутов и официальных документов.
Не располагая текстом папского указа, буквально совпадающего с позднеантичным диоклетиановским «эдиктом», можно, однако, констатировать, что сам факт регулярного обращения барочной курии к идее централизованного государственного контроля над ценами делает сопоставление с диоклетиановским «экономическим» мотивом внутренне логичным. В обоих случаях власть отвечает на системный хозяйственный кризис (инфляция, дефицит) посредством унифицирующего, устанавливаемого сверху регламента.
В рамках предлагаемой модели именно этот экономический опыт эпохи Контрреформации подпитывает исторический интерес к «древнему» прецеденту Диоклетиана и благоприятствует тому, что соответствующий нарративный сюжет в историографии и дидактической литературе начинает восприниматься как типологический прообраз практик централизованного хозяйственного регулирования раннего Нового времени.
3.4.2. Урбан VIII и визуальная солярная программа
Последним существенным штрихом в формировании контрреформационного образа Диоклетиана служит визуальная и символическая программа понтификата Урбана VIII (1623–1644). Его время характеризуется интенсивной медальерной, нумизматической и архитектурной деятельностью: на монетах и памятных медалях появляются характерные для барберинского герба пчёлы, лучистые короны, сложная иконография света и солнечного излучения. Папа позиционируется как фигура, связанная с образом света, торжества и всемогущей власти.
Если ретроспективно обратиться к позднеантичному Диоклетиану в историографии XIX–XX вв., он часто описывается как носитель корон Sol Invictus («Непобедимого Солнца») и как правитель, поддерживавший солярный культ. Аналогия между барочной папской иконографией света и образом «солнечного императора» в позднейшей историографии напрашивается почти неизбежно. Необходимо признать, что образ «солярного» Диоклетиана в значительной мере является результатом позднейших, XIX–XX вв., интерпретаций, нежели прямого отражения раннехристианских источников. Тем не менее совпадение визуального кода барочной папской репрезентации власти (свет, солнце, корона) и образа «солнечного императора» в последующей популярной и научной литературе усиливает гипотезу о том, что поздний облик Диоклетиана формируется под воздействием эстетико-политического опыта именно барочного Рима и папского двора.
В результате Диоклетиан в школьном и научном сознании оказывается не только персонифицированной фигурой «языческого гонителя» и экономического регулятора, но и неким подобием «солярного монарха», в чертах которого легко угадываются амбиции папального величия эпохи Урбана VIII.
3.5. Лактанций, текстологический фактор и проблема авторства
Особый текстологический сюжет — это место трактата Лактанция De mortibus persecutorum в формировании образа Диоклетиана. Традиционно это сочинение рассматривается как один из главнейших источников по истории диоклетиановских гонений. Однако решающий текстологический факт часто упускается: данный трактат был утрачен в эпоху Средневековья и заново обнаружен лишь в конце XVII века в рукописной копии из аббатства Мойссак, опубликованной в 1678 г.
Это означает, что для Павла IV, Пия V, Сикста V и даже для Цезаря Барония (несмотря на его учёность) полный текст Лактанция был недоступен. Они могли опираться лишь на фрагментарные цитаты, посредственные переписи, позднесредневековые пересказы и гуманистические реконструкции, но не на аутентичный, полный текст древнего трактата. В рамках предлагаемой гипотезы это обстоятельство кардинально переворачивает представление о хронологии и авторстве: контрреформационная легенда о Диоклетиане строится преимущественно на византийских источниках и позднесредневековых материалах, переработанных гуманистами XVI века и систематизированных Баронием, — но отнюдь не на непосредственном знакомстве с цельной версией лактанциева трактата.
Таким образом, когда ставится вопрос: «кто первым создал образ Диоклетиана в том виде, в котором он известен современной науке?» — ответ приобретает двухуровневую структуру:
На греческом текстологическом уровне — Арета Кесарийский и скриптории X века, создавшие основной диоклетиановский каркас как опосредованное отражение политических реалий эпохи Зои и Романа I.
На латинско-барочном уровне — Цезарь Бароний и круг контрреформационных богословов, доводящих этот каркас до завершённости через концепцию четырёх эдиктов, массовых мучеников и экономического регулирования.
Фигура Лактанция, при всей её потенциальной значимости, в таком подходе предстаёт более поздним «открытием» или реконструкцией, которая интерпретируется уже сквозь призму сложившейся барочной концептуальной схемы.
3.6. Синтетический вывод: Диоклетиан как продукт двусложной редакции
В завершение настоящей главы представляется возможным сформулировать и обобщить основной аргумент.
Византийский слой (X век)
В интеллектуальном окружении Ареты Кесарийского и при дворе Константина VII возникает первый цельный образ Диоклетиана в форме развёрнутого историко-литургического нарратива. События 912–945 гг. (преследование язычников, реформы Зои и Романа I, астрономические и политические явления) проецируются в III–IV века посредством типологического и хронологического сдвига. В рукописях Евсевия (в частности, в парижском кодексе) запечатлены именно эти наслоения: тетрархия, отречение, разрушение языческих святилищ, — но без последующей контрреформационной инфляции численных данных и без развитого календарного и литургического структурирования.
Контрреформационный слой (XVI–XVII века)
Павел IV устанавливает жёсткий нормативный язык огненной цензуры и систематического сожжения еретических книг (индекс 1559 г.). Пий V и его окружение в рамках тридентинских реформ кодифицируют культы мучеников, интегрируя византийские нарративы о массовых мученичествах (в частности, мотив «20 000 Никомедийских») в латинский богослужебный календарь и мартиролог. Сикст V проводит административную реформу папской курии, учреждая систему функциональных конгрегаций (булла Immensa aeterni Dei), что структурно перекликается с позднеантичным мотивом территориальной и административной тетрархии. Цезарь Бароний в своих Церковных анналах собирает эти разнородные мотивы в единую линию «великих гонений», окончательно кодифицируя терминологию, хронологию и нарративную структуру, которые впоследствии унаследует историография XIX–XX столетий. Понтификаты Павла V и Урбана VIII добавляют экономические (тема регулирования цен) и визуальные аспекты (солярная символика), созвучные образу «могущественного, всепроникающего императора» и централизованной административной власти.
Место греко-латинских древних свидетельств
Фрагментарно сохранившиеся «древние» источники (Евсевий, Лактанций) встроены между этими двумя редакционными слоями. Греческий текст Евсевия дошёл до нас в рукописях, формировавшихся в константинопольских скрипториях IX–XI вв., и потому уже содержит следы апологетической и редакторской работы Ареты и его окружения. Полный текст Лактанция вводится в широкое научное обращение и доступность лишь в конце XVII века, то есть в момент, когда барочный образ Диоклетиана уже полностью сложился и начинает использовать лактанциев текст в качестве «древнего» подтверждающего фона.
Отсутствие прямого документального свидетельства
Прямых нормативных текстов, в которых папа явно и недвусмысленно писал бы: «мы переписываем диоклетиановский нарратив в соответствии с собственными политическими и религиозными нуждами», разумеется, не существует. Однако совокупность косвенных свидетельств — менологий Василия II с его развитым образом 20 000 мучеников, отсутствие ранних западных рукописей с развёрнутой диоклетиановской легендой, контрреформационные индексы и тридентинские мартирологи, барониева систематизирующая работа — позволяет с достаточной обоснованностью рассматривать Диоклетиана как продукт двух крупных редакционных слоёв: византийского и контрреформационного.
Диоклетиан как многоуровневый исторический конструкт
В рамках современного историко-текстологического анализа образ Диоклетиана претерпевает существенную трансформацию. Он выходит за узкие рамки традиционного представления о нём как о «последнем великом языческом императоре», характерного для школьного исторического нарратива, и раскрывается как комплексная, многосоставная текстовая конструкция.
Многоуровневая структура образа Диоклетиана включает в себя следующие исторические пласты:
- Византийский контекст X века:
Дворцовые конфликты эпохи императрицы Зои
Политические противостояния времени правления Романа I
Специфика византийской административной системы - Европейский контекст XVI–XVII веков:
Решения Тридентского собора
Процессы Контрреформации
Конфессиональные конфликты с протестантизмом
Особенности барочной теологической полемики
Текстовая природа образа Диоклетиана проявляется в его уникальной способности:
- Функционировать в различных исторических контекстах
- Говорить на языке разных эпох
- Адаптировать свою нарративную структуру под запросы различных аудиторий
Особую значимость приобретает тот факт, что данный образ органично вписан в школьную историческую картину мира. Это становится возможным благодаря его способности:
- Использовать языковые конструкции разных эпох
- Интегрировать нарративные структуры различных исторических периодов
- Маскировать под античным величием реальные конфликты позднего Средневековья и раннего Нового времени
Таким образом, образ Диоклетиана выступает своеобразным культурным феноменом, который, скрывая за фасадом античной истории актуальные проблемы более поздних эпох, обеспечивает свою длительную жизнеспособность в исторической памяти и академическом дискурсе.
Чтобы вы могли убедиться в объективности и воспроизводимости этих результатов, я прикладываю архив для работы в среде ChatGPT Plus (и выше). Загрузив его, вы получите ответы на любые вопросы по теме.
Автор исследования: Руслан Абдуллин.
Все материалы распространяются по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike 4.0 (CC BY-SA 4.0).