— Ты посмотри, опять. Кофе остыл, а он даже не заметил, — Марина опустила кружку в раковину, едва не расплескав остатки. Вода с гулом ударилась о дно, тонкой струйкой стекла по стенке, словно дразня. — Герой семейный, блестящий отец. Только кофе — как и я — всегда остывший.
Младшая, Лена, подала голос из спальни. Невнятно, сипло. Марина смахнула мокрую прядь со лба, пошла туда, чтобы укачать. На секундной тишине — гул стиральной машины в коридоре и срывистый кашель старшего сына из-за двери. Дом жил, тарахтел, тревожился. Только один человек в нём был спокоен — сидел на диване, залипнув в телефон, будто где-то далеко.
— Выключи, ради бога. Ребёнок заснуть не может.
— А мне завтра вставать в шесть, на маршрутку, — Андрей не отвёл взгляда от экрана.
— И что?
— То, что в шесть. А ты — дома.
"Дома". Это слово он произносил, как оскорбление. Раньше звучало гордо: *дома*, где уют, жена, дети, пироги. Теперь — как приговор. Марина вернулась на кухню, включила маленькую лампу под шкафчиком. Свет бил жёлтым кругом по столу, высвечивая крошки и детскую ложку с липким следом каши. Она на автомате взяла тряпку, протёрла, потом снова — кружку.
— Кофе хочешь? — спросила.
— Сделаешь — выпью, — лениво отозвался он из комнаты.
Она всё сделала: вскипятила воду, положила ложку с горкой. Пока помешивала, снова закололо сердце — будто что-то повторяется. Механическим движением поставила на стол, тихо добавила:
— Только сам потом убери.
Ответом был звук телевизора. Громкий. Будто специально.
На стене, где обои чуть отошли от угла, замерцала тень — новая, перекошенная. Тень чужого равнодушия.
Когда родилась Лена, Марина думала: он изменится. Третий ребёнок — особая веха. Он подержал малышку на руках, улыбнулся. Даже в роддоме цветы принёс. Но на второй неделе просто перестал заходить в спальню.
— Не хочу мешать вашему "пузырю", — усмехнулся.
Она смотрела на него и не понимала: где тот человек, с которым смеялась на автобусной остановке двадцать лет назад?
Теперь всё пошло по кругу. Одни и те же фразы, как сломанная мелодия: *ты устала, ты раздражительная, ты шумная, ты всё усложняешь*.
В один из вечеров, когда за окном слякоть хлопала по подоконнику, Марина заметила: Андрей не притронулся к борщу. Только хлеб обломал и бросил кусок обратно в тарелку.
— Пересолено, — сказал, не глядя.
— Ела та же ложка, всё нормально.
— У тебя всё "нормально". Даже когда не так.
Он поднялся, отодвинул стул и, не выключив свет, ушёл в комнату. Шаги его звучали медленно, будто отмерял время.
Марина села. Перед ней — полутарелки борща, запотевшее окно и тишина. Тишина, в которой она вдруг поняла, что этот дом живёт только её руками. Стоит ей уйти — рухнет всё.
Следующее утро встретило её коротким днём. Темнота в четыре вечера уже стала нормой, но в этот день она давила особенно. Андрей ушёл, как обычно, молча. Старший сын буркнул что-то про школу. Только средний, восьмилетний Гришка, посмотрел на мать и спросил:
— Мам, а папа что, нас больше не любит?
Всё. Она не успела ответить. Ком в горле встал, ребёнок ушёл. И Марина сделала то, что откладывала неделю — залезла в старую тетрадь, где Андрей записывал расходы. Что-то подсказывало: нужно понять, куда уходит его спокойствие.
Через десять минут она уже знала. Новая страница: "Нотариус", "оценка квартиры", "план разделения". Рядом приписка — "обговорить после Нового года".
Она стояла, держа тетрадь, чувствуя, как по рукам бегут мурашки. Значит, ждал не просто, когда "перегораешь". Ждал, чтобы всё оформить красиво. Сначала — морально выжить, потом — юридически.
Малышка заплакала из спальни. Марина машинально пошла к ней. "Ты дождёшься", — тихо сказала себе, поправляя одеяло. Глаза сухие. Даже удивительно.
Вечером, когда Андрей вернулся, на кухне горела только лампочка под шкафом. Основная перегорела днём. Марина оставила новую прямо на столе.
— Лампочка вот, — сказала спокойно. — Поменяешь?
— Потом. Не до этого.
— Когда?
— Когда будет время.
Она кивнула. "Когда будет время" — его универсальный ответ на всё. На разговоры, на помощь, на жизнь.
Он пошёл в комнату, за ним — запах холодного воздуха. Марина осталась одна, с тихим тиком настенных часов. Села, достала папку с документами. Старый договор дарения от матери. Письменное подтверждение, что половина квартиры — её добрачная собственность. Андрей давно об этом забыл. Она — нет.
"Пусть ждёт, — подумала она. — Только не того он дождётся".
На следующий день Марина позвонила знакомой из ЖЭКа. Сначала — о лампочке, потом — о мелочах. Между делом спросила про справки. Так, без интереса.
— Оформить можно без мужа, если доля твоя, — сказала та.
— Ага, понятно, — коротко ответила Марина.
С того дня в ней будто включился счётчик. Каждый день — новая мелкая деталь: убрать старые квитанции, скопировать свидетельство, переписать контакты. Всё спокойно, без резких движений. Андрей думал, она просто устала. А она — собиралась.
В субботу к вечеру слякоть перешла в мелкий мокрый снег. Андрей сидел, уткнувшись в ноутбук. Когда Марина принесла суп, не поднял глаза.
— Посоли, — сказал.
Она молча поставила миску.
— Марин, — лениво протянул он, не отрываясь от ноутбука. — Ты чего всё в себе варишь? Я же не враг тебе. Просто… бывает, что чувства проходят.
— Проходят, — тихо повторила она.
— Ничего страшного, — добавил он, откинувшись. — Мы взрослые. Всё можно устроить мирно. Без истерик.
— Ты думаешь, я буду истерить?
— Обычно ты так делаешь.
Она посмотрела на него. Каждое его слово давало ей странную ясность. "Вот оно, — подумала. — Он ждёт именно этого — крика, сцены, чтоб потом сказать всем: *сама не выдержала*."
Марина подошла к окну, отдёрнула штору. На улице темнело. Мелькнул свет фар, скрипнула дверь подъезда. И вдруг ей стало так спокойно, будто всё уже случилось.
Позже, когда дети заснули, она достала из нижнего ящика оставленную им флешку — случайно, думала. Хотела просто сохранить фотографии. Открыла. Там — отсканированные документы на долевое владение квартирой. Без её подписи. С чужой фамилией в графе "собственник".
Она застыла. Сухость во рту, руки дрожат, как от холода. Андрей в комнате щёлкал пультом. Марина закрыла ноутбук, выключила свет на кухне.
Позже услышала, как он встал, пошёл за водой. Свет из холодильника осветил серый пол.
— Чего не спишь? — спросил он.
— Думаю, — спокойно ответила она.
— О чём?
— О нас. О твоих бумагах.
Он замер.
— Каких?
— Завтра покажу. Сейчас поздно.
Он всмотрелся в неё, пытаясь понять, насколько серьёзно она говорит. Но в её голосе не было ни злости, ни страха. Только ровный холод.
— Марин…
— Спи, Андрюша, — улыбнулась она. — Завтра начнём с утра.
Он остолбенел, кашлянул и пошёл обратно в комнату.
Марина осталась одна. На кухне продолжал тикать старый будильник, и тик этот странно совпадал с биением в висках. Остывший кофе всё ещё стоял на подоконнике. За окном снег превратился в ледяную крупу, бил по стеклу, будто кто-то настойчиво стучал.
Она подошла к телефону, открыла контакты, нашла номер нотариуса, который раньше помогал их семье. Коснулась пальцем экрана, но не нажала "вызов".
За стеной в коридоре что-то тихо упало — бумага, может, тетрадь. Или он.
Марина замерла, прислушиваясь к темноте.
Продолжение
Продолжение рассказа — 99 рублей
Обычная цена 199 рублей, сегодня со скидкой в честь Нового 2026 года! 🎅🎄🎁