Ключ, холодный и знакомый, застревал в замочной скважине. Я поправила сумку с продуктами на локте и надавила сильнее. Щелчок. Я толкнула дубовую дверь своего коттеджа, в который не приезжала пару недель из-за предсвадебной суеты.
И застыла на пороге. Вместо тишины, пропитанной запахом сосны и свежего воска для паркета, на меня накатила волна шума и чужих запахов. Из кухни доносился грохот кастрюль и голос, который я узнала мгновенно — низкий, властный, с характерными тянущими гласными. Голос моей будущей свекрови, Галины Петровны. По полу у вешалки валялись яркие пластиковые игрушки — чья-то машинка и кукла без руки. На моей белой пуфике для обуви лежал мятый мужской спортивный костюм.
Сердце замерло, а потом заколотилось где-то в горле. Я медленно поставила сумку на пол, боясь нарушить этот сюрреалистический покой.
— Максим? — неуверенно позвала я.
В дверном проеме, ведущем в гостиную, появилась Галина Петровна. На ней был мой фартук с рисунком — тот самый, что мне подарила подруга из Италии. В руке она держала поварешку.
— А, Алиса, приехала! — сказала она так, будто я заглянула на пять минут, а не приехала в свой собственный дом. — Иди, разбирайся с продуктами. Мне тут борщ помешать надо, всем накормить. Ух, устала за день, хоть бы кто помог.
Она повернулась и скрылась на кухне, оставив меня стоять в прихожей. «Всем». Кому «всем»? Мозг отказывался соображать. Я механически сняла куртку и повесила ее на вешалку, сдвинув чью-то детскую курточку с капюшоном.
Из гостиной, из-за угла, послышался детский смех и звук мультфильмов. Я сделала шаг и заглянула туда. На моем диване, накрытом теперь каким-то пледом в аляповатых цветах, сидела сестра Максима, Лена, и кормила йогуртом маленькую девочку. Ее муж, Денис, полулежал в кресле, уткнувшись в телефон. На моем журнальном столике стояли кружки с чайными пакетиками, а на полу рядом валялись огрызки яблока.
Лена подняла на меня глаза.
— О, здравствуй! — сказала она без тени смущения. — Мы тут немного обосновались. Мама говорила, ты не против.
— Я… я ничего не знала, — выдавила я из себя, чувствуя, как по щекам разливается жар.
— Да Максим же должен был сказать! — Лена махнула рукой, как будто речь шла о пустяке. — Он в городе, на работе, кстати. Вечером приедет.
Я не могла дышать. Отступила обратно в прихожую, нащупала в кармане джинсов телефон. Пальцы дрожали. Набрала Максима.
Он ответил не сразу.
— Алло, солнышко! — его голос звучал привычно тепло.
— Макс… Ты где? — спросила я тихо, глядя в стену.
— На совещании, но скоро закончится. Ты в коттедже уже? Как там?
— Максим, — голос мой предательски задрожал. — Здесь твоя мама. И Лена с Денисом и ребенком. Они… они здесь живут.
На том конце провода повисла пауза. Не долгая. Ровно настолько, чтобы понять — он в курсе.
— А… да, — он замялся. — Я хотел тебе сказать, просто как-то не подобрал момент. Мама предложила, они же будут присматривать за домом, пока мы в свадебном путешествии. Решили приехать пораньше, освоиться, помочь, может, с подготовкой.
— Освоиться? — прошептала я. — Максим, это мой дом. Они вселились без моего ведома. Они здесь… как дома!
— Ну что ты так драматизируешь, — его голос стал гладким, примиряющим. — Они же родные. Помогут. Не надо скандалить с порога, ладно? Я скоро приеду, все обсудим. Мама старалась, борщ варит.
Я не поверила своим ушам. «Не надо скандалить». Я стояла в прихожей своего оккупированного дома, а мне говорили не скандалить.
— Они заняли спальни? — спросила я уже ровным, холодным тоном.
— Ну… да. Мама в гостевой, Лена с Денисом в твоей… в нашей вроде. Ну ты же понимаешь, с ребенком им нужно просторнее. А тебе мы место найдем, не переживай!
«Место найдем». В моем собственном доме.
— Хорошо, — сказала я автоматически. — Обсудим, когда приедешь.
Я положила трубку. Руки были ледяными. Из кухни доносилось шкворчание и голос Галины Петровны, напевающей что-то под нос. В гостиной заливался смехом ребенок.
Я подняла свою сумку с продуктами, купленными для тихого уик-энда наедине с собой и мыслями перед свадьбой, и пошла на кухню. Мне нужно было увидеть все. До конца.
Гул в ушах от телефонного разговора с Максимом постепенно стих, уступив место ледяной, отчётливой ясности. Я повесила свою куртку на единственный свободный крючок, отодвинув чью-то детскую шапку, и направилась вглубь дома. Мне нужно было оценить масштаб вторжения.
Кухня встретила меня столпотворением. На столе, застеленном не моей скатертью, громоздились не мытые тарелки, чашки, баночки с детским питанием. Моя стильная вытяжка была заляпана каплями жира. А Галина Петровна у плиты, помешивая мой борщ в моей же большой кастрюле, лишь кивнула в сторону холодильника.
— Продукты там сложи, место найдёшь. Салат потом сделаешь, огурцы резаные в контейнере.
Я молча открыла холодильник. Он был забит до отказа чужими продуктами: палки колбасы, несколько видов сыра, банки с соленьями. Моё молоко, купленное в прошлый приезд, стояло снаружи, на столе, уже тёплое. Я задвинула свою сумку вглубь, едва найдя просвет на полке.
— Галина Петровна, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы… надолго? Я просто не в курсе планов.
— Пока не надоест, — она флегматично сняла пробу с борща. — А чего торопиться? Дом большой, пустует. Мы тут за хозяйством присмотрим, воздухом деревенским подышим. Леночке с ребёнком полезно. Ты не волнуйся, не стесняй нас. Живи как жила.
Как жила? Я медленно развернулась и пошла наверх, по лестнице, на ощупь вспоминая каждую знакомую ступеньку.
Дверь в мою спальню — нашу с Максимом будущую спальню — была приоткрыта. Я толкнула её. Воздух выдохнул чужими духами, детской присыпкой и спёртостью. Моё лоскутное одеяло, сшитое бабушкой, было скомкано в ногах большой кровати. На туалетном столике, рядом с моей шкатулкой для украшений, стояла косметичка Лены и пачка подгузников. В углу валялась стопка чужого белья.
Я отступила, будто от удара. Сердце бешено колотилось. Следующая дверь — мой кабинет, место, где я работала над фриланс-проектами и где хранила книги. Маленькая кроватка. Разбросанные мягкие игрушки. На моём письменном столе, заваленном теперь погремушками и сосками, одиноко темнел экран моего компьютера, отодвинутого к самому краю.
В гостевой комнате царил образцовый порядок Галины Петровны: застеленная по струнке кровать, её платья аккуратно развешаны в шкафу, на тумбочке — фотография молодого Максима в рамке.
Спускаясь вниз, я услышала голоса из гостиной. Лена что-то живо рассказывала.
— …и Макс же сам сказал: «Сестрён, живите сколько надо». Он такой душевный! Да, Денис?
— Ага, — раздался невнятный голос её мужа.
Я зашла в гостиную. Лена посмотрела на меня, оценивающе, с ног до головы.
— Ух, какую ты спальню классную себе сделала, — сказала она, не как гость, а как критик. — Правда, кровать жёстковата. И зеркало это огромное… Будто в балетной школе. Я его, наверное, тряпочкой прикрою, а то Алиска пугается по ночам, отражается.
Я не ответила. Мой взгляд упал на стену, где висела большая чёрно-белая фотография Байкала, сделанная мной. Теперь она была перевешена криво, а на её месте красовался постер с котятами.
— Мы тут немного переставили, — заметила Лена, следуя за моим взглядом. — Твои картины слишком мрачные, знаешь? Давят. А так уютнее.
Денис, не отрываясь от телефона, буркнул:
— Тёть, а Wi-Fi пароль какой? Твой какой-то сложный, не подбирается.
Я проигнорировала и его, и Лену. Повернулась к ней.
— Лена, ты сказала… на всё лето? Это правда?
— Ну… — она покрутила дочку на коленях. — Макс вроде не был против. Нам в однокомнатной с ребёнком — ад. А тут воздух, простор. Мы тебе не помешаем, ты на свадьбу готовься, не обращай внимания. Что твой фарфоровый сервиз, кстати, где? Хочу гостей чаем угостить по-человечески, а тут одни эти… кружки дизайнерские неудобные.
Тон был таким лёгким, таким дружески-потребительским, что у меня сжались кулаки. Они не просто заехали погостить. Они перекраивали мою жизнь, мой дом, мои вещи под себя, искренне считая это своим правом.
— Я… мне нужно подумать, — выдохнула я и пошла обратно в прихожую, к своей сумке. Мне нужен был воздух. Нужно было выйти.
Сзади донёсся голос Галины Петровны из кухни, нарочито громкий, чтобы я услышала:
— Ничего, привыкнет. Главное — не потакать капризам. В семье надо уметь делиться. А то как замуж выйдет — совсем зазнается.
Я вышла на крыльцо, закрыв за собой дверь. Прохладный весенний воздух обжёг лёгкие. Я обхватила себя руками, глядя на свою же лужайку, на чужую машину у моего гаража. Не «гости, которые себя хозяевами считают». Уже просто хозяева. А я стала незваным гостем в собственном доме за неделю до собственной свадьбы. И мой жених, мой Максим, считал это нормальным.
Я просидела на крыльце, завернувшись в собственную куртку, около часа. Тщетно пыталась привести мысли в порядок. Внутри бушевала смесь ярости, обиды и полного бессилия. Каждый звук из дома — звон посуды, смех ребенка, голос Галины Петровны — отзывался внутри колючей волной.
Наконец, по гравийной дорожке зажглись фары. Знакомая машина Максима. Он аккуратно припарковался рядом с машиной Дениса и вышел, держа в руках пакет из супермаркета. Увидев меня, он широко, немного виновато улыбнулся.
— Привет, солнышко! Что на крыльце, как изгнанница? Холодно же.
Он попытался обнять меня, но я отстранилась, вставая. Мои ноги затекли.
— Зайдем внутрь? — спросил он, улыбка потухла.
— Нет. Пойдем в беседку. Нам нужно поговорить.
— Алис, давай не на пустой желудок... Мама борщ сварила.
— Максим. Пойдем в беседку. Сейчас.
Он вздохнул, покорно кивнул и направился за мной по тропинке к деревянной беседке в глубине сада. Там пахло сырой древесиной и прошлогодней листвой. Я села на холодную лавку. Он устроился напротив, отложив пакет.
— Ну? — сказал он, избегая моего взгляда. — Я вижу, ты расстроена.
— «Расстроена»? — я заставила себя не кричать. Голос получился низким, напряженным. — Максим, они заняли весь дом. Твоя мама командует на кухне, Лена с семьей — в моей спальне. Мой кабинет превращен в детскую. Они перевесили мои фотографии! Они спрашивают пароль от моего Wi-Fi и ищут мой сервиз! Они планируют жить здесь всё лето!
Я сбивалась, слова вырывались рывками.
— Понимаю, что ты в шоке, — начал он своим примиряющим тоном, протягивая ко мне руку, но я ее проигнорировала. — Но давай посмотрим здраво. Мама хотела как лучше. Помочь с домом, пока нас не будет. Они приехали пораньше, чтобы освоиться, может, даже что-то по дому сделать, подготовить к нашему приезду.
— Освоиться?! Без моего разрешения? Ты отдал им ключи?!
— Ключ... мама же свой запасной просила на всякий случай, я ей отдал давно, — он замялся. — Но дело не в этом! Дело в том, что они — семья. Моя семья. И скоро они станут и твоей. Нельзя же вот так, с порога, со скандалом...
— Скандал? — я перебила его, начиная дрожать. — Это я устраиваю скандал? А то, что они вломились ко мне, как в санаторий, это нормально? Почему ты мне не сказал?!
— Я боялся, что ты именно так отреагируешь! — в его голосе прозвучали первые нотки раздражения. — Я знал, что ты начнешь нервничать, делать из мухи слона. Я думал, ты приедешь, увидишь, что все уже устроились, и... привыкнешь. Они же не навсегда.
Воцарилась тишина, которую резал лишь далекий лай соседской собаки.
— Они собираются жить здесь все лето, Макс. Лена прямо так и сказала.
Он помолчал, потер переносицу.
— Ну... и что в этом такого? Дом большой. Тебе же не жалко? Сестре тяжело, с ребенком в однушке... А тут природа. Они тебе не помешают.
— Они уже мне помешали! — голос мой снова сорвался. — Это мой дом! Мое личное пространство! Я не могу находиться там, где все углы заняты, где мной командают и переделывают мой быт!
— Ты слишком много придаешь значению этим «вещам», Алиса, — сказал он уже тверже. — Это просто стены и мебель. Главное — люди, отношения. Ты что, хочешь, чтобы из-за какого-то дивана или картины у нас испортились отношения с моей семьей на всю жизнь? Ты хочешь, чтобы мама на свадьбу приехала с кислой миной? Чтобы Лена обиделась?
Он смотрел на меня с искренним непониманием. И в этот момент меня осенило. Он не притворялся.
Он действительно не видел проблемы. Вернее, видел, но для него проблема была не в вторжении его родни, а в моей потенциальной реакции, которая всё испортит.
— Так что, — спросила я тихо, — твое решение — мне промолчать? Улыбаться, варить всем борщ и терпеть, пока они... освоятся?
— Ну не терпеть, а... проявить понимание, — он снова попытался взять меня за руку. — Потерпи немного, солнце. Они же скоро уедут. Не начинай войну. Просто пережди. Ради меня. Ради нашего будущего. Мы же скоро поженимся.
Его пальцы коснулись моей кожи, и меня передернуло. Эти слова — «ради нашего будущего» — прозвучали как самый циничный шантаж.
Я медленно высвободила руку.
— А что будет в нашем будущем, Максим? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Если сейчас, до свадьбы, ты позволяешь им вот так распоряжаться моей, только моей собственностью, то что будет после? Они решат, как нам обустроить квартиру? Как назвать детей? Где нам жить?
— Не неси ерунды! — он нахмурился. — Это совсем другое.
— Это одно и то же. Ты выбираешь путь наименьшего сопротивления с ними, жертвуя моим комфортом и моими границами. И ты просишь меня сделать то же самое.
Он встал, раздраженно зашагал по маленькой беседке.
— Я не выбираю! Я пытаюсь сохранить мир! Они — моя семья. Ты требуешь, чтобы я выбрал между тобой и ими? Это неправильно!
— Я не требую выбирать! — наконец сорвалась я. — Я требую уважения к себе и к тому, что мне принадлежит! Я требую, чтобы ты поговорил с ними и объяснил, что так нельзя! Чтобы они извинились и съехали. Хотя бы в гостиницу на время, пока мы не уедем в свадебное путешествие.
Он засмеялся. Коротко, сухо.
— Ты слышишь себя? Выгнать мою мать и сестру с ребенком в гостиницу? Чтобы все родственники потом говорили, какая у Макса невестка стерва нашлась? Нет, Алиса. Я этого делать не буду. Ты перегнула палку. Успокойся, остынь. Переночуй здесь, а завтра всё будет выглядеть не так страшно.
Он повернулся и пошел к дому, к свету, к своей семье, оставив меня одну в холодной темноте беседки. Его последняя фраза висела в воздухе: «Успокойся, остынь». Как будто я была истеричкой, а он — голосом разума.
Я осталась сидеть, обхватив себя руками. Слез не было. Была пустота, пронизанная острым, болезненным пониманием. Человек, за которого я должна была выйти замуж через неделю, не был мне союзником. Он был послом другого государства, с другими законами. И в этих законах права его родни на мою жизнь были прописаны куда более четко, чем мои собственные.
Ночь в гостевой комнате, которую всё же освободила Галина Петровна с видом великомученицы, я провела почти без сна. Всё во мне кипело. Просьбы и попытки договориться разбились о стену их уверенности в своей правоте и о слабость Максима. Значит, нужен был другой язык. Язык, который они, возможно, и не поймут, но вынуждены будут признать.
Утром я встала раньше всех. Приняла душ, надела строгие темные джинсы и белую блузку — своеобразный доспех. Пока дом был тих, я прошла в маленькую кладовку под лестницей, где в сейфе хранились важные документы. Ключ от сейфа висел у меня на цепочке. Я открыла его, достала синюю папку и извлекла оттуда свидетельство о государственной регистрации права собственности. Там, в графе «Собственник», было только моё имя. Только моя фамилия. Я сфотографировала документ на телефон, положила оригинал в сумку и вышла на кухню варить кофе.
Один за другим они начали спускаться. Первой появилась Галина Петровна.
— О, хозяйка не спит, — произнесла она с лёгкой издёвкой. — Кофе себе варишь? Сделай на всех, не трудись по одному.
— Доброе утро, — ответила я ровно. — Кофеварка там. Молоко в холодильнике.
Она фыркнула, но принялась громко греметь посудой. Скоро подошли Лена с девочкой, затем Денис. Максим спустился последним, с тёмными кругами под глазами. Он пытался поймать мой взгляд, но я смотрела в окно на залитый солнцем сад.
Когда все собрались за столом, кроме меня, и принялись за еду, я подошла к ним. Разговор стих.
— Мне нужно поговорить со всеми вами, — сказала я спокойно, почти деловито. Максим напрягся.
— Ой, опять разборки, — вздохнула Лена, отодвигая тарелку с кашей ребёнку.
— Без разборок. Просто констатация фактов. Вы проживаете в этом доме без моего разрешения и согласия. Вы распоряжаетесь моим имуществом. Это называется самоуправство и нарушение права собственности.
Воцарилась тишина, которую сначала нарушил тихий смешок Дениса. Затем громко рассмеялась Галина Петровна.
— Ой, батюшки, право собственности! Ты где это вычитала? В сериалах? Этот дом теперь почти что и Максима тоже! Вы же поженитесь скоро. А значит, и маме его, и сестре не чужие тут. Какая такая собственность? Ты что, делиться со своей семьёй не хочешь? Жаба душит?
Я не реагировала на её тон. Достала из сумки свидетельство, развернула и положила перед ней на стол, рядом с солонкой.
— Вот документ. Правоустанавливающий. Свидетельство о государственной регистрации права. Здесь указан единственный собственник. Я. Коттедж не является совместно нажитым имуществом, потому что я приобрела его до брака. На момент вашего вселения брак между мной и Максимом не зарегистрирован. Юридически вы находитесь здесь незаконно.
Они уставились на бумагу. Лена вытянула шею, чтобы разглядеть. Денис перестал есть.
— Это что за бумажка? — презрительно спросила Галина Петровна, даже не взглянув. — Макулатура. Мой сын дал добро. Он тут хозяин, как никак.
— Нет, — тихо, но чётко сказал Максим. Все повернулись к нему. — Мама... она права. Дом действительно её. Только её.
Галина Петровна впервые выглядела ошарашенной. Она уставилась на сына.
— То есть как это «только её»? Ты же будешь мужем! У тебя тоже права!
— Пока нет, — сказал я вместо него. — А даже если и будут, это не даёт права его родственникам вселяться сюда без моего ведома. Это моя личная собственность.
Лицо Галины Петровны стало багровым.
— Так ты нас... выгоняешь? Своих будущих родственников? Накануне свадьбы?! Да ты позорище! Ты всю жизнь Макса испортишь! Ты скандалистка!
— Я прошу вас покинуть мой дом сегодня, — продолжала я, чувствуя, как подступает знакомая дрожь, но уже от адреналина. — Вам нужно собрать вещи и освободить помещения. Я позвоню участковому, чтобы он зафиксировал факт добровольного освобождения, во избежание дальнейших недоразумений.
— Ты что, полицию звать собралась?! — взвизгнула Лена, обнимая испуганную дочку. — На свою семью?! Да ты ненормальная! Максим, ты слышишь это?! Она полицию на твою мать и сестру вызывать будет!
Максим вскочил, его лицо исказила гримаса гнева и растерянности.
— Алиса, это перебор! Участкового? Ты с ума сошла?
— Нет. Я действую по закону. Если вы не уедете добровольно, у меня не останется другого выхода. Это моё право как собственника.
Я вышла из-за стола, отошла к окну и набрала номер местного отделения полиции, который нашла в интернете ещё ночью. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Раздались гудки.
— Алло, дежурная часть? — сказала я, глядя в спину Максиму.
— Всё, я уезжаю! — резко сказала Лена, тоже вставая. — Я в таком доме-концлагере жить не хочу! Денис, собирай вещи! Мама, поехали к тёте Кате.
— Я никуда не поеду! — упёрлась Галина Петровна. — Пусть выгоняет силой! Пусть все видят, какая у неё фамилия!
— Мама, хватит! — неожиданно рявкнул Максим. Его крик заставил всех замолчать. — Собирайтесь. Сейчас же.
Я положила трубку, не дождавшись ответа. Пока что.
Галина Петровна, бормоча проклятия под нос, тяжёлой походкой пошла наверх. Лена, рыдая, поволокла ребёнка в нашу спальню. Денис, наконец оторвавшись от телефона, смотрел на меня с туповатым удивлением.
Максим подошёл ко мне вплотную. Его дыхание было частым, горячим.
— Ты довольна? Ты добилась своего. Ты поставила меня в невыносимое положение. Теперь у меня мама и сестра будут ненавидеть мою жену. Если эта свадьба ещё вообще состоится.
— Решение о свадьбе, Максим, принимаешь не только ты, — холодно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И сейчас у меня есть дела поважнее.
Я развернулась и пошла в прихожую, чтобы открыть дверь для свежего воздуха и для их скорого выхода. Первая битва была выиграна. Но война, я чувствовала, только начиналась.
И её цена, как и предсказывал Максим, могла оказаться для меня слишком высокой.
Следующие два часа в доме царил хаос, наполненный звуками хлопающих дверей, грохотом чемоданов по лестнице и недовольным бормотанием. Я стояла в дверном проёме гостиной, превратившись в немой страж, наблюдающий за эвакуацией оккупационных сил. Встречаться с ними взглядом я не хотела, но и уйти, оставив их одних, не могла.
Галина Петровна спускалась последней, неся свой чемодан с таким видом, будто несла гроб с собственной репутацией. Она остановилась передо мной.
— Запомни, милочка, — прошипела она так тихо, что слова были будто отточены ледорубами. — Ты поссорила сына с матерью. Этого ни один мужчина не прощает. Ваша семейная жизнь не сложится. Я на свадьбе молиться буду, но не за вас, а о вразумлении тебе. Если она вообще будет.
Она вышла на крыльцо, где её ждали Лена, Денис с ребёнком на руках и Максим, грузивший вещи в багажник их машины. Он выглядел подавленным, его движения были резкими, угловатыми.
Машины, одна за другой, выехали за ворота, оставив за собой облако пыли и гробовую тишину. Тишину, которую я так ждала, но которая теперь давила на уши.
Максим не уехал с ними. Его машина осталась. Он вернулся в дом, тяжело ступая по паркету. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Мы остались одни. В нашем, вернее, в моём опустевшем, но изувеченном доме.
— Ну? — спросил он, не снимая куртки. — Празднуешь победу?
— Это не победа, Максим. Это восстановление границ.
— Границ? — он горько рассмеялся. — Ты знаешь, что ты сейчас сделала? Ты публично унизила мою мать. Ты выставила за дверь мою сестру с маленьким ребёнком. Ты поставила меня перед выбором: или я поддерживаю твой... твой правовой беспредел, или я предаю свою семью.
— А передо мной ты никакого выбора не ставил! — голос мой сорвался, холодное спокойствие испарилось. — Ты просто привёз их сюда и бросил меня в этой ситуации одну! Ты выбрал их комфорт вместо моего! Ты предал меня, Максим! Не я твою мать унизила, а ты — меня!
Он сжал кулаки, его челюсти напряглись.
— Я пытался найти компромисс! А ты — нет! Ты сразу полезла вон с этими бумажками, с полицией! Как с врагами! Они же не воры какие-то, они — моя кровь!
— А моё кровь где, Максим? — я ткнула себя пальцем в грудь. — Моё право на свой дом, на свою жизнь? Оно что, не в счёт? Твоя кровь важнее меня? Тогда зачем мы вообще поженимся? Чтобы я стала приложением к твоему клану, у которого нет никаких личных границ?
Он зашагал по комнате, сметая взглядом разбросанные игрушки, забытую Ленину кофточку на диване.
— Ты всё драматизируешь! Они уехали! Доволен? Тебе надо было просто потерпеть пару дней, и всё утряслось бы само! А теперь... теперь у меня мама в истерике, сестра в слезах! И всё из-за твоего принципа!
— Да, из-за моего принципа! — закричала я. — Принципа, что мой дом — это моя крепость! Что меня нельзя не ставить в известность! Что со мной нельзя обращаться как с прислугой или как с мебелью! И если для тебя это пустяк, то для меня — фундамент! На чем, по-твоему, должна строиться наша семья? На том, что твои родственники в любой момент могут прийти и распоряжаться нашей жизнью, а мы будем «терпеть» и «искать компромисс»? Компромисс — это когда две стороны идут навстречу. А здесь шла навстречу только я!
Он остановился напротив меня. Его лицо было искажено гневом и болью.
— И что ты предлагаешь? Чтобы я вообще перестал общаться с родными? Чтобы я от них отрекся ради твоих «границ»?
— Я предлагаю, чтобы ты наконец повзрослел и научился разделять! — выпалила я. — Любить мать и сестру — это одно. А позволять им топтать твою будущую жену и её жизнь — это другое! Я предлагаю тебе защитить меня. Хотя бы раз. Но ты не хочешь. Ты боишься их недовольства больше, чем моей боли.
Мы стояли, тяжело дыша, будто после драки. Воздух между нами был густым, как смола.
— Хорошо, — сказал он тихо, и в его тоне появилась ледяная решимость. — Давай поставим всё на свои места. Я требую, чтобы ты позвонила моей матери и извинилась. Сказала, что погорячилась, что это всё стресс перед свадьбой. И пригласила их обратно.
Хотя бы ненадолго, чтобы сгладить острые углы. Иначе...
— Иначе что? — выдохнула я.
— Иначе я не вижу, как мы можем дальше быть вместе. Если ты с самого начала не готов принять мою семью со всеми её... особенностями. Если ты не можешь ради меня пойти на уступку. Одну-единственную уступку!
В его глазах я увидела не любовь, не желание понять. Я увидела ультиматум. Чёткий, как линия прицела.
И в этот момент во мне что-то переломилось. Окончательно и бесповоротно. Ярость, обида, страх — всё схлынуло. Осталась лишь ясная, безжалостная пустота.
— Нет, — сказала я так же тихо.
— Что?
— Я сказала нет. Я не буду извиняться. Я не приглашу их обратно. И уступку я уже сделала — позволила им уехать без вызова полиции. Больше уступок не будет.
Он смотрел на меня, будто видел впервые.
— Ты... ты выбираешь этот дом, эти стены, вместо нашей семьи?
— Я выбираю себя, Максим. Я выбираю своё достоинство. Потому что если я откажусь от него сейчас, ради тебя, то потом я потеряю его навсегда. И тебя заодно. Просто чуть позже.
Он молчал секунд десять, просто глядя на меня. Потом медленно кивнул.
— Я всё понял. Ты права. Ты всегда права. Живи тут со своей правотой. Со своими границами.
Он повернулся, взял со стола в прихожей ключи от своей машины.
— Максим, — позвала я его в последний раз. Голос не дрогнул.
Он обернулся.
— Свадьба отменена?
— Свадьба, — он произнёс это слово с горькой иронией, — была отменена в тот момент, когда ты позвонила в полицию. Всё остальное — формальности.
Он вышел. Дверь закрылась. Через окно я увидела, как его машина разворачивается и исчезает за воротами.
Я осталась стоять посреди гостиной, в полной, оглушительной тишине. Потом медленно опустилась на диван, на котором ещё лежала чужая кофточка. Слёз не было. Было чувство, будто мне удалили какой-то больной, отравляющий весь организм орган. Было больно, пусто и... тихо. На удивление тихо.
Тишина после отъезда Максима продержалась недолго. Уже через час на телефон посыпались сообщения. Сначала от его друзей, с намёками: «Алис, что там у вас случилось? Макс какой-то взвинченный». Потом — от Лены, тонкие иголки: «Поздравляю, добилась своего. Теперь ты счастлива? Ребёнок из-за тебя плачет, не может заснуть на новом месте». Я отключила звук.
Но главный удар ждал вечером. Я сидела на кухне, пытаясь заставить себя съесть хоть что-то, когда зазвенел дверной звонок. Резкий, настойчивый. Я подошла к глазку. На крыльце стояла Галина Петровна. Одна. Выпрямившись, как монумент. Я не открыла. Звонок повторился. Затем раздался стук кулаком в дверь.
— Алиса! Открывай! Я знаю, что ты там! Нам надо поговорить, как взрослым людям!
Я отступила от двери, сердце забилось чаще. «Как взрослым людям» — это было ново. Я не ответила. Через минуту стук прекратился. Я услышала, как хрустит гравий — она уходит. Но облегчение было преждевременным. Через пятнадцать минут зазвонил стационарный телефон, который висел в прихожей. Я не стала снимать трубку. На автоответчике после гудка осталось сообщение, её голос звучал сладко и ядовито:
— Алиса, дорогая. Мы, наверное, погорячились. И ты тоже. Давай обсудим всё спокойно. Я забыла в ванной свои лекарства, очень важные, для давления. Привезут завтра Максим, ты передашь, ладно? И кое-какие вещи ещё Лена вспомнила. Не запирайся, мы же не враги.
Лекарства. Классика. Я поднялась в ванную. На полочке действительно стоял пузырёк с таблетками, наполовину полный. Рядом — забытая детская мочалка и пачка новых влажных салфеток. Я взяла пузырёк и спустилась вниз. Мне не было жаль её лекарств. Мне было жаль своего спокойствия. Я положила пузырёк в небольшой пакет, добавила туда найденную мочалку и вышла на крыльцо. Пакет я оставила на лавочке у калитки. Сфотографировала его на телефон, чтобы был proof. Отправила Максиму сообщение: «Вещи твоей матери у калитки. Можешь забрать. Больше не приезжай. И попроси своих не беспокоить меня».
Ответа не последовало. Но стратегия, видимо, поменялась. На следующее утро я проснулась от воя бензопилы. Сердце ёкнуло. Я подбежала к окну, выходящему в сад. За забором, на соседнем участке, мужик что-то пилил.
Просто совпадение. Я выдохнула.
Но напряжение не отпускало. Я понимала — они не отступят просто так. Слишком сильно задето их самолюбие, слишком уверены они в своей правоте. И Максим, даже не появляясь, давал им карт-бланш своей пассивностью. Нужно было действовать на опережение. Системно.
Первым делом я поехала в ближайший строительный магазин и купила новые, более надёжные цилиндры для замков входной двери. Установить их вызвался мужчина-продавец, который, увидев мое лицо, не задал лишних вопросов. Пока он работал, я позвонила в управляющую компанию, обслуживающую наш коттеджный посёлок. Представилась, назвала адрес.
— Здравствуйте. Мне необходимо сменить коды на воротах и отключить старые брелоки от домофона. Да, по адресу... Нет, кроме моего брелока, все остальные аннулировать. На основании чего? Я единственная собственница. Свидетельство могу предоставить. Да, я жду мастера.
Пока я говорила, продавец закончил с замками. Он протянул мне два новых ключа, блестящих и острых.
— Теперь только вы, — коротко сказал он.
Я поблагодарила его, расплатилась. Чувство крохотной, но контроля вернулось ко мне вместе с холодком металла в ладони.
Вечером того же дня они приехали. Все вместе. Машина Максима, а за ней — та, на которой уехали Галина Петровна с Леной. Они остановились у ворот. Максим вышел, нажал код. Сигнал ошибки. Он попробовал ещё раз. Снова ошибка. Он достал брелок, нажал на кнопку. Ворота не двигались. Он что-то сказал тем, кто сидел в машине, и направился к калитке. Она была заперта изнутри на щеколду.
— Алиса! — позвал он. — Открой! Надо поговорить!
Я вышла на крыльцо, но не подходя близко к забору.
— У нас не о чем говорить, Максим. Всё сказано.
— Открой ворота! Ты что, с ума сошла? Я не могу заехать в собственный...
— В собственный что? — перебила я. — Дом? Он не твой. И ворота тоже. Коды сменены. Ваши брелоки не работают. Уходите.
Из машины Галины Петровны вышла Лена. Её лицо было заплаканным и злым.
— Алиса, ты совсем оборзела! У меня ребёнка укачать нужно, он плачет! Мы просто за вещами! И маме нужно лекарства забрать!
— Лекарства в пакете у калитки. Я написала Максиму. Вещей ваших здесь больше нет. Всё, что нашла, сложила туда же. Теперь уходите, или я вызову полицию. Уже по-настоящему.
— Вызывай! — закричала Галина Петровна, вываливаясь из машины. Её голос дрожал от бессильной ярости. — Вызывай! Пусть все видят, как невестка будущая родню за порог не пускает! Холодная, бессердечная тварь!
— Мама, прекрати! — рявкнул Максим, но было поздно. Сосед из across the street вышел на свой порог, наблюдая за сценой.
Я не стала ждать. Я достала телефон и набрала 102. Поднесла к уху.
— Да, здравствуйте. Коттеджный посёлок «Сосновый Бор», участок семнадцать. Ко мне на участок пришли посторонние люди, отказываются уходить, угрожают, нарушают общественный порядок. Да, жду.
Я сказала это громко и чётко, глядя на них через решётку калитки.
Выражение их лиц изменилось. Злость сменилась растерянностью, а затем — страхом. Реальный визит полиции — это уже не страшилка, это серьёзно.
— Всё, хорош, — пробурчал Денис, выглянув из окна машины. — Лена, садись. Поехали. Макс, давай.
Галина Петровна что-то ещё кричала, но Лена почти втолкнула её в машину. Максим стоял ещё секунду, смотря на меня. В его взгляде было столько ненависти и разочарования, что мне стало физически холодно. Он развернулся, сел в свою машину и резко рванул с места.
Я опустила телефон. По линии связи уже отвечал диспетчер.— Извините, — сказала я ровным голосом. — Ситуация разрешилась. Они уехали. Спасибо.
Я отключилась и оперлась спиной о косяк двери. Ноги подкашивались. Это была не победа. Это была констатация факта: моя крепость выдержала первый, самый яростный штурм. Но осада, я чувствовала, только начиналась. Теперь я была не просто брошенной невестой. Я была «стервой», «бессердечной тварью» в глазах целой семьи. И жить с этим клеймом, даже в стенах собственного дома, оказалось невыносимо тяжело.
На следующий день я объявила тихую войну. Не им — беспорядку и ощущению чужого присутствия.
Я понимала, что если сейчас погружусь в жалость к себе, то никогда не выберусь из этого состояния. Поэтому, едва открыв глаза, я надела старые джинсы и футболку, собрала волосы в тугой пучок и приступила к инвентаризации.
Начала со спальни. Я сняла постельное бельё, на котором спали Лена с мужем, и отнесла его в большой чёрный мусорный пакет. Не для стирки. Для утилизации. Саму кровать я отодвинула, под ней валялись пыльные носки, фантик от конфеты. Я протёрла всё с хлоркой, вымыла полы. На туалетном столике обнаружила жирный след от крема и засохшую каплю лака для ногтей на светлом дереве. След не оттирался. Я лишь тяжело вздохнула.
Потом был кабинет. Разобрав детскую кроватку, я нашла за ней погрызенную пустышку и скомканные салфетки. Мои книги, стоявшие на нижней полке, были помяты, на одной остался отпечаток липких пальцев. Я аккуратно протёрла каждую обложку, расставляя их по местам. Казалось, я не просто убираю, а стираю следы вторжения, сантиметр за сантиметром возвращая себе пространство.
В гостиной, убрав чужой плед и собрав игрушки в пакет, я подошла к постеру с котятами. Он был приклеен скотчем прямо на обои. Я осторожно отлепила его, и под ним, на моих светлых обоях, остались два ярких, идеальных квадрата, где краска не выцвела на солнце. Теперь моя фотография Байкала висела бы на этом месте как памятник глупости. Я скомкала постер и отправила его вслед за остальным хламом.
Главный удар ждал на кухне. Открыв духовку, я обнаружила её в состоянии, будто в ней готовили целую роту солдат. Противень с пригоревшим жиром, стенки в нагаре. Моя любимая стеклянная салатница, которую я не нашла вчера, стояла в раковине с засохшими остатками оливье, по краю шла трещина. Вилка погнулась. Я сжала её в руке так, что ладонь заболела.
Но истинный масштаб «помощи» открылся, когда я решила проверить систему. Заглянув в электрощиток, я увидела, что несколько автоматов были выключены — видимо, что-то перегрузили. А когда спустилась в подвал, где стоит котёл и фильтры для воды, то почувствовала запах сырости. Пол под краном водоподготовки был мокрым. Они пытались что-то сделать с фильтром, сорвали резьбу, и вода сочилась тонкой струйкой. Я перекрыла воду, села на корточки и закрыла лицо руками. Это был уже не просто беспорядок. Это был ущерб.
Вечером я составила список. Не эмоциональный, а холодный, предметный.
1. Повреждение обоев (гостиная) – требуется переклейка секции.
2. Повреждение поверхности туалетного столика (спальня) – требуется реставрация.
3. Поломка салатницы, порча вилки.
4. Сильное загрязнение духового шкафа – необходимость профессиональной чистки.
5. Протечка в системе водоподготовки – вызов сантехника.
6. Потерянное время, моральный ущерб.
Я сфотографировала каждый пункт: пятно на столике, следы на обоях, треснувшую посуду, грязную духовку, лужу в подвале. Прикинула примерную сумму ущерба. Вышло около сорока тысяч. Не катастрофа, но и не мелочь. Особенно обидно было за салатницу — её больше не выпускали, это был винтажный экземпляр.
Я колебалась. Посылать ли этот список Максиму? С одной стороны, хотелось, чтобы он увидел реальные последствия визита его «безобидной» семьи. С другой — я не хотела больше никакого контакта. Это выглядело бы как вымогательство. Я решила отложить. Пока.
Наступила ночь. Первая ночь, когда я была совершенно одна в большом, теперь слишком тихом доме. Я лежала в своей, чистой, пахнущей свежим бельём постели и смотрела в темноту. И тут меня накрыло. Не злость. Пустота. Та самая, что была после разрыва, но теперь разросшаяся до размеров всего дома.
Я выиграла. Отстояла своё. Они уехали. Но что я получила? Разрушенные планы на будущее. Ощущение, что я — монстр в глазах людей, которых, как ни крути, я когда-то надеялась считать роднёй. Чувство глубокого, горького одиночества. И дом, который теперь напоминал не уютное гнездо, а поле боя, где каждая отремонтированная царапина будет напоминать о том, как всё было разбито.
Я позволила себе тихо заплакать. Не из-за Максима — его образ уже тускнел, превращаясь в слабого мальчика, который так и не стал мужчиной. А из-за веры.
Веры в то, что моё «правильно» принесёт мне покой. А оно принесло лишь пепелище, по которому теперь предстояло медленно идти, отстраивая всё заново. Свадьбы не будет. А значит, все эти битвы, вся эта ярость и сила — всё это было лишь для того, чтобы вернуть себе статус-кво. Дорогая цена. Очень дорогая.
Я уснула под утро, когда за окном уже посветлело. Спала тревожно, вздрагивая от каждого скрипа дома. Даже во сне я оставалась на страже своей пустой, отбитой у неприятеля крепости.
Солнечный луч, тёплый и настойчивый, скользнул по моим векам, заставляя проснуться. Я потянулась, чувствуя приятную тяжесть в мышцах после вчерашней работы в саду. За окном щебетали птицы, и пахло свежескошенной травой и сиренью.
Я встала с кровати и прошлась босиком по прохладному паркету в спальне. Моя спальня. В ней не осталось и следа от прошлогоднего кошмара. Туалетный столик был отреставрирован, на нём стояла лишь моя скромная косметичка и стеклянная ваза с веткой черёмухи. На стене висела новая картина — абстракция в синих тонах, которую я купила на выставке молодого художника.
Спускаясь на кухню, я с удовлетворением отметила тишину и порядок. Духовка сияла чистотой, фильтры для воды были заменены, а на полке вместо треснувшей салатницы стоял новый набор керамики, грубоватый и уютный. Я сварила кофе в турке, наслаждаясь каждым звуком и запахом. Они были моими. Только моими.
Позавтракав на террасе, я заглянула в календарь. Сегодня был день, когда должна была состояться та самая свадьба. Год назад этот день маячил впереди как рубеж, за которым начиналась новая жизнь. Теперь он был просто датой. Днём, когда я планировала посадить у забора новые кусты гортензии.
Я села за компьютер в кабинете — моём рабочем месте, где теперь стоял удобный стол и книжные полки были расставлены по моему вкусу. На почте было письмо от клиентки с благодарностью за дизайн-проект. Я улыбнулась. Фриланс пошёл в гору после того, как у меня появилось столько времени и душевных сил, не растрачиваемых на выяснение отношений.
Днём я поехала в город за саженцами. В большом садовом центре царило оживление. Я неспешно выбирала растения, консультировалась с продавцом, и в какой-то момент, повернувшись с двумя горшками в руках, почти столкнулась с ней.
С Галиной Петровной.
Она стояла в паре метров, разглядывая удобрения. Выглядела она постаревшей, ссутулившейся. На её лице читалась привычная недовольная гримаса, но энергии, той прежней, напористой и властной, в ней почти не осталось. Рядом с ней стояла какая-то пожилая женщина, видимо, подруга или сестра.
Наши взгляды встретились. Она узнала меня мгновенно. Её глаза сузились, губы плотно сжались. Я видела, как в её голове проносится буря мыслей: игнорировать, нагрубить, сделать вид, что не узнала.
Я же почувствовала лишь лёгкий укол где-то глубоко внутри, похожий на боль в давно зажившей ране. Не злости, не обиды. Просто памяти.
Я не стала отводить взгляд. Не стала ускорять шаг. Я просто слегка кивнула в её сторону, абсолютно нейтрально, как можно кивнуть малознакомому человеку в переполненном месте. Ни вражды, ни страха, ни триумфа. Просто констатация факта: я вас вижу.
Она замерла на секунду, затем резко отвернулась к своей спутнице, что-то бросила ей сквозь зубы и потянула её за рукав в другую сторону, прочь от меня.
Я спокойно довернулась к стойке с рассадой. Руки не дрожали, дыхание было ровным. Это было не прощение. Это было безразличие. Самая честная и окончательная форма закрытия гештальта.
Вечером, высадив гортензии и полив их, я сидела на террасе с чашкой чая. В голове не было мыслей о прошлом. Были планы: завтра закончить проект, на выходные съездить в лес за грибами, подумать о том, чтобы завести собаку.
Звонок в домофон прервал мои размышления. На экране я увидела курьера с огромным букетом белых роз. Удивлённая, я открыла калитку. Он вручил мне цветы и конверт. В конверте лежала открытка. Лаконично: «Алиса, с днём, который мог бы стать нашим. Я был слеп и глуп. Прости, если можешь. Максим».
Я поставила букет на стол в гостиной. Розы были прекрасны. Дорогие, пахнущие. Символ покаяния и надежды.
Ровно на год опоздавшие.
Я не стала рвать их и выбрасывать. Не стала плакать. Я взяла вазу, налила воды, поставила цветы. Пусть простоят, сколько им положено. Пусть увядают, как и должно увядать прошлому. А сама я вышла обратно на террасу. Солнце садилось, окрашивая небо в персиковые тона. В моём доме пахло мной, моим кофе, моей жизнью. Той, которую я отстояла ценой невероятных усилий и боли. Я не жалела. Ни на секунду. Внутри была не злость, не опустошение, а спокойная, твёрдая уверенность. Уверенность в том, что границы — это не стены от мира. Это фундамент, на котором можно построить что-то настоящее. Когда-нибудь. Возможно, с кем-то, кто с первого дня поймёт их ценность. А пока у меня был мой дом, моя тишина и моё завтра, в котором не было места для чужих сценариев и навязанных ролей. И это было больше, чем просто победа. Это была свобода.