— Ты картошку-то помельче режь. В прошлом году Света жаловалась, что куски как для свиней, в рот не лезут.
Толя стоял в дверях кухни, почесывая живот через растянутую майку. На майке, прямо на пупке, красовалось застарелое пятно от кетчупа. Не отстиралось. Или я просто плохо терла, потому что сил уже не было.
Я замерла с ножом в руке.
В кухне стоял тяжелый, влажный дух вареной моркови и яиц. Этот запах въелся в шторы, в обои, в мои волосы. Вытяжка гудела, как раненый зверь, но не тянула — фильтр надо было менять еще полгода назад. Толя обещал. «В выходные, Люсь, ну чего ты зудишь».
— Что ты сказал? — Я повернулась к нему. Медленно.
В ушах зазвенело. Тонко, противно. Пиииии.
Зачесался нос. Я хотела почесать, но руки были в липком крахмале от вареной картошки. Пришлось тереться лицом о плечо, оставляя белесый след на домашнем халате.
— Ну чего ты глухая-то стала? — Толя прошел к холодильнику, по-хозяйски открыл дверцу. Достал кусок колбасы, откусил прямо от палки. — Говорю, старайся лучше. Родня едет. Мать, Света с мужем, племянники эти оболтусы, тетка Валя из Сызрани... Человек двенадцать будет. Тазик оливье нужен, не меньше. И селедку под шубой сделай два лотка, Валерка ее любит.
Он жевал, роняя крошки колбасы на пол. На линолеум, который я мыла час назад.
Я смотрела на него.
На столе передо мной громоздились горы продуктов. Пакеты из «Магнита» и «Светофора». Банки с горошком, майонез ведерками, овощи в земле.
Я притащила это все сама. В два захода. У меня от пакетов на ладонях остались красные полосы, которые жгли кожу.
Толя не помог. У него «спина». И «танчики».
— Двенадцать человек, — тихо произнесла я. Во рту пересохло. Язык стал шершавым, как наждачка. — Толя, а кто эти продукты оплачивал?
— Ой, ну началось! — Он закатил глаза. — Мы же семья! У нас общий бюджет!
— Бюджет? Твоя зарплата уходит на кредит за твою машину. А я трачу свою. И премию новогоднюю. Всю. Под ноль.
Я взяла чек, который лежал на столе рядом с грязной очисткой от лука.
— Смотри. Семнадцать тысяч рублей. Это только стол. Без алкоголя. Твоя родня хоть раз скинулась? Хоть раз спросила: «Люся, может, помочь? Денег кинуть на Сбер?».
— Они гости! — возмутился Толя. — Мы хозяева! Это наше гостеприимство! Света тортик привезет, мама — соленья. Что тебе еще надо?
Тортик.
Я вспомнила прошлый год.
Я стояла у плиты два дня. Ноги отекли так, что тапочки не налезали. Варикоз гудел.
Света приехала, села за стол, накрашенная, в новом платье.
«Ой, Люсь, а чего заливное такое мутное? Желатин пожалела? Ну ничего, под водочку пойдет».
И они жрали.
Именно жрали. Сметали всё, что я готовила двое суток, за двадцать минут.
А потом я мыла посуду до трех ночи. Одна. Потому что «у Светы маникюр», а «маме тяжело стоять».
Я посмотрела на гору нечищеной картошки. Она смотрела на меня грязными глазками.
Внутри что-то щелкнуло.
Будто лопнула резинка от трусов. Резко и больно.
— Я не буду, — сказала я.
— Чего не будешь? — Толя потянулся за огурцом.
— Готовить не буду. Ни тазик оливье. Ни шубу. Ни холодец.
Толя замер с огурцом во рту. Хрустнул.
— Ты белены объелась? Завтра тридцать первое! Люди уже билеты купили, едут! Мать с утра звонила, спрашивала, будет ли ее любимый жульен!
— Пусть мама сама себе жульен и готовит. Или Света. Или ты.
Я сняла фартук.
Он был старый, с пятнами жира, которые не отстирывались.
Швырнула его на стул. Прямо на липкую клеенку, которую давно пора было выбросить, да все денег жалко.
— Люся, ты не дури! — Голос мужа стал визгливым. — Это скандал! Ты меня перед родней опозорить хочешь? Баба взбесилась! Климакс, что ли?
— Может и климакс. А может, просто задолбало быть обслугой.
Я вышла из кухни.
Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись.
Толя бежал следом.
— Куда пошла? А чистить кто будет? Морковь стынет!
— В унитаз ее спусти. Вместе со своим гостеприимством.
Я зашла в спальню.
Закрыла дверь на шпингалет.
Упала на кровать. Прямо в одежде.
Меня трясло. Это был бунт. Бессмысленный и беспощадный.
Но страха не было. Была злость.
Злость на себя. За то, что терпела двадцать лет. За то, что позволяла вытирать об себя ноги.
Через пять минут в дверь начали долбить.
— Люся! Открой! Там картошка переварилась! Вода выкипела! Вонь идет!
— Выключи газ! — крикнула я в подушку.
— Я не умею! В смысле... я не знаю, где там что! Выйди и сделай! Ты жена или кто?
Я встала.
Подошла к двери.
Резко открыла.
Толя отшатнулся.
— Слышишь меня, «добытчик»? — Я говорила тихо, но он услышал. — Если ты сейчас не уберешься от моей двери, я подам на развод. Прямо после праздников. Через Госуслуги. И раздел имущества устрою. Посмотрим, как ты свою кредитную тачку делить будешь.
Он побледнел. Рот открыл, закрыл.
— Ты... ты серьезно? Из-за салата?
— Из-за скотства, Толя. Из-за скотства.
Я захлопнула дверь.
Повернула шпингалет.
Включила телевизор. Громко.
Там шла «Ирония судьбы». Надя учила Женю, как правильно жить.
Я легла и закрыла глаза.
Утро тридцать первого началось с ада.
Толя гремел кастрюлями с семи утра. Матерился. Что-то ронял.
Я вышла в десять.
Кухня напоминала поле боя. Очистки валялись на полу. Майонез был размазан по столу. Толя, красный, потный, пытался натереть свеклу. Терка сорвалась, брызги полетели на обои.
— О, встала! — рявкнул он. — Ну что, совесть проснулась? Помогай давай! Через четыре часа гости придут! У нас конь не валялся!
Я молча налила себе кофе.
Села за стол, отодвинув миску с криво нарезанными яйцами (куски были размером с кулак).
— Я не буду помогать. Я иду в салон. У меня запись на укладку.
— Какую укладку?! — взвыл он. — Жрать нечего!
— А я не жрать собираюсь. Я собираюсь быть красивой.
Я допила кофе.
Оделась.
В прихожей надела свои новые сапоги. Те самые, которые купила вместо продуктов на прошлый юбилей свекрови, за что была бита морально неделю.
— Если гости спросят, где еда — скажи, что это новый тренд. Голодание. Очень полезно.
Я ушла.
На улице шел снег. Крупными хлопьями.
Я зашла в «Пятерочку». Купила себе баночку красной икры (настоящей, за тысячу рублей, а не имитацию, как обычно). Багет. Бутылку хорошего шампанского. Коробочку «Рафаэлло».
Потом пошла в салон.
Мастер, девочка Лена, мыла мне голову и щебетала про своего парня. А я сидела и улыбалась.
Мне было легко.
Впервые за много лет мне не надо было бежать, резать, парить, жарить, накрывать, убирать.
Домой я вернулась в пять.
В квартире стоял гул.
Родня приехала.
Прихожая была завалена куртками. Пахло дешевыми духами Светы и перегаром (муж Светы, Валера, видимо, уже начал праздновать).
Я вошла в зал.
Картина маслом.
За пустым столом сидели двенадцать человек.
На столе стояла водка. Тарелка с хлебом. И миска с тем самым месивом, которое Толя настругал утром. Это должно было быть оливье, но выглядело как корм для скота.
Свекровь, Антонина Петровна, сидела во главе стола с поджатыми губами.
Света ковыряла вилкой в тарелке.
— О, хозяйка явилась! — громко сказала Света. — Люсь, ты чего? Мы голодные с дороги! Где горячее? Где шуба? Мама таблетки пить должна после еды, а еды нет!
— Здрасьте, — сказала я.
Прошла к своему месту.
Поставила пакет на стол.
Достала багет. Икру. Шампанское.
Открыла банку. Намазала толстый слой на кусок хлеба.
Налила себе полный бокал.
В комнате повисла тишина.
Слышно было только, как тикают часы и как Валера тяжело дышит.
— Это что? — спросила свекровь, указывая пальцем на мой бутерброд.
— Это мой ужин, Антонина Петровна.
— А наш?
— А ваш ужин готовил ваш сын. Вон, в миске. Кушайте, не обляпайтесь.
Толя сидел красный как рак. Он прятал глаза.
— Люся, ты перегибаешь... — прошипел он. — Поделись хоть икрой. Дети смотрят.
— Дети? — Я посмотрела на «детей». Племянникам по восемнадцать лет. Здоровые лбы. Сидят в телефонах. — Дети могут сходить в магазин и купить себе икры. Или чипсов.
— Ты что, совсем совесть потеряла? — взвизгнула Света. — Мы к тебе в гости приехали! Мы подарки привезли! Вон, полотенце вафельное! А ты куском хлеба жалеешь?
— Вафельное полотенце? — Я рассмеялась. — Света, это полотенце стоит сто рублей. А мой стол, который я обычно накрываю, стоит пятнадцать тысяч. Разницу чувствуешь?
— Хамка! — крикнула свекровь. — Толя! Выкинь ее из-за стола! В моем доме такого не было!
— Это не твой дом, мама, — тихо сказал Толя.
Все обернулись к нему.
— Это наш с Люсей дом. И... и правда. Вы хоть раз спросили, есть ли у нас деньги? Вы хоть раз привезли что-то, кроме своих пустых желудков?
Я чуть не поперхнулась шампанским.
Толя? Мой Толя?
— Ты чего, сынок? — Свекровь схватилась за сердце. — Она тебя опоила? Приворожила?
— Задолбало, мам. Я сегодня полдня на кухне проторчал. Один. Никто не помог. Света приехала — сразу на диван: «Ой, я устала в дороге». А Люська так каждый год пашет. Две смены у мартена. А вы только морды воротите: то пересолено, то недожарено.
Валера, муж Светы, наконец подал голос:
— Слышь, Толян. Ты на сестру-то не гони. Мы гости.
— Гости — это на три часа. А вы на три дня приперлись. Жрать, пить и спать.
Толя встал.
— Короче. Еды нет. И не будет. Кто голодный — «Додо Пицца» работает круглосуточно. За свой счет. Номер в интернете найдете.
Он подошел ко мне.
Взял кусок багета.
Зачерпнул ложкой икру из моей банки.
— Вкусно, — сказал он. — Люсь, налей мне тоже.
Родня сидела в шоке.
Света начала демонстративно собираться.
— Мы уезжаем! Ноги нашей здесь не будет! Жлобы!
— Скатертью дорога, — сказала я, откусывая бутерброд.
Они ушли через час.
Громко хлопали дверью. Свекровь плакала и проклинала нас. Света утащила вафельное полотенце обратно.
Мы остались одни.
В квартире было тихо.
И грязно. В прихожей натоптано, на столе бардак.
Но мне было плевать.
Мы сидели с Толей на кухне.
Доедали икру. Пили шампанское.
— Ты прости меня, Люсь, — сказал он, глядя в бокал. — Я дурак был. Привык просто. Что ты тянешь. А сегодня... когда я эту свеклу тер, я думал, сдохну. Руки красные, спина ноет. А ты так каждый раз.
Я посмотрела на него.
На его растянутую майку.
Впервые за долгое время я не чувствовала раздражения.
— Ладно. Проехали. Пиццу будешь заказывать?
— Буду. С пепперони. Я плачу. С кредитки сниму, плевать.
Мы чокнулись.
За окном бахали салюты.
В соседней квартире кто-то орал караоке.
А мы сидели на кухне с липкой клеенкой, ели бутерброды и были счастливы.
Потому что иногда, чтобы сохранить семью, нужно просто послать всех к черту. Вместе с тазиком оливье.
А как вы считаете, девочки? Обязана ли хозяйка убиваться на кухне ради гостей, которые даже "спасибо" не скажут? Или правильно я сделала, что устроила бунт? Пишите в комментариях, как у вас проходят праздники — у плиты или в радости?