Дождь стучал по зонтикам монотонно и назойливо, будто пытался вбить в землю не только гвоздики на холмике, но и саму память об Андрее. Я стояла, пряча лицо под черной вуалью, и думала не о нем, а о том, что у меня затекла нога в неудобной туфле. Возможно, это и было спасением — цепляться за мелкие, земные неудобства, чтобы не свалиться в черную яму настоящего горя.
Его не стало три дня назад. Глупая, случайная авария на трассе. Бизнес-партнер, звонивший ему за рулем… Теперь этот партнер был здесь, с виновато-скорбным лицом, и мне хотелось не плакать, а дать ему пощечину. Но я не сделала ни того, ни другого. Я была Алина, образцовая вдова сорока с небольшим, держащаяся с ледяным достоинством.
Сбоку ко мне пристроился Дима, младший брат Андрея. Он положил свою тяжелую, влажную ладонь мне на плечо, будто поддерживая. От его прикосновения стало тошно.
— Держись, Алиночка, — прошептал он густым, с похмельным оттенком, голосом. — Мы с тобой. Вместе все переживем.
Слово «вместе» прозвучало особенно многозначительно. Я чуть отвела плечо, делая вид, что поправляю складку плаща.
Рядом с Димой, чуть поодаль, стояла она. Молодая. В слишком коротком для такого дня черном платье, из-под которого выпирали коленки-спички. Катя. Лицо ее было бледным, но не от горя, а от сдерживаемого возбуждения. Она не плакала. Она осматривала территорию. Ее взгляд скользнул по дорогому гробу, по лицам солидных, хорошо одетых людей — друзей и коллег Андрея, по мне — и в нем читалась не потеря, а холодный, живой интерес.
После церемонии все поехали к нам в дом. Не в наш с Андреем, а в мой теперь. Просторная квартира в центре, за которую мы расплатились всего год назад, наполнилась гулким шумом голосов, звоном посуды, запахом холодных закусок и горячего кофе.
Я принимала соболезнования, кивала, благодарила, ловила на себе взгляды — сочувствующие, любопытные, оценивающие. Дима уже расхаживал по гостиной, как хозяин, подливая коньяк самым важным гостям. Катя сидела в углу на краешке дивана, держа на коленях огромный клатч, и тихо разговаривала с какой-то своей подругой. Ее присутствие здесь было верхом цинизма, но я позволила. Пусть все увидят.
Когда основные гости разъехались, осталось человек десять самых «близких»: пара родственников Андрея из глухой провинции, его старый школьный друг и, конечно, нерушимая троица — я, Дима и Катя.
Тишина повисла тягучая и неловкая. Родственники косились на Катю, явно не понимая, кто она. Дима откашлялся, налил себе еще коньяку, уже не разбавляя.
— Ну что ж, Алина, — начал он, тяжело опускаясь в кресло напротив меня. — Теперь надо решать вопросы. По имуществу. Чтобы все было по-честному.
Я медленно подняла на него глаза.
— Какие вопросы, Дима? Сегодня день похорон. Еще даже поминки не закончились.
— Жизнь не ждет, — отмахнулся он. — У Андрея дела, обязательства… Да и мы с Катей тут не просто так.
Катя выпрямилась на диване. Она была готова. Видно было по блеску в ее глазах.
— Алина, мне жаль, что мы знакомимся в таких обстоятельствах, — сказала она тонким, пронзительным голоском. — Но скрывать уже нечего. Андрей и я… Мы были вместе. Очень давно.
Я молчала, давая ей говорить. Ей, видимо, это молчание показалось слабостью.
— Он обещал на мне жениться. Говорил, что вы с ним — просто формальность, брак ради статуса. А настоящее чувство было у нас.
Дима кивал, поддакивая каждому ее слову.
— Он очень любил Катю, — хрипло вставил он. — И сына.
В комнате стало тихо. Даже часы на камине, казалось, замерли. Слово «сын» прозвучало как взрыв.
— Какого сына? — спросила я настолько тихо, что они оба наклонились ко мне.
Катя с торжеством открыла клатч, достала оттуда ламинированную карточку и протянула мне. Свидетельство о рождении. Мальчик. Ему год. В графе «отец» — размашистая, хорошо знакомая подпись Андрея. Он признал отцовство. Значит, знал.
Внутри у меня все оборвалось и провалилось куда-то в ледяную бездну. Я знала о Кате. Следила за ней через детектива. Но о ребенке… Андрей скрыл это мастерски.
Вероятно, именно этим объяснялись его последние «командировки» и увеличенные «премии» сотрудникам. Одна из которых была этой сотрудницей.
Я взяла свидетельство. Рука не дрогнула. Рассмотрела печать, подпись. Все настоящее.
— Что вы хотите? — спросила я, возвращая документ.
Катя переглянулась с Димой. Ее губы растянулись в победной, жадной улыбке.
— Андрей все нам обещал. Он говорил, что ты не получишь ни копейки. Всё, что здесь нажито, по праву должно достаться мне и нашему сыну. Дима, как брат и друг Андрея, поможет мне все оформить и будет присматривать за бизнесом. Он в курсе всех планов.
Дима мрачно кивнул, выпятив подбородок.
— Да. Брат хотел, чтобы мальчик был обеспечен. Алина, ты умная женщина. Не доводи до скандала. Оформляй все добровольно. Квартиру, машины, счета. Бизнес мы с Катей сами потянем.
Я смотрела на них: на его заплывшее от выпивки и алчности лицо, на ее юное, хищное личико. Они были так уверены в своей победе. Так свято верили в сказку, которую, видимо, действительно рассказывал им Андрей. Мой покойный муж, который так боялся, что я что-то у него отниму, что сам подписал себе и всем им приговор.
И вдруг меня накрыло. Не волной горя или злости. А волной абсолютного, почти невесомого облегчения. Все карты были на столе. Враги вышли из тени. Игра началась.
Тихий смешок вырвался у меня из горла. Потом еще один. Я закрыла глаза, и смех стал громче, глубже, рождаясь где-то в животе и вырываясь наружу против моей воли. Я смеялась, глотая воздух, и слезы от этого смеха катились по щекам из-под вуали.
Дима и Катя смотрели на меня как на сумасшедшую. Родственники замерли в ужасе.
— Ты… ты чего? — прохрипел Дима.
Я откинула вуаль, вытерла слезы кончиками пальцев, сделала глубокий вдох и выдох. Мой смех стих, оставив после себя кристальную, бриллиантовую ясность.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал твердо и спокойно. — Давайте поговорим. Обсудим это «всё, что нажито». Но не сегодня. Сегодня я похоронила мужа. Завтра. В моем адвокатском офисе. Приходите. В десять утра.
Я встала, демонстративно показывая, что разговор окончен.
— И что, — Катя вскочила, ее уверенность дала трещину. — И что это значит? Ты шутишь?
— Нет, — я посмотрела на нее прямо. — Я не шучу. Просто у меня есть кое-какие бумаги, которые… вносят ясность. Приходите с вашим юристом. Если он у вас есть. Принесите все документы на ребенка. И свои паспорта.
Я повернулась и вышла из гостиной, оставив их в полном смятении. На пороге я обернулась.
— И, Дима? Не приходи с похмелья. Тебе нужно будет соображать.
Поднимаясь по лестнице в спальню, я уже не смеялась. Я планировала. Завтра они увидят брачный договор. Завтра начнется настоящая война. А сегодня мне нужно было всего лишь пережить эту ночь. Одну эту, самую длинную ночь.
Ночь действительно была бесконечной. Я лежала в нашей с Андреем постели, уставившись в потолок, и в голове крутились обрывки мыслей, как кадры плохого кино. Его смех за ужином месяц назад. Запах чужого парфюма в машине два года назад. Холодные глаза Кати сегодня. Тяжелая рука Димы на плече.
Я встала еще затемно, на ощупь нашла халат и босиком спустилась в кабинет. Комната пахла кожей, дорогим табаком и его одеколоном. Его присутствие здесь было почти физическим. Я включила торшер, и мягкий свет выхватил из темноты массивный дубовый сейф, встроенный в книжный шкаф.
Код я помнила отлично. Свой день рождения, перевернутый. Ирония Андрея была плоской и предсказуемой. Сейф открылся с тихим щелчком.
Внутри лежали аккуратные папки. Акции, облигации, выписки со счетов. Документы на недвижимость. И отдельно, в простой картонной обложке, — он. Брачный договор.
Я достала его, села в кресло у окна и медленно, лист за листом, начала перечитывать. Бумага шуршала в тишине кабинета, и с каждым словом прошлое оживало с болезненной четкостью.
Пять лет назад. Я тогда еще работала юристом в небольшой фирме, хотя Андрей давно уговаривал меня «сидеть дома и наслаждаться жизнью». Он только что вернулся из «внезапной командировки» в Сочи, откуда я случайно увидела его на фотографии в соцсетях общего знакомого.
На набережной. Рука об руку с длинноволосой девицей.
Скандал был громким и бесполезным. Он не отрицал. Он злился, что его «поймали», а не на то, что изменил.
— Что ты хочешь, Алина? — кричал он тогда, расхаживая по этой самой гостиной. — Развода? Подумай головой! Ты останешься без гроша! Всё, что тут есть, — это мои деньги, мой бизнес!
— Я тоже работаю! — пыталась возразить я, но голос звучал жалко. Моя зарплата была каплей в море его доходов.
— Работаешь! — фыркнул он. — Хватит. Вот что. Давай подпишем брачный договор. Обезопасим друг друга. Ты получишь свою гарантию, я — свою. Никаких больше сцен ревности.
Он был уверен, что предлагает железобетонный вариант. Он наймет своего дорогого, пафосного адвоката, который составит договор, где мне достанется разве что моя одежда и подержанная машина. А я, запуганная и униженная, соглашусь.
— Хорошо, — сказала я тогда неожиданно для него тихо. — Но договор будет составлять мой юрист. И мы оба будем присутствовать при его обсуждении. Иначе никакого договора.
Он удивился, но согласился. Снисходительно. Думал, что это последний лепет моих амбиций.
Моим юристом была Марина. Мы учились вместе, и после института она ушла в узкую специализацию — семейное и наследственное право. Холодная, блестяще умная, она не любила таких, как Андрей.
— Он хочет гарантий? — сказала она, выслушав меня. — Отлично. Давай дадим ему их. С лихвой.
Мы составили текст вдвоем. Я знала все его слабые места. Его уверенность в собственном бессмертии. Его презрение к «бытовухе» в виде квартир и машин. Его убежденность, что настоящая ценность — это только бизнес, живой денежный поток.
Договор получился изящным и жестким. Я перечитывала сейчас ключевые пункты, и губы сами растягивались в беззвучной улыбке.
Пункт 3.2. В случае расторжения брака по инициативе любой из сторон, супруг Андрей В. получает в единоличную собственность 100% долей в ООО «Вектор-Холдинг» и все активы, ассоциированные с ведением предпринимательской деятельности. Супруга Алина В. получает в единоличную собственность всю недвижимость, приобретенную в период брака, включая квартиру по адресу…, загородный дом…, а также все транспортные средства и 70% денежных средств на общих банковских счетах на дату подачи иска.
Андрей, читая это, удовлетворенно хмыкал. «Бизнес мой, а ты получаешь халупки и машинки. Справедливо». Он не смотрел на рыночную стоимость этих «халупок» в центре и дома в престижном поселке. Для него это были просто активы, не приносящие быстрой прибыли. Глупость.
Пункт 4.1. Ключевой. Наш с Мариной шедевр. В случае прекращения брака вследствие смерти одного из супругов, все имущество, указанное в пунктах 3.1 и 3.2, в полном объеме переходит к пережившему супругу, независимо от наличия иных наследников по закону или по завещанию.
Мы сидели тогда с Мариной в ее кабинете. Андрей пробежал глазами по тексту.
— Что это значит? — ткнул он пальцем в пункт 4.1.
— Это значит, — спокойно объяснила Марина, — что если, не дай бог, с вами что-то случится, Алина получит всё. И бизнес в том числе. Это стандартная формулировка для защиты пережившего супруга.
— А если с ней что-то служится? — быстро спросил он.
— Тогда все достанется вам. Полная симметрия, — улыбнулась Марина. — Вы же хотели обезопасить друг друга.
Он задумался на секунду. Я видела, как в его голове крутятся расчеты. Он был молод, здоров, полон сил. Мысль о смерти была для него абстракцией, сказкой. А вот мысль о том, что я могу уйти от него и потребовать половину его империи, была реальной и пугающей. Этот договор раз и навсегда снимал эту угрозу. В случае развода — он получал главное. Бизнес.
— А дети? — вдруг спросил он, и у меня похолодело внутри.
— Дети, рожденные в браке, являются наследниками первой очереди в любом случае, — парировала Марина. — Их права регулируются не договором, а Гражданским кодексом. Но пока детей нет, этот пункт защищает вас двоих.
Он кивнул, явно успокоенный. Его страх — развод и дележ бизнеса — был покрыт. Призрачная опасность смерти казалась ему ничтожной.
Он даже не проконсультировался со своим юристом, уверенный, что переиграл меня.
— Ладно. Где тут подписывать?
Он расписался с размахом. Я подписала свою фамилию четко и аккуратно. Договор был заверен у нотариуса на следующий день. Один экземпляр лег в этот сейф, другой — в сейф Марины.
Я провела пальцем по его подписи сейчас. Чернила уже чуть выцвели. Какая ирония. Он так боялся, что я что-то у него отниму при жизни, что собственными руками отдал мне всё в случае своей смерти.
Я положила договор на стол и достала следующую бумагу. Свидетельство о смерти. Официальный бланк. Печать. Андрей Владимирович Воронцов признан умершим.
Брачный договор. Свидетельство о смерти. Два листка бумаги, которые делали меня единоличной и полноправной владелицой всего, что мы якобы «нажили вместе». По закону. По железному, нотариально заверенному праву.
Я взглянула на часы. Было шесть утра. За окном занимался серый, промозглый рассвет. Через четыре часа они придут. Дима с похмельным блеском в глазах и Катя с победным видом молодой львицы, отбившей чужого самца.
Они будут требовать, угрожать, возможно, плакать. Они будут говорить о любви, о ребенке, о справедливости.
А я покажу им эти две бумаги. И их мир, построенный на обещаниях моего мужа, рухнет. Я не чувствовала триумфа. Только тяжелую, холодную усталость и странную пустоту. Война еще не началась, но я уже держала в руках главное оружие. Оставалось только сделать первый выстрел.
Я аккуратно сложила документы в тонкую кожаную папку, встала и подошла к окну. Город просыпался. Где-то там, в этой серой массе домов, спали мои враги, не подозревая, что их утро начнется с ледяного душа.
«Приходите с вашим юристом, если он у вас есть», — сказала я им вчера.
Я была почти уверена, что у них его нет.
Кабинет Марины находился в старом, но респектабельном здании в центре. Высокие потолки, дубовый паркет, пахло кофе и старыми книгами. Здесь не было стеклянного футуризма, которым любил щеголять Андрей, здесь чувствовалась прочная, непоколебимая традиция. Как раз то, что было нужно.
Я пришла на час раньше. Мы сидели с Мариной за ее массивным столом и пили крепкий эспрессо.
— Ну что, психологически готова? — спросила Марина, разглядывая меня поверх очков. Ее взгляд был спокоен и проницателен, как у хирурга перед операцией.
— Как никогда. Просто хочется поскорее закончить этот фарс.
— Он закончится не скоро, — покачала головой Марина, отодвигая чашку. — Они не отступят после первой же неудачи. Будут давить, шантажировать, лезть в суд. Ты должна быть к этому готова.
— Я готова. У меня больше нет выбора.
Марина кивнула, взяла со стола папку с копиями договора и положила ее передо мной, как щит.
Ровно в десять секретарь сообщила об их прибытии. В кабинет вошли трое. Дима, от которого пахло свежей жвачкой, перебивавшей запах вчерашнего алкоголя. Катя — в обтягивающем костюме и на высоченных каблуках, с тем же огромным клатчем. И третий мужчина, лет сорока пяти, в дешевом, мешковатом пиджаке, с потрепанным портфелем. Их «юрист».
Марина жестом пригласила их за стол. Дима и Катя уселись напротив нас, их спутник — с краю, явно нервничая.
— Ну что, Алина, — начал Дима, не дожидаясь приветствий. — Обсудим по-хорошему? Не хотим мы тебя обижать. Мы люди справедливые.
Катя выпрямила спину, стараясь выглядеть достойно.
— Да, Алина. Это не только наши интересы. Речь о будущем ребенка. О сыне Андрея.
Марина мягко вступила в разговор, ее голос был ровным и профессиональным.
— Прежде чем обсуждать интересы, давайте представимся. Я — Марина Сергеевна Коршунова, адвокат Алины Воронцовой. А вы?
Мужчина в пиджаке вздрогнул и неуверенно произнес:
— Колесников. Виктор Петрович. Юрист.
— Частная практика? — уточнила Марина.
— Да… То есть, в основном консультации… — замялся он.
Было ясно, что этот «юрист» — просто знакомый Димы, который что-то слышал о наследственном праве. Марина дала на это легкую, едва уловимую улыбку.
— Что ж, коллега, — сказала она. — Тогда вы, наверное, уже ознакомились с документами о наследстве? Свидетельством о смерти, документами на имущество?
Колесников заерзал.
— Нам озвучили общую ситуацию. Мы здесь, чтобы найти компромисс. В интересах несовершеннолетнего.
— Прекрасно, — кивнула Марина. — Тогда давайте начнем с основ. Алина Воронцова является законной супругой умершего. Ребенок г-жи… — Марина вопросительно посмотрела на Катю.
— Екатерины, — выпалила та.
— Ребенок г-жи Екатерины, даже если отцовство будет подтверждено, является внебрачным. Наследником первой очереди по закону является переживший супруг, то есть Алина Владимировна. При отсутствии завещания, она наследует все.
Катя не выдержала.
— Какое завещание?! Он собирался на мне жениться! Он обещал! У него даже фотографии наши есть, переписка! Он содержал меня и сына!
Она лихорадочно стала вытаскивать из клатча распечатки. Снимки с отдыха, где Андрей обнимал ее на фоне моря. Распечатку якобы его сообщений: «Сколько угодно, котенок», «Все для тебя и нашего малыша». Она швырнула их на стол.
Я взяла один листок. Андрей улыбался на пляже. Он выглядел расслабленным и счастливым. Таким, каким я его не видела уже лет пять. В горле встал ком, но я медленно опустила фотографию обратно.
— Это доказывает ваши близкие отношения, — все так же спокойно сказала Марина. — Но не отменяет норм наследственного права. Супруга — наследник первой очереди. Вы — нет.
Дима, краснота которого наливалась с каждой секундой, грубо перебил.
— Хватит эту муть нести! Ты что, не понимаешь? У нее его ребенок! Кровь от крови! Ты думаешь, суд на твоей стороне будет, стерва? Все эти твои бумажки — фигня! Суд по человечески решит!
Марина даже не взглянула на него. Она смотрела на Колесникова.
— Коллега, вы разделяете эту правовую позицию? Что суд проигнорирует Гражданский кодекс в угоду «человеческому» подходу?
Колесников промолчал, уставившись в стол.
— Кроме того, — продолжила Марина, — есть еще один документ, регулирующий имущественные отношения супругов. Брачный договор.
Она открыла перед собой папку и медленно, давая прочувствовать вес каждого слова, вытащила два экземпляра. Оригинал и заверенную копию. Положила их посередине стола.
— Что? — выдавил из себя Дима.
Катя наклонилась вперед, пытаясь прочитать текст.
— Брачный договор, — повторила Марина. — Заключен между Андреем Владимировичем и Алиной Владимировной пять лет назад. Нотариально удостоверен. Действителен.
— Он ничего мне не говорил! — воскликнула Катя, и в ее голосе впервые прозвучала трещина.
— Вероятно, не считал нужным, — холодно парировала Марина. — Обратите внимание на пункт 4.1.
Она протянула копию Кате. Та схватила лист, глаза ее бегали по строчкам. Дима встал и, нависнув над ее плечом, тоже начал читать. Его лицо постепенно багровело.
— Что это за хрень?! — рявкнул он. — В случае смерти… всё переходит… Это бред! Он бы никогда такого не подписал!
— Он подписал, — сказала я впервые за всю встречу. Мой голос прозвучал тихо, но абсолютно четко в гробовой тишине кабинета. — Его подпись стоит. И нотариальное удостоверение. Проверьте.
Марина протянула им второй лист, с подписями и печатью. Дима выхватил его и пристально, с ненавистью, стал разглядывать, будто пытаясь сжечь взглядом. Колесников тихо прошептал:
— Если договор нотариальный… и нет оснований для оспаривания… то да, это меняет…
— Что меняет?! — закричала Катя, вскакивая. Слезы злости выступили у нее на глазах. — Это подделка! Он говорил, что она никто! Что он с ней разведется и все мне отдаст! Он клялся!
— Его клятвы, — сказала я, глядя ей прямо в лицо, — оказались дешевле, чем эта бумага. Юридической силы они не имеют.
В комнате воцарился хаос. Катя рыдала, не стесняясь, тряся распечатками в воздухе. Дима метался между ней и столом, сыпля угрозами и матерными словами. Их «юрист» бессильно пытался их утихомирить.
Марина дождалась, когда первый шквал эмоций немного схлынет, и сказала, повысив голос ровно настолько, чтобы ее было слышно:
— Таким образом, правовая позиция однозначна. Алина Владимировна является единственной наследницей по закону и по условиям брачного договора.
Ребенок г-жи Екатерины может претендовать лишь на обязательную долю в наследстве, размер которой будет исчисляться, исходя из стоимости всего наследственного имущества и с учетом прав пережившей супруги. Это, в лучшем для вас случае, небольшая денежная компенсация. А не квартиры, машины и бизнес.
Катя замерла, всхлипывая. Она смотрела на меня с такой животной ненавистью, что по спине пробежал холодок.
— Мы… мы в суд подадим! — выдохнула она. — Оспорим этот твой договор! Скажем, что на Андрея давили!
— Оснований для оспаривания нет, — отрезала Марина. — Договор нотариальный, обоюдный. Андрей Владимирович был дееспособен, не находился в беспомощном состоянии. Суд отклонит иск.
— Посмотрим! — прошипел Дима, тыча в меня пальцем. Его рука дрожала. — Это еще не конец, Алина. Ты думаешь, отделаешься бумажкой? Мы тебя из этой квартиры живой не выпустим. Клянусь братом!
— Угрозы, особенно в присутствии адвоката, — плохая стратегия, Дима, — сказала Марина, нажимая кнопку на телефоне. — Наша встреча окончена.
В дверь заглянул секретарь.
— Проводите, пожалуйста, гостей.
Они ушли. Дима, побагровевший, Катя, смахивающая тушь с щек, и их жалкий юрист, суетливо кланяющийся на прощание. Дверь закрылась.
Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Я обхватила себя руками, стараясь не дрожать.
— Ну вот, — сказала Марина, откидываясь в кресле. — Первый бой, можно сказать, выигран. Но война, как я и говорила, только начинается.
Я кивнула, глядя на пустое теперь пространство напротив. Они не сдадутся. Их взгляды говорили об этом лучше любых слов. Теперь они знали о договоре. И следующий их шаг был предсказуем.
Они пойдут в суд. А значит, мне нужно было готовиться к новой битве. Но теперь у меня было преимущество. Я знала, что они придут. А они даже не догадывались, какие еще сюрпризы готовил для них мой покойный муж.
Тишина после их ухода длилась недолго. Уже вечером того же дня раздался первый звонок. Светящийся экран телефона показал незнакомый номер с кодом родного города Андрея, маленького уральского городка. Я знала, кто это.
— Алло? — сказала я, заранее чувствуя тяжесть в груди.
— Алиночка, родная, это тетя Люда. — Голос был нарочито сочувствующим, густым от сигарет и вечного недовольства. Сестра матери Андрея. — Как ты там, бедненькая? Одна теперь, сердешная…
— Здравствуйте, тетя Люда. Спасибо, держусь.
— Держись, милая, держись. Мы все тут очень переживаем. — Пауза, слышно затяжку. — Вот только Димочка наш позвонил, все рассказал. Горюшко-то какое… И про эту… падшую… слышали. Наш Андрюша, царство ему небесное, что натворил-то. Ребеночек без отца…
Я молчала, позволяя ей вести свою партию.
— Алиночка, я вот о чем подумала. Ребеночек-то ни в чем не виноват. Кровь андреева. И мужик этот, который с ней, Дима говорит, что он ненадежный. Как бы дитятко не пропало совсем. Мы, родня, не можем этого допустить.
«Мы, родня» — это прозвучало как начало молитвы.
— И что вы предлагаете? — спросила я, глядя в темнеющее окно.
— Да мы, конечно, могли бы взять опеку. Я или сестра другая. Только как же мы его содержать-то будем? На одну пенсию? Вот если бы ты, как законная-то жена, по-христиански… Ну, там, часть имущества на дитя выделила. Не на ту шлюху, боже упаси, а на счет ребенка, под нашим присмотром. Мы бы уж внука не обидели. И тебе спокойнее, а то как бы она тебя через суд не ободрала.
Логика была чудовищной в своей алчности. Они, никогда не видевшие этого ребенка, уже готовы были его «спасать», лишь бы получить доступ к деньгам. И Дима, конечно, стоял за этим, используя самых простых и жадных пешек.
— Тетя Люда, спасибо за предложение, — сказала я ровно. — Но все вопросы с наследством будет решать суд по закону. Я не могу ничего просто так выделить. Это было бы незаконно.
Голос на том конце провода сразу сбросил слащавость.
— Законно, незаконно… Ты, Алина, не забывай, кто ты такая была, когда наш Андрей тебя замуж брал. Из простой семьи. А теперь в княгини возомнила? Закон, он для всех один. И по-божески тоже надо.
— Простите, у меня дела, — прервала я этот монолог и положила трубку.
Звонки продолжились.
На следующий день позвонила какая-то дальняя двоюродная сестра, которая «всего лишь хотела предупредить», что Катя собирает какие-то бумаги для суда. Потом старый друг семьи, который «по-мужски советовал» не доводить до позора и «откупиться». Каждый раз в разговоре сквозила одна и та же мысль: ты чужая. Ты не кровь. Ты должна уступить настоящей родне.
Я не спорила. Я записывала. В блокнот с черной обложкой я заносила даты, имена, суть разговора. Марина просила фиксировать все.
Параллельно разворачивалось наступление в соцсетях. Я зашла на свою страницу, которую не обновляла года два, и увидела лавину гневных комментариев от фейковых аккаунтов. «Жена олигарха выгнала на улицу мать с младенцем», «Сердце из камня: вдова отказывается помогать сыну покойного мужа», «Знаем таких, сожрет все одна». Кто-то явно координировал эту атаку.
А потом появился пост. В одном из местных паблик-чатов, где сидели многие наши общие с Андреем знакомые. Аккаунт Кати. Без слез, сухо и жестко.
«Не хотела выносить сор из избы, но ложь и жадность вынуждают. Мой сын — законный ребенок Андрея Воронцова. Он признал отцовство. После его трагической гибели его законная жена, Алина В., пользуясь какой-то сомнительной бумажкой, отказывается выделить ребенку даже копейки на существование. Она выгнала нас, мать с грудным младенцем, фактически на улицу. У нас нет денег даже на съем жилья. Андрей кормил нас, любил, обещал заботиться. А теперь его сыну грозит нищета. Она хочет оставить себе все: квартиры, машины, бизнес. Разве это справедливо? Я буду бороться за права своего ребенка до конца. Прошу поддержки».
Под постом — та самая фотография с пляжа и скан свидетельства о рождении с подписью Андрея. Комментарии бушевали. Большинство — на ее стороне. «Какая же сволочь!», «Ребенок прежде всего!», «Да она ведьмухой была, всегда такая замкнутая ходила», «Надо помогать матери-одиночке, феминистки вы наши!».
Меня тошнило от этой лжи и лицемерия. Она не была «на улице». У нее была квартира, которую Андрей снял ей два года назад. Съем, но не ее собственность. Теперь, после его смерти, арендодатель, наверняка, попросил ее освободить. Вот и вся «улица».
Я не стала комментировать, оправдываться. Это было бы топливом для огня. Я просто сделала скриншоты. Всех постов, всех комментариев. Все шло в папку.
Но самая грязная и пугающая атака пришла с неожиданной стороны. Через три дня после встречи у Марины я возвращалась вечером из магазина. У подъезда нашего дома, в тени развесистой ели, стоял Дима. Он был один, без Кати. И выглядел не просто злым, а опустившимся, опасным.
— Привет, невестка, — бросил он, шагнув мне навстречу. От него пахло перегаром и потом.
— Дима. Что тебе?
— Поговорить. По-семейному. Без этих твоих адвокатских шлюх.
— Говори.
Он оглянулся, хотя вокруг никого не было.
— Смотри, Алина. Ты думаешь, ты умная? Думаешь, бумажка тебя спасет? — Он приблизился, и я отступила на шаг, упираясь спиной в холодную стену подъезда. — Суды — они долгие. Очень долгие. А жить-то надо сейчас. Я, например, жить хочу. И Катька с ребенком хочет. А ты нам жизнь испортила.
— Я ничего вам не портила, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы сами себе все испортили, рассчитывая на то, что вам не принадлежит.
— Молчи! — он рявкнул, и слюна брызнула мне в лицо. — Это принадлежало моему брату! Моей крови! А ты кто? Приблуда. Так вот, слушай сюда. Пока будут идти суды, тебе житья не будет. Понимаешь? Каждый день. Звонки. Взломы. Машину поцарапаем. В квартиру мусор подбросим. На работу, если вылезешь, жалобы анонимные начнут ходить. Мы тебя из этого дома, из этой жизни выкурим. Ты сама сдашься и побежишь, куда глаза глядят.
Он говорил тихо, наклонясь ко мне, и в его словах не было истерики, как в кабинете у Марины. Была холодная, пьяная убежденность.
— Это угрозы, Дима, — прошептала я. — Я все запишу. Подам заявление.
— Подавай! — он фыркнул. — Докажи, что это я. Свидетелей нет. А я… я брат погибшего, в состоянии аффекта, переживаю. Меня в психушку, что ли, посадят? Не боюсь я твоей полиции. А ты… ты боишься. Я по глазам вижу.
Он был прав. Я боялась.
Не его самого, а этой грязной, липкой, бесконечной войны, которая теперь заползала в каждый угол моей жизни.
— Мы с Катей подали уже иск, — продолжал он, наслаждаясь моим молчанием. — Оспариваем твой договор. Говорим, что ты на Андрея давила, что он был не в себе. Судья — женщина, ей ребенка жалко. Шансы есть. А пока суд да дело… — он сделал паузу, и его лицо исказилось ухмылкой. — Пока суд да дело, я тебя из этой квартиры на руках вынесу. Раз тебя хоронить не пришлось.
Это была последняя капля. Та самая фраза, перешедшая все границы. Во мне что-то щелкнуло. Страх отступил, сменившись ледяной, абсолютной яростью.
Я выпрямилась, оттолкнувшись от стены.
— Выноси, Дима, — сказала я тихо и четко. — Попробуй. Но помни: у меня есть не только брачный договор. У меня есть кое-что еще. Что-то, о чем даже Андрей не все знал. И когда это всплывет, тебе будет не до моей квартиры. Тебе будет не до чего. Тебе будет просто плохо. Очень плохо.
Я увидела, как в его наглых, пьяных глазах мелькнуло недоумение, затмение. Он не ожидал ответа. Он ждал слез и страха.
— Что… что ты несешь? — пробормотал он.
— Узнаешь. В свое время. А теперь отойди. Я иду домой.
Я сделала шаг вперед, и он, неожиданно для себя, отступил в сторону. Я прошла мимо него, чувствуя его взгляд у себя в спине. Руки дрожали, когда я набирала код домофона. Но я не обернулась.
Поднимаясь в лифте, я понимала, что перешла Рубикон. Я ответила на угрозу угрозой. Теперь он не отстанет. Он захочет узнать, что это за «кое-что еще». И мне нужно было быть готовой. Моя война только что перешла из правовой плоскости в личную, грязную и очень опасную.
После той встречи у подъезда я провела несколько нервных дней. Каждый скрип на лестнице, каждый звук лифта заставлял меня вздрагивать. Но Дима не появлялся. Видимо, мои слова засели у него в голове, и он гадал, что за козырь я спрятала. Это дало мне передышку, чтобы действовать.
Я достала из шкатулки визитную карточку. Простая, матовая бумага, только имя и номер телефона: Максим. Частный детектив. Не тот громкий, дорогой и пафосный, к которому обращался Андрей для проверки контрагентов. Этот был другим. Тихим, эффективным и, как оказалось, очень преданным тем, кто платит ему вовремя. Я наняла его больше года назад, когда подозрения об изменах Андрея перестали быть просто подозрениями. Тогда мне нужны были не доказательства для суда, а знание. Чтобы понимать, с чем я имею дело.
Я позвонила. Он ответил на второй гудок.
— Максим, здравствуйте. Это Алина Воронцова.
— Алина Владимировна. Соболезную вам. — Его голос был ровным, без эмоций. Он уже знал.
— Спасибо. Мне нужна ваша помощь. По тому же кругу лиц. Но теперь в контексте наследства.
— Понимаю. Что именно?
— Нужна полная финансовая картина. Всё, что касается Екатерины Соколовой. Не только счета и имущество. Любые кредитные истории, долговые обязательства, где фигурирует она или мой покойный муж. Особенно за последние два года.
— Будет сделано. Есть конкретные сроки?
— Чем быстрее, тем лучше. Они уже подали иск.
— Понял. Свяжусь.
Он не задавал лишних вопросов. В этом была его ценность.
Пока Максим работал, я перебирала старые бумаги в кабинете Андрея. Те, что лежали не в сейфе, а в ящиках стола. Квитанции, чеки, случайные распечатки. Я искала любую зацепку. И нашла. Не сразу, почти случайно.
В папке с документами на загородный дом лежала распечатка из интернет-банка. Не основного счета, а какого-то вспомогательного, которым Андрей пользовался редко. Перечень операций за позапрошлый год. Среди привычных переводов на стройматериалы и оплат услуг вдруг мелькнуло знакомое имя: Соколова Е.К. Сумма — три миллиона рублей. Назначение: «На развитие бизнеса. Безвозмездно».
«Безвозмездно». Щедро. Слишком щедро даже для любовницы с ребенком. Андрей был скуп на подарки такого масштаба. Он предпочитал оплачивать съем квартиры, покупать одежду, выделять ежемесячное содержание. А тут — сразу три миллиона. На «бизнес».
Я сфотографировала распечатку и отправила Максиму. «Проверьте этот перевод. Ищите любые связи с микрофинансовыми организациями или банками».
Через два дня он пришел ко мне домой. Тот же невыразительный человек в немаркой куртке, с планшетом в руках.
— Ну что, Максим, что нарыли?
— Всё, как вы предположили. Перевод в три миллиона был не подарком. Это была часть схемы. — Он включил планшет и начал показывать выписки, справки, сканы договоров. — Екатерина Соколова год назад зарегистрировала ИП. Формально — для оказания парикмахерских услуг. Но деятельность нулевая. Через месяц после регистрации она взяла кредит в коммерческом банке «Восточный кредит» на сумму пять миллионов рублей. Под залог… ничего. Поручителем выступил ваш муж.
Я смотрела на скан кредитного договора. Подпись Андрея была там. Рядом — неуверенная закорючка Кати.
— Зачем?
— Деньги по кредиту были перечислены на расчетный счет ее ИП. А на следующий день она перевела их по договору займа на счет ООО «Вектор-Холдинг», то есть компании вашего мужа. В документах это оформлено как «инвестиция в развитие». А те три миллиона, которые вы нашли, — это якобы ее личные вложения в тот же бизнес.
Мозг лихорадочно работал, складывая пазл.
— Получается, он взял на нее кредит, чтобы вложить деньги в свою же компанию? Зачем такие сложности?
— Сложности для отвода глаз, — пояснил Максим. — Компании часто нужны оборотные средства. Брать кредиты на юрлицо дороже и сложнее. А вот кредит, оформленный на физическое лицо, особенно с чистой кредитной историей… Он дешевле и проходит быстрее. Риски для банка ниже — есть поручитель с высоким доходом, ваш муж. А для вашего мужа это способ получить деньги, не обременяя баланс компании долгами. Если что, отвечает как поручитель, но не как заемщик.
— Но теперь поручитель мертв, — тихо сказала я.
— Совершенно верно. По условиям договора, в случае смерти поручителя обязательства переходят к его наследникам. Но в пределах стоимости наследственного имущества. То есть к вам. Банк может предъявить требование к вам как к наследнице о выплате этого долга.
Картина прояснялась с пугающей ясностью. Андрей использовал Катю как подставное лицо. Он давал ей деньги на жизнь, а она за это подписывала кредитные договоры. Она, наивная, вероятно, думала, что это просто формальность, что «Андрей все сам решит». Он же был уверен, что будет жить вечно и все благополучно закрыть. А теперь этот долг висел дамокловым мечом. И банк рано или поздно о нем вспомнит.
— Есть еще, — продолжил Максим. — В прошлом году она взяла еще один кредит. Поменьше. В микрофинансовой организации. Полтора миллиона. Тоже на «развитие бизнеса». Поручитель тот же.
— И куда ушли эти деньги?
— На счет ее ИП. А оттуда — на личный счет вашего мужа. Уже как «возврат займа с процентами». То есть он еще и проценты на этом заработал. А долг остался на ней.
Я закрыла глаза. Цинизм этой схемы был ошеломляющим. Он не просто содержал ее. Он превратил ее в инструмент для обналичивания и кредитов, заложив будущее и ее, и, как он думал, свое собственное. Но вышло иначе.
— Спасибо, Максим. Это все, что мне нужно.
— Будьте осторожны. Эти люди, если поймут, что им грозит кроме потери наследства, могут стать непредсказуемыми.
После его ухода я сидела в тишине, разглядывая сканы. У меня был не просто козырь. У меня была бомба. И пришло время ее обезвредить, направив в нужное русло.
Я вызвала Катю на разговор. Не к Марине, а в нейтральное место — тихий, дорогой кофейный клуб, где мы с Андреем иногда бывали. Я пришла раньше и заняла столик в углу.
Она вошла, оглядываясь с видом человека, который чувствует себя не в своей тарелке. Без своего победного блеска. Выглядела уставшей. На ней был простой свитер и джинсы, волосы собраны в небрежный хвост.
— Присаживайся, — сказала я, не предлагая кофе.
Она села, положила на колени все тот же огромный клатч.
— Ну? Зачем позвала? Хочешь предложить деньги, чтобы я отозвала иск? — в ее голосе звучала слабая надежда.
— Нет, Катя. Я хочу предложить тебе правду. Ту, которую Андрей от тебя скрывал.
Она нахмурилась.
— О чем ты?
Я открыла папку и медленно, одну за другой, положила перед ней копии документов. Кредитный договор на пять миллионов. Договор займа с «Вектор-Холдингом».
Распечатку перевода трех миллионов. Договор с МФО.
— Что это? — прошептала она, хватая бумаги. Глаза ее бегали по строчкам.
— Это твои долги, Катя. Вернее, долги, которые оформил на тебя Андрей. Он был поручителем. А теперь его нет. И банки будут требовать эти деньги с его наследников. То есть, формально, с меня. Сумма основного долга — шесть с половиной миллионов. Плюс проценты, плюс пеня.
Она смотрела на бумаги, и я видела, как до нее медленно доходит смысл. Сначала недоверие, потом смятение, потом животный страх.
— Это… это его бизнес! Он говорил, это для оборота! Я просто помогала! Он сказал, что все уже погашено!
— Он солгал, — сказала я безжалостно. — Ничего не погашено. Посмотри на даты. Платежи по кредиту должны идти ежемесячно. Идут? Ты что-то платила?
Она молчала, листая страницы, ища хоть какую-то спасительную строчку. Ее пальцы дрожали.
— Но… но он же поручитель… — выдохнула она.
— Был. Теперь его нет. И банк обратится к наследникам. А у наследников, то есть у меня, есть право потребовать с тебя, как с основного заемщика, возмещения этих сумм. Я уже подала соответствующий иск.
Это была ложь. Иск я еще не подавала, но собиралась. Глаза Кати округлились от ужаса.
— Ты… ты не можешь! У меня ребенок! У меня нет таких денег!
— Именно поэтому Андрей и выбрал тебя, — холодно сказала я. — У тебя нечего взять. Ты идеальный подставной заемщик. Пока был жив он, все было прикрыто. Теперь — нет. Тебе грозит не просто потеря наследства, Катя. Тебе грозит долговая яма, из которой ты не вылезешь до конца жизни. Судебные приставы опишут и продадут с молотка всё, что у тебя есть. Алименты, которые ты, возможно, получишь на сына, будут уходить в счет погашения этого долга.
Она сидела, сжимая в руках кредитный договор, и по ее щекам текли слезы. Но это были уже не слезы злости, а слезы настоящего, глубокого отчаяния. Страх за себя и за ребенка был наконец сильнее жадности.
— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала она. — Чтобы окончательно добить?
— Нет, — сказала я. — Чтобы показать, что у тебя нет выбора. Ты можешь бороться со мной за наследство, которого никогда не получишь, и при этом получить на шею многомиллионный долг. Или ты можешь отозвать свой иск о признании брачного договора недействительным. И я, в свою очередь, не буду тебя преследовать по этим долгам. Я сама разберусь с банками. Ты останешься просто с ребенком на руках и с нулем на счетах. Но без долгов.
Она смотрела на меня, и в ее глазах шла борьба. Гордость, обида, ненависть — и всепоглощающий, примитивный страх перед нищетой и кредиторами.
— А… а как же сын? Ему же что-то положено…
— По закону — да. Обязательная доля. Но она будет исчисляться с учетом этого долга. Это будут копейки, Катя. Но это будут твои копейки. Не украденные, а данные по закону. Выбирай.
Она опустила голову, ее плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Она была разбита. Не мной, а тем человеком, которому так безоговорочно верила.
— Хорошо, — выдохнула она, не поднимая глаз. — Я… я отзову иск.
— И уговори Диму сделать то же самое. Скажи ему, что игра проиграна. И что если он не отстанет, я вывалю на него все, что знаю о его махинациях с фирмами-однодневками. Андрей тоже кое-что рассказывал.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Я собрала бумаги, оставив ей копии кредитных договоров.
— Принимай решение, Катя. У тебя есть время до предварительного судебного заседания.
Я ушла, оставив ее одну за столиком с бумажками, которые разрушили весь ее хрупкий мир обещаний. Я не чувствовала победы. Только горечь и усталость. Я выиграла этот раунд, показав ей пропасть, на краю которой они с Андреем ее поставили. Но где-то там был еще Дима. И он, я знала, не сдастся так легко. Для него долги Кати были не его проблемой. У него были другие планы.
Катя сдержала слово. На следующий день мне позвонила Марина.
— Только что получила уведомление из суда. Исковое заявление Екатерины Соколовой о признании брачного договора недействительным отозвано. Мотивировка — «нахождение истца в тяжелом эмоциональном состоянии и пересмотр правовой позиции».
Я выпустила воздух, которого, кажется, не замечала, что держала в груди.
— А Дима? Его иск?
— Его иск — о признании права собственности на часть имущества как наследника по закону (брата) и о выделении обязательной доли внебрачному ребенку — остается в силе. Судья объединила их в одно производство, но теперь от Кати осталось только требование об алиментах и установлении отцовства. Основной бой будет с братом.
— Он не отступил.
— Нет. И не отступит. Он уже вложился в эту авантюру иначе, чем Катя. Для него это последний шанс вылезти из долговой ямы. Он будет драться до конца.
Предварительное судебное заседание было назначено через неделю. Дни до него тянулись вязко и тревожно. Звонки «родственников» прекратились, атака в соцсетях затихла. Это затишье было обманчивым. Я чувствовала, что Дима копит силы для главного удара.
Утро в день заседания было серым и дождливым. Я надела строгий темно-синий костюм, собранный пучок, минимум макияжа. Нужно было выглядеть сдержанно, деловито и — что важно — не вызывающе богато.
Здание районного суда встретило нас унылой советской архитектурой и запахом сырости, затхлости и человеческого беспокойства. В коридорах толпились люди с озабоченными лицами, слышался плач детей, резкие голоса адвокатов.
Мы с Мариной прошли в зал, указанный в повестке. Небольшое помещение со скамьями для публики, столом для секретаря и высоким судейским столом. Дима и Катя уже были там. Дима — в потрепанном пиджаке, который он, видимо, считал подходящим для суда. Катя — бледная, с опухшими глазами, в простом платье. Рядом с ними сидел новый юрист. Уже не Колесников, а мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но безвкусном костюме, с уверенным видом. Наемный специалист. Значит, у Димы нашлись деньги на адвоката.
— Смотри, — тихо сказала Марина, садясь. — Это Шилов. Известный тем, что берет громкие, скандальные дела и выжимает из них максимум пиара. Работает на публику. Значит, будут играть на эмоциях.
Ровно в десять вошла судья. Женщина лет сорока пяти, с усталым, непроницаемым лицом. Она заняла свое место, и заседание началось.
Сначала формальности: объявление состава, разъяснение прав. Потом судья предложила сторонам уточнить исковые требования.
Адвокат Шилов встал. Его голос был громким, поставленным, рассчитанным на весь зал.
— Ваша честь, в связи с тем, что со стороны матери ребенка заявлено ходатайство об отзыве иска в части оспаривания брачного договора, мы просим рассматривать наше требование отдельно. Мой доверитель, Дмитрий Воронцов, как родной брат умершего и как лицо, фактически осуществлявшее уход и помощь покойному в ведении бизнеса, просит признать за ним право на половину наследственного имущества. Кроме того, поддерживаем требование об установлении отцовства в отношении несовершеннолетнего Максима и о взыскании алиментов в его пользу в размере половины от всех доходов наследницы.
Я едва сдержала возмущенный вздох. «Фактически осуществлявший уход»! Дима, который лишь изредка приезжал к Андрею за деньгами!
Судья, не меняясь в лице, сделала пометку.
— Представитель ответчика, ваша позиция?
Марина поднялась. Ее голос был тише, но четче, без эмоциональных переливов.
— Ваша честь, возражаем против исковых требований в полном объеме. Во-первых, брат не является наследником первой очереди при наличии пережившей супруги. Во-вторых, между супругами был заключен нотариально удостоверенный брачный договор, который в случае смерти одного из супругов передает все имущество пережившему супругу. Договор не оспорен, действует. Соответственно, Алина Владимировна является единственной наследницей по договору и по закону. Право на обязательную долю ребенка может быть рассмотрено только после установления отцовства и определения состава наследственной массы, которая, с учетом долговых обязательств покойного, может быть существенно уменьшена.
Шилов тут же вскочил.
— Протестую! Брачный договор, на который ссылается сторона ответчика, является кабальной сделкой! Он был навязан морально и физически истощенному Андрею Воронцову его супругой в период глубокого кризиса в их отношениях! Мы представим свидетельские показания, подтверждающие, что г-н Воронцов был подавлен, находился в состоянии аффекта и не осознавал последствий подписания этого документа!
— Какие свидетели? — спокойно спросила судья.
— Во-первых, гражданка Соколова, которая в тот период была близка с покойным и может подтвердить его угнетенное состояние. Во-вторых, коллеги по бизнесу, которые видели его нервное истощение. Мы также ходатайствуем о назначении посмертной психолого-психиатрической экспертизы на основании анализа переписки и поведения покойного!
В зале повисла тишина. Это был опасный, но предсказуемый ход. Они пытались изобразить Андрея почти недееспособным в момент подписания договора.
Марина оставалась невозмутимой.
— Ваша честь, договор был подписан пять лет назад. За это время ни одной из сторон не заявлялось о его недействительности. Покойный активно вел многомиллионный бизнес, заключал сделки, то есть был полностью дееспособен. Сама возможность проведения посмертной экспертизы по определению «состояния аффекта» пять лет назад сомнительна с научной точки зрения и не предусмотрена законом. Это очевидная попытка затянуть процесс.
Судья, поколебавшись, отклонила ходатайство об экспертизе, но приняла к рассмотрению список свидетелей.
Затем началось слушание по ходатайству Кати об установлении отцовства. Ее адвокат, тот же Шилов, зачитал требование и представил суду свидетельство о рождении с подписью отца.
Марина встала.
— Ответчик не оспаривает факта внесения записи об отцовстве со стороны покойного. Однако, для целей наследственного права и взыскания алиментов, учитывая, что отец умер, необходимо установить отцовство в судебном порядке на основании генетической экспертизы. Ходатайствуем о ее назначении.
Шилов попытался возразить, говоря, что подписи достаточно, но судья, сославшись на статью 50 Семейного кодекса, удовлетворила наше ходатайство. Было назначено проведение молекулярно-генетической экспертизы. Для этого требовались образцы биологического материала ребенка и… умершего отца.
В зале наступила неловкая пауза.
— Материал покойного, — сказала судья, — может быть предоставлен из архивов бюро судебно-медицинской экспертизы, если таковые сохранились после вскрытия. Или же эксгумирован.
Катя ахнула и схватилась за грудь. Дима побледнел. Идея эксгумации брата явно не входила в его планы, какими бы циничными они ни были.
— Мы… мы против эксгумации! — выкрикнул он, забыв о своем адвокате.
— Тогда, — холодно заметила судья, — вам следует надеяться, что биологический материал сохранился в архивах. Секретарь выдаст вам запрос в БСМЭ.
Заседание подходило к концу. Судья назначила дату следующего слушания — через месяц, после получения результатов экспертизы по отцовству и опроса свидетелей по делу об оспаривании договора.
Когда все встали после ухода судьи, Дима подошел ко мне. Его лицо искажала злоба.
— Довольна? — прошипел он. — Добилась, чтобы брата моего из земли вырывали?
— Это не я добилась, Дима. Это вы. Вы начали эту войну. А на войне бывает всякое, — тихо ответила я.
— Ты еще пожалеешь об этом, — он бросил взгляд, полный ненависти, и, толкнув плечом застывшую в ступоре Катю, направился к выходу.
Мы с Мариной молча вышли в коридор.
— Итог? — спросила я, когда мы оказались на улице под мелким холодным дождем.
— Итог нейтральный, — сказала Марина, надевая перчатки. — Мы отбили атаку на договор, но суд все равно будет его рассматривать, выслушав их «свидетелей». Отцовство, скорее всего, подтвердят, и тогда вопрос об алиментах станет реальным. И Дима не отступит. Для него теперь это дело принципа. И, возможно, единственный шанк спасти себя от собственных кредиторов, о которых мы пока мало что знаем.
Я кивнула, глядя, как капли дождя стекают по мраморным ступеням суда. Первая битва была выиграна, но не война. И теперь впереди был месяц ожидания и подготовки.
Месяц, в течение которого мне предстояло узнать о результатах экспертизы и услышать, как коллеги моего мужа будут клясться, что он был «морально истощен», подписывая договор, который оставил ему весь его бизнес.
Справедливости в этом не было. Была только голая, циничная борьба за ресурсы. И я должна была в ней победить. Не ради денег. Ради самого простого — чтобы остаться в своем доме. Чтобы выжить.
Молекулярно-генетическая экспертиза подтвердила очевидное: мальчик был сыном Андрея. Суд запросил и получил биологический материал из архива Бюро судебно-медицинской экспертизы — эксгумации удалось избежать. Получив официальное заключение, судья вынесла определение: факт отцовства установлен. Максим Соколов признан сыном Андрея Воронцова.
В тот же день мне позвонила Катя. Ее голос звучал устало и без прежней агрессии.
— Ну, вот. Все подтвердилось. Что теперь?
— Теперь суд будет определять размер алиментов, — ответила я. — И рассматривать иск Димы. Как у вас с отзывом его иска?
Она тяжело вздохнула.
— Он не слушает. Говорит, что я предательница, что сломался в последний момент. Он теперь с этим своим адвокатом что-то новое придумывает. Говорит, что нашел какую-то «зацепку».
Меня насторожили ее слова. «Зацепка». Дима не был способен на тонкий юридический анализ. Но его адвокат Шилов — вполне. Значит, они не сдались.
Следующее судебное заседание было посвящено двум вопросам: требованию Димы о признании его прав на наследство и определению размера алиментов на ребенка.
Шилов, как и в прошлый раз, начал с эмоций.
— Ваша честь! Установлен ключевой факт — у покойного есть несовершеннолетний сын. Ребенок, оставшийся без отца. И вторая ключевая фигура — родной брат, который был его правой рукой. Имущество, нажитое Андреем Воронцовым, — это плод не только его труда, но и помощи, поддержки его близких! Брачный договор, составленный в одностороннем порядке, лишает этих близких всего, оставляя все одной лишь супруге, чей вклад в бизнес, позволю себе усомниться, был чисто номинальным!
Марина парировала сухо и аргументированно, как всегда.
— Вклад супруги в благосостояние семьи не обязательно должен быть выражен в рублях. Ведение домашнего хозяйства, создание условий для работы, моральная поддержка — все это учитывается законом. Но в данном случае этот вопрос несущественен. Брачный договор определяет судьбу имущества в случае смерти. Это законное волеизъявление сторон. Никто, включая брата покойного, не вправе его оспаривать, кроме как по строго установленным основаниям, которых истцом не представлено.
— Основания есть! — почти крикнул Шилов. — Мы настаиваем, что договор был подписан под давлением! И у нас есть новые доказательства!
Он попросил приобщить к делу копии якобы служебных писем, где Андрей жаловался партнеру на «невыносимую атмосферу дома» и «шантаж». Письма были распечатаны с электронной почты, их подлинность вызвала у меня огромные сомнения. Но судья, следуя процедуре, приобщила их к материалам дела.
— Это косвенно подтверждает психологическое давление! — заявил Шилов.
— Эти письма, даже если они подлинные, не имеют отношения к моменту подписания договора пять лет назад, — возразила Марина. — Они написаны в прошлом году и говорят о текущих семейных конфликтах, а не об обстоятельствах заключения сделки.
Судья, похоже, склонялась к мнению Марины, но дала сторонам время на подготовку возражений по этим «доказательствам».
Затем перешли к вопросу об алиментах. Шилов потребовал взыскивать с меня, как с наследницы, половину от всех моих доходов, которые, по его словам, теперь являются доходами от имущества Андрея.
— Это не соответствует закону, — немедленно возразила Марина. — Алименты на ребенка взыскиваются с доходов родителя. Родитель умер. Наследник не обязан платить алименты из своего кармана. Ребенок имеет право на обязательную долю в наследстве. Ее размер составляет не менее половины от того, что он получил бы, если бы наследовал по закону.
Судья кивнула, попросив Марину представить расчет.
Во время перерыва Марина быстро объяснила мне суть.
— Расчет будет непростым.
Нужно определить всю наследственную массу: все имущество, которое принадлежало Андрею на момент смерти. Затем вычесть из него долги, которые перешли к тебе как к наследнице. В том числе и те кредиты Кати, где он был поручителем. Оставшаяся сумма — это то, что ребенок получил бы по закону, будучи одним из наследников первой очереди наравне с тобой. Но так как есть брачный договор, передающий все тебе, его доля считается от этой гипотетической, нереализованной доли. Это и есть обязательная доля. Обычно она невелика.
— А как же требование Димы?
— Его шансы близки к нулю, если мы не дадим суду повода усомниться в договоре. Но эти «письма» — слабая зацепка. Судья, думаю, это понимает.
Когда заседание возобновилось, Марина представила подробный расчет, подготовленный совместно с финансовым экспертом. Цифры были внушительными, но после вычета долгов по поручительствам, налоговых обязательств и затрат на содержание имущества чистая наследственная масса сокращалась почти на треть.
Судья внимательно изучала документы. Шилов пытался оспорить каждую цифру, говоря о «занижении стоимости» и «фиктивных долгах», но его аргументы разбивались о предоставленные банковские выписки и договоры.
В итоге судья удалилась в совещательную комнату.
Ожидание длилось почти час. Мы сидели в пустом зале: я, Марина, Дима, Катя и их адвокат. Дима мрачно смотрел в пол, Катя тихо плакала. Шилов что-то нервно писал в блокноте.
Наконец, судья вернулась и огласила свое решение.
— Исковые требования Дмитрия Воронцова о признании права на долю в наследственном имуществе — удовлетворить частично. Признать за ним право на денежную компенсацию в размере… — она назвала сумму, которая была смехотворно мала по сравнению с его аппетитами. Фактически, это была компенсация за «моральные страдания» и «фактическую помощь», но не за имущество.
Дима вскочил с места, его лицо побагровело.
— Что?! Это все?!
— Гражданин Воронцов, не перебивайте! — строго сказала судья. — Что касается требований о взыскании алиментов на несовершеннолетнего Максима Воронцова… Суд постановил взыскать с наследственного имущества, перешедшего к ответчику Алине Воронцовой, единовременную выплату в пользу ребенка в размере обязательной доли. Размер доли, с учетом представленных расчетов и долговых обязательств наследодателя, составляет… — она назвала сумму. Это были деньги. Но не состояние. Этой суммы хватило бы на хорошее образование, но не на жизнь рантье.
Шилов попытался возразить, требуя ежемесячных выплат, но судья пресекла его:
— Решение основано на положениях Гражданского кодекса об обязательной доле. Размер доли определен с учетом всех обстоятельств, включая долги. Алименты с наследника, не являющегося родителем, законом не предусмотрены.
Затем судья перешла к брачному договору.
— Что касается оспаривания брачного договора… Представленных истцом доказательств давления и недействительности сделки суд считает недостаточными. Договор нотариально удостоверен, не нарушает прав третьих лиц в момент заключения. В его оспаривании отказать.
Это была победа. Полная и безоговорочная.
Но судья не закончила.
— Одновременно суд удовлетворяет встречный иск ответчика Алины Воронцовой к Екатерине Соколовой о взыскании сумм, выплаченных ответчиком по кредитным обязательствам покойного, по которым Соколова являлась заемщиком. С Екатерины Соколовой в пользу Алины Воронцовой взыскивается сумма в размере… — была названа цифра, почти равная той, что присудили ребенку. Фактически, деньги просто переходили из одного кармана в другой, но с важной разницей: теперь это был долг Кати лично передо мной.
Катя вскрикнула, закрыв лицо руками. Дима смотрел на меня с таким животным бешенством, что казалось, он вот-вот кинется через весь зал.
Когда судья удалилась, а секретарь начала раздавать копии решения, в зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только всхлипываниями Кати.
Дима подошел ко мне, не обращая внимания на Марину.
— Ты… ты все просчитала, да? — прошипел он. — Все до последней копейки. Ты довольна? Брат в гробу, ребенок с грошами, а ты — королева на костях?
— Я не хотела этого, Дима, — тихо сказала я. — Вы сами этого хотели. И вы этого добились.
— Это не конец, — его голос дрожал от бессильной ярости. — Ты слышишь? Это не конец. У меня еще есть апелляция. И… и другие способы.
Она развернулся и, грубо схватив за локоть потерявшуюся Катю, потащил ее к выходу. Шилов, бросив на нас недовольный взгляд, последовал за ними.
Мы с Мариной остались одни в опустевшем зале.
— Ну вот, — сказала Марина, собирая бумаги. — Решение вступит в силу через месяц, если они не подадут апелляцию. Думаю, подадут. Но шансов у них почти нет. По существу — мы выиграли.
— А долг Кати? — спросила я. — Она же никогда его не выплатит.
— Это неважно, — пожала плечами Марина. — Важно, что теперь у нее есть официальное решение суда о долге перед тобой. Это значит, что любые ее попытки что-то требовать в будущем будут немедленно парированы встречным взысканием. Это юридический капкан, из которого ей не выбраться. Она обезврежена.
Я смотрела на толстую папку с решением суда. В ней были цифры, статьи, расчеты. В ней не было ни капли справедливости или утешения. Была только холодная констатация факта: я отстояла то, что было моим по праву. Ценой нервов, страха и вечного осадка горечи на душе.
Мы вышли из здания суда. Шел все тот же мелкий, назойливый дождь.
— Что теперь? — спросила Марина, зажигая сигарету под козырьком.
— Теперь, — сказала я, глядя, как дождевые капли растворяют в грязи отпечатки чьих-то торопливых шагов, — теперь нужно просто жить. И ждать. Потому что я не верю, что Дима сдастся. Он сказал — «другие способы». И я почти уверена, что знаю, что он имеет в виду.
Прошло полгода. Апелляция, как и предполагала Марина, была подана и оставлена без удовлетворения. Решение суда вступило в законную силу.
За эти шесть месяцев я продала загородный дом. Не из-за денег, а потому что не могла там находиться. Каждая комната напоминала не об уюте, а о бесконечных выходных с гостями Андрея, его телефонных переговорах и моем одиночестве. Вырученные средства ушли на погашение тех самых кредитов Кати, по которым я теперь формально была взыскателем. Я выполнила свое негласное обещание — закрыла их, избавив и себя от претензий банков, и ее от долговой тюрьмы. Я не стала сообщать ей об этом. Пусть это останется моей маленькой местью в виде невысказанного.
Квартиру в центре я оставила. Это был мой оплот, моя крепость, выстоявшая в осаде. Но и она не радовала. Слишком много теней обитало в этих стенах.
Дима исчез с горизонта почти сразу после провала в апелляции. Максим, мой частный детектив, сообщил, что тот спешно продал свою однокомнатную «хрущевку» в спальном районе, погасил самые зловещие долги и, по слухам, укатил в Краснодарский край к какой-то давней знакомой. Он бежал, как крыса с тонущего корабля, который так и не смог захватить.
Катя получила решение суда о взыскании с нее денег в мой адрес и, вероятно, ожидала худшего. Когда же приставы не объявились, она, видимо, поняла намек. Она забрала своего сына и уехала к сестре в Нижний Новгород. Ее соцсети, полные когда-то пафосных цитат и фотографий «красивой жизни», замерли. Последний пост был с нейтральной картинкой заката и подписью: «Начинаем с чистого листа». Я не знала, нашла ли она работу, как живет. И не хотела знать. Ее путь был выбран ею самой в тот момент, когда она согласилась стать не просто любовницей, но и пешкой в финансовых играх моего мужа.
Я стояла в центре пустой гостиной своей квартиры. Коробки с книгами и личными вещами были уже упакованы и ждали перевозки. Я не уезжала из города, просто переезжала в новую, меньшую квартиру в тихом районе. Без истории. Без призраков.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльные стекла, высвечивал танцующие в воздухе частички пыли. Здесь когда-то кипела жизнь, которую я считала своей. Оказалось, это была жизнь Андрея, в которой я играла отведенную мне роль. Теперь спектакль закончился. Зрители разошлись, актеры, игравшие родственников и любовников, смыли грим и ушли. Я осталась одна на пустой сцене.
Зазвонил телефон. Марина.
— Аля, привет. Ты на месте? Только что пришло официальное письмо.
Апелляционная инстанция оставила решение без изменения. Дело закрыто. Ты свободна. Окончательно и бесповоротно.
Ее голос звучал устало, но с ноткой удовлетворения. Для нее это была выигранная сложная партия.
— Спасибо, Марина. За все.
— Не за что. Это была моя работа. — Она помолчала. — А что будешь делать теперь? Ты теперь по-настоящему богатая и одинокая женщина. Поздравляю, как говорится.
Я обвела взглядом голые стены, откуда уже сняли картины, посмотрела на прямоугольники более ярких обоев, на которых годами стояла мебель.
— Жить, — сказала я, и это слово прозвучало не как надежда, а как констатация факта. — Просто жить. Для себя. Учиться снова отличать свои желания от навязанных. Найти то, что нравится именно мне, а не то, что должно нравиться жене Андрея Воронцова.
— Звучит как план, — усмехнулась Марина. — Звони, если что. Не как адвокату. Как подруге.
Мы попрощались. Я положила телефон в сумку, последний раз прошлась по комнатам. В спальне, в стене, был потайной сейф. Пустой. В кабинете — следы от тяжелого стола. Кухня, где я так редко готовила, потому что у нас была домработница.
Ничего не хотелось брать с собой из этой жизни. Только книги, несколько фотографий родителей да старую фарфоровую чашку, подаренную мне бабушкой. Все остальное — мебель, посуда, декор — уходило с аукциона или благотворительным организациям. Пусть начинают свою историю заново, без моего груза.
Я выключила свет, вышел в подъезд и спустилась на лифте. У подъезда меня ждала не огромная иномарка Андрея, а моя скромная, купленная еще до замужества, японская машина. Я села за руль, положила сумку на пассажирское сиденье.
Взгляд сам упал на подъездную арку. Там, в тени развесистой ели, полгода назад стоял Дима и метал свои угрозы. Сейчас там никого не было. Только ветер гонял по асфальту оранжевый кленовый лист.
Я завела мотор, включила первую передачу и медленно тронулась с места. Не оглядываясь на фасад здания, на окна своего бывшего дома. В зеркале заднего вида оно уменьшалось, растворяясь в ряду таких же респектабельных, безликих многоэтажек.
Я ехала не к новой жизни. Потому что жизни, полной радужных ожиданий, у меня не было. Я ехала к тишине. К утроенному, которое будет принадлежать только мне. Где не будет звонков с угрозами, шепота за спиной, ожидания подвоха. Где я смогу, наконец, выдохнуть и, возможно, лет через десять, вспомнить обо всем этом не с комом в горле и дрожью в руках, а просто как о тяжелом, перевернутом уроке.
На первом же светофоре я свернула с проторенного маршрута, которым ездила годами, и поехала вдоль набережной. Река была серая, спокойная. Я открыла окно, и в салон ворвался холодный осенний воздух, пахнущий влажной листвой и свободой.
Она не была сладкой, эта свобода. Она была горьковатой и соленой, как слезы, которые я так и не выплакала. Но она была моей. Выстраданной, выгрызенной у судьбы зубами и упрямством. И этого пока было достаточно. Просто ехать вперед, не оглядываясь. Куда глаза глядят..Куда глядят мои глаза, а не чьи-то еще.