— Недостаточно средств.
Красная надпись на экране телефона мигнула и погасла. Я тупо смотрела на черный прямоугольник. В приложении «Сбера» на накопительном счете «На мечту» значилось: 14 рублей 50 копеек.
Вчера там было сто двадцать тысяч.
В кухне пахло вареной морковью и дешевым майонезом. На столе, прямо на липкой клеенке, которую я все никак не соберусь поменять, стоял таз с оливье. Завтра Новый год. У меня в списке покупок — красная икра (хотя бы имитация, для украшения), подарки детям и оплата ипотеки за январь.
У меня зачесался нос. Сильно, до слез. Я потерла его тыльной стороной руки, испачканной в свекольном соке.
Сердце бухнуло куда-то в желудок.
Сто двадцать тысяч. Мы копили их полгода. Откладывали с каждой зарплаты. Я не купила себе осенние сапоги, ходила в старых, с треснувшей подошвой. Вадик, сын, просил новый телефон — его «Хонор» разбился, экран в паутине, пальцы режет. Я сказала: «Потерпи, сынок, Дед Мороз принесет».
В замке заскрежетал ключ.
Вернулся.
Я не шелохнулась. Стояла у стола, сжимая в руке нож. Свекла на доске так и лежала недорезанная.
В прихожую ввалился Игорь. От него пахнуло морозом и чужим, сладким парфюмом — в лифте, наверное, с кем-то ехал. Он шуршал пакетами, топал, сбивая снег с ботинок. Грязь полетела на коврик, который я пылесосила час назад.
— Танюха! Встречай добытчика! — Голос у него был звонкий, возбужденный.
Он вошел в кухню. Лицо красное, довольное. В руках — огромный фирменный пакет с логотипом мехового салона «Снежная Королева».
Игорь плюхнул пакет прямо на стул. Стул скрипнул.
— Смотри! — Он вытащил содержимое.
Шуба.
Темно-коричневая, блестящая. Мутон, но с отделкой из норки на воротнике. Тяжелая, добротная вещь.
— Ну как? Класс?
Я молчала. Во рту пересохло так, что язык прилип к небу. В ушах стоял тонкий звон — пиииии.
— Кому это? — Голос прозвучал хрипло, чужой какой-то.
— Как кому? Маме! — Игорь сиял, как начищенный пятак. — Ты же знаешь, она давно жаловалась. Старое пальто продувает, спина мерзнет. А тут скидки! Новогодние! Я как увидел, сразу понял — надо брать. Всего сто пятнадцать тысяч!
Сто пятнадцать.
Я посмотрела на шубу. Потом на мужа.
У него на футболке, на животе, было маленькое жирное пятно. Вчера ел беляш на вокзале, капнул. Я говорила — брось в стирку. Он забыл. Так и ходит.
— Игорь. — Я положила нож. Медленно. — А детям?
— Что детям? — Он перестал улыбаться. Насторожился.
— Вадик ждет телефон. Ленка просила коньки. Мы обещали. Это были деньги на подарки. И на ипотеку. Пятого числа списание.
Игорь отмахнулся. Схватил со стола кусок колбасы, закинул в рот.
— Ой, да ладно тебе. Дети перебьются. Вадьке я свой старый отдам, там батарея еще держит. А Ленке... ну купим ледянку, покатается. Главное — внимание. А ипотека... займем у кого-нибудь. У Светки спросишь, она баба богатая.
— Займем? — Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — У Светки трое детей, она сама концы с концами еле сводит. Игорь, ты потратил все? Под ноль?
— Ну там осталось тысячи три. На шампанское хватит. Тань, ты чего такая кислая? Это же мама! Она нас вырастила! Я что, не имею права сделать матери приятное? Я мужик, я заработал!
— Ты заработал? — Я шагнула к нему. — Твоя зарплата — сорок пять тысяч. Моя — шестьдесят. Ипотека — тридцать. Коммуналка — восемь. Еда, школа, кружки. Мы откладывали мои премии. Я работала без выходных два месяца, чтобы у детей был праздник.
— Не попрекай! — Игорь вдруг вызверился. Лицо пошло пятнами. — Вечно ты считаешь! Копейки свои жалеешь. Мать — это святое! Она старая, ей, может, жить два понедельника осталось! А ты... Эгоистка.
Эгоистка.
Я посмотрела на окно. Стекло запотело. Внизу, на подоконнике, скопилась лужица воды. Надо вытереть, а то плесень пойдет.
В соседней квартире залаяла собака. Глухо, басовито.
Мне стало душно. Захотелось открыть форточку, вдохнуть ледяного воздуха.
— Забирай.
— Что?
— Шубу забирай. И уходи.
— Куда? — Он вытаращил глаза.
— К маме. В новой шубе. Пусть она тебя кормит, поит и ипотеку платит.
Игорь рассмеялся. Нервно так, с дребезжанием.
— Тань, ты дура? Новый год завтра! Гости придут!
— Гостей не будет. Денег на стол нет. Икра отменяется. Мясо тоже. Будем есть пустую картошку. А ты иди. Празднуй с мамой.
Я взяла пакет. Запихнула туда шубу. Мех был скользкий, неприятный на ощупь. Пахло от него какой-то химией и складом.
Швырнула пакет ему в руки.
— Вон.
— Ты не посмеешь! — Он прижал пакет к груди. — Это и моя квартира!
— Твоя здесь только прописка. Временная. Заканчивается в феврале. А собственник я. И ипотека на мне.
Игорь стоял, хлопал глазами. Он не верил.
Он привык, что я поору и успокоюсь. Что я найду выход. Перезайму, возьму подработку, сэкономлю на себе.
Но внутри что-то щелкнуло. Лопнуло, как перетянутая струна.
Я пошла в коридор. Открыла входную дверь.
Из подъезда тянуло табаком и жареной рыбой.
— Выходи.
— Тань... Ну ладно. Ну сдам я ее обратно. Завтра сдам!
— Не сдашь. Чеки ты выкинул, я тебя знаю. Или маме уже фото отправил, похвастался. Она теперь костьми ляжет, но шубу не отдаст. Иди, Игорь. Я устала.
Он топтался на месте.
— Я есть хочу. Оливье дай хоть с собой.
— Оливье для детей.
Я подтолкнула его в спину. Он упирался, как баран.
— Сука ты, Танька. Меркантильная тварь. Из-за тряпки мужа выгоняешь.
— Из-за предательства, Игорь.
Дверь захлопнулась.
Я повернула замок на два оборота. Потом задвижку.
Прислонилась лбом к холодному металлу.
Стало тихо.
Только холодильник на кухне гудел, да капала вода из крана — прокладка прохудилась, Игорь обещал починить еще неделю назад.
Я вернулась на кухню.
Села на табуретку. Ноги гудели.
Взяла телефон.
Зашла на «Авито».
У меня там висела старая швейная машинка «Зингер», от бабушки осталась. Пять тысяч.
И набор кастрюль, новый, в коробке — подарили на работе, а мне не надо. Три тысячи.
Надо продать. Срочно. Хоть за полцены.
Чтобы купить сыну самый простой смартфон, а дочке — коньки, пусть б/у, но хорошие.
Телефон пиликнул.
Сообщение в Ватсапе. От свекрови, Антонины Петровны.
«Танюша, Игорек сказал, ты его выгнала? Ай-яй-яй. Нельзя так. Он же от чистого сердца. Шубка чудесная, мне как раз. Приходите завтра мириться, я холодец сварю».
Я прочитала.
Зачесался палец. Заусенец на указательном, болит. Я его сгрызла. Вкус крови во рту — соленый, железный.
Написала ответ:
«Кушайте холодец сами, Антонина Петровна. В шубе. Чтоб не замерзнуть. А мы как-нибудь без вас».
И заблокировала. Оба номера.
Встала.
Подошла к столу. Оливье в тазу смотрелся сиротливо без горошка и колбасы — я их еще не положила.
Ничего. Добавлю курицу, я вчера филе отварила. Будет вкусно.
В дверь постучали. Тихо так, робко.
— Мам?
В кухню заглянул Вадик. Ему двенадцать. Взрослый уже, все понимает. На нем старая футболка, из которой он вырос, плечи торчат.
— Мам, папа ушел?
— Ушел, сынок.
— Насовсем?
— Надеюсь.
Он помолчал. Поковырял пальцем дверной косяк.
— Мам, ты не переживай из-за телефона. Мне не надо. Я со старым похожу. Можно просто стекло поменять, там всего тысяча стоит.
Я посмотрела на него.
Глаза защипало.
Подошла, обняла. От него пахло детским шампунем и какой-то пылью — опять под кроватью лазил.
— Будет тебе телефон, Вадь. Не «Хонор», попроще. Но будет.
— Да ладно, мам. Лучше давай елку наряжать? Мы с Ленкой игрушки достали.
Мы пошли в зал.
Там, в углу, стояла искусственная елка. Лысоватая, старая. Ленка, младшая, уже развешивала мишуру.
— Мама! Смотри! Я звезду нашла!
Я смотрела на них.
Денег нет. Ипотеку платить нечем. Муж — предатель.
Но в комнате было тепло.
И дышалось легко. Впервые за много лет.
Никто не бубнил под ухом, что я много трачу. Никто не требовал «подать, принести, убрать». Никто не пах чужими духами.
Я включила гирлянду. Огоньки забегали по стенам. Красный, желтый, синий.
— Красиво, — сказала Ленка.
— Очень, — согласилась я.
Вечером я продала кастрюли соседке. За две тысячи.
Хватит на скромный стол. А пятого числа... Пятого числа я возьму подработку. Я бухгалтер, сейчас годовые отчеты, руки нужны. Справлюсь.
В час ночи, когда дети уснули, телефон снова пиликнул. Смс с незнакомого номера.
«Тань, открой. Холодно. Мама не пускает, говорит, поздно уже, разбужу. Я в подъезде сижу. Шубу украли, пока я за пивом ходил. Тань?»
Я подошла к двери.
Посмотрела в глазок.
На лестничной площадке, на бетонном полу, сидел Игорь. Сжался в комок. Пакета с шубой не было.
Жалкий. Пьяный. Чужой.
Рука сама потянулась к замку. Привычка. Двадцать лет вместе. Жалко же. Дурак, но свой.
Я замерла.
Вспомнила глаза Вадика: «Мне не надо телефон».
Вспомнила свои старые сапоги.
Вспомнила, как Игорь ел беляш, пока я экономила на обедах.
Убрала руку.
Пошла на кухню. Налила воды. Выпила.
Выключила свет в прихожей.
И пошла спать.
Завтра Новый год. У меня много дел.
А Игорь... Игорь взрослый мальчик. Пусть греется мыслями о том, какой он хороший сын.
А вы бы открыли дверь? Все-таки Новый год, человек на улице, да и шубу потерял — наказан уже жизнью. Или предательство прощать нельзя, даже в праздник? Пишите в комментариях!