Аромат свежего яблочного пирога, смешанный с легким запахом воска для мебели, витал в уютной гостиной Галины Петровны. Она поправила салфетку на столе, проверяя, все ли на месте для воскресных посиделок с сыном и его семьей. Три чашки ее лучшего фарфорового сервиза, маленькая вазочка с земляничным вареньем. Все как всегда. Ее мир, ее ритм, ее тихая радость.
Звонок в дверь прозвучал точно в назначенный час. На пороге стояли Игорь со Светланой. Сын, казалось, был чуть более ссутулившимся, чем обычно, и его поцелуй в щеку матери был стремительным и сухим.
— Мам, привет. Не продуло там тебя? — пробормотал он, снимая куртку.
Светлана же, напротив, сияла. В руках у нее был не просто торт, а целое произведение кондитерского искусства в коробке с фирменным логотипом.
— Галина Петровна, здравствуйте! Простите, что сразу с порога, но я не удержалась, купила этот торт в том самом французском бутике. Вы только попробуйте, это нечто! — ее голос звенел, как колокольчик, пока она проходила на кухню, будто хозяин, а не гость.
Галина Петровна улыбалась, суетясь вокруг чайника. Ей было приятно. Шум голосов в квартире, смех невестки — все это наполняло дом жизнью, которой так не хватало в будни.
Чай был налит, торт, действительно невероятно красивый, разрезан. Светлана рассказывала о новых успехах Кирилла в школе, о планах на лето. Игорь молча кивал, изредка вставляя «да», «конечно». Все было так мирно, что Галина Петровна расслабилась, позволив себе вторую чашку чая.
И вот, когда часы пробили семь, Светлана отставила свою тарелку, изящно промокнула губы салфеткой и взглянула на Игоря. Тот сразу же опустил глаза, сосредоточившись на крошках на скатерти.
— Галина Петровна, — начала Светлана, и ее голос потерял сладковатые нотки, став деловым и мягким. — Мы тут с Игоречем вспоминали… помните, три года назад, когда у вас было то обострение с сердцем?
Галина Петровна кивнула, насторожившись. Помнила. Тогда Игорь, без лишних разговоров, принес ей конверт с деньгами. «Мама, возьми, полечись как следует, не экономь на себе». Она отнекивалась, но он был так настойчив, почти обиделся. Взяла. Потратила часть на санаторий, часть отложила — вдруг внуку на учебу.
— Так вот, — Светлана положила свою руку поверх руки свекрови. Рука была теплой, но прикосновение почему-то заставило Галину Петровну вздрогнуть. — Мы тогда, конечно, отдали вам эти деньги просто так, от чистого сердца. Вы же семья. Но сейчас… сейчас времена, сами знаете, сложные.
В комнате повисла тишина. Даже часы на стене будто затихли.
— Какие сложные времена? — тихо спросила Галина Петровна, медленно высвобождая свою руку.
— Ипотека, — вздохнул Игорь, не поднимая головы. — Света права. Нам нужно доплатить крупную сумму, иначе кредитная нагрузка… сами понимаете.
— Мы не спим ночами, — добавила Светлана, и в ее глазах блеснула искренняя, казалось бы, тревога. — Банк грозит штрафами. И мы подумали… Галина Петровна, вы живете одна в такой большой трехкомнатной квартире. Содержать ее тяжело, коммуналка растет. А у нас с Кириллом всего две комнаты в ипотечной клетушке.
Галина Петровна почувствовала, как холодная тяжесть опустилась ей в живот. Она посмотрела на сына.
— И что вы предлагаете? — ее собственный голос прозвучал откуда-то издалека.
Светлана улыбнулась снова, но теперь это была улыбка хирурга перед операцией.
— Мы предлагаем справедливый и мудрый выход! Мы берем на себя все хлопоты по переоформлению. Вы нам просто дарите эту квартиру — в счет того старого долга, ну и как помощь семье. А сами переезжаете к нам! У нас в гостиной можно прекрасно организовать уголок. Вы будете с нами, с внуком. Мы о вас позаботимся. И вам не нужно будет ни о чем волноваться.
Слово «уголок» прозвучало особенно громко в внезапно оглохшей тишине. Галина Петровна видела, как губы Светланы двигаются, слышала слова «забота», «семья», «справедливость», но смысл их не доходил до сознания. Она смотрела на свою гостиную, на фотографию покойного мужа на комоде, на свои книги, на шторы, которые она выбирала с ним сорок лет назад.
— Вы… что, серьезно? — наконец выдохнула она, и голос ее дрогнул. — Вы хотите, чтобы я… выселилась из своего дома?
— Мама, не «выселилась», — заговорил Игорь, наконец подняв на нее глаза. В его взгляде была мука, но не раскаяние. — Ты будешь жить с нами. Тебе же будет лучше! Мы все под одной крышей.
— Лучше? — прошептала Галина Петровна. Она отодвинула чашку, и фарфор звякнул о блюдце, нарушая тишину подобно трещине. Вся теплая, пироговая атмосфера вечера испарилась, оставив после себя холодный, расчетливый сквозняк. Она посмотрела на сияющее лицо невестки и на страдальческое — сына. И поняла. Это не было спонтанной просьбой. Это был продуманный план. Визит, торт, разговор — все было частью этого плана.
Ее собственный дом, последняя крепость, уже был взят в прицел. И осада только что началась.
Тишина после их ухода звенела в ушах. Галина Петровна сидела за тем же столом. Чашки стояли немытые, торт на тарелке оплыл безвкусным кремовым пятном. Она смотрела на пустой стул сына и не могла поверить, что всего час назад здесь все смеялись.
Она провела рукой по скатерти, ощущая след от чашки, теплый еще. Это было реально. Не кошмар. Ей, вдове, пенсионерке, ее единственный сын только что предложил… нет, не предложил. Ей мягко, но недвусмысленно предъявили ультиматум. Освободить место.
Словно ее жизнь, ее память, ее покой были старой мебелью, которую можно вынести на помойку, чтобы освободить квадратные метры для чего-то более ценного.
Она не плакала. Ощущение было слишком острым и колючим для слез. Это была горечь, смешанная с леденящим страхом. Страхом перед будущим, где у нее не останется угла. Страхом перед собственным ребенком, который смотрел на нее и видел не мать, а обузу и препятствие.
Прошел вечер, прошла бессонная ночь. Утром, когда серый свет едва пробивался сквозь занавески, раздался звонок в дверь. Галина Петровна вздрогнула. Она не спала, сидя в кресле. Подошла к глазку.
Игорь. Один.
Сердце екнуло – слабая, глупая надежда. Может, пришел извиняться? Может, одумался?
Она открыла. Он стоял на площадке, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. В руках держал пакет из супермаркета.
— Мам… Можно я?
Она молча отступила, пропуская его. Он прошел на кухню, поставил пакет на стол. Достал сыр, фрукты, бутылку ее любимого кефира.
— Я думал, тебе продуктов не хватает… — пробормотал он, избегая ее взгляда.
— Спасибо, — сухо сказала Галина Петровна. Она осталась стоять в дверном проеме, скрестив руки на груди, наблюдая, как он беспомощно расставляет покупки по столу. Этот жест – «принес продукты» – был его детским, давним способом загладить вину. Когда он разбивал вазу или получал двойку. Теперь он разбивал ее жизнь.
— Мам, садись, пожалуйста. Давай поговорим спокойно, — сказал он, наконец сев и указывая на стул напротив.
Она медленно подчинилась. Сидела прямо, руки лежали на коленях, сжатые в кулаки.
— О чем говорить, Игорь? О том, как вы с женой решили отобрать у меня квартиру?
— Не отобрать! — он вспыхнул, но голос его был не гневным, а жалобным. — Боже, как ты можешь так говорить! Мы предлагаем решение! Для всех! У Светы сейчас на работе аврал, она на взводе, у нее просто истерика из-за этих кредитов. Ты же не хочешь, чтобы мы с Кириллом на улице оказались? Если мы не найдем денег, банк заберет нашу квартиру. Где мы будем жить? Ты хочешь, чтобы твой внук ночевал где попало?
Он говорил быстро, горячо, и Галина Петровна видела, как он сам почти поверил в эту картинку: они – несчастные жертвы обстоятельств, она – последняя надежда. Он повторял это, как заученную мантру. Мантру, которую ему вложила в голову Светлана.
— У вас есть работа. У Светланы хорошая должность. Можно переехать в квартиру попроще, взять ипотеку меньше, — сказала она, и голос прозвучал удивительно спокойно.
— Что ты понимаешь! — вырвалось у него с отчаянием. — Рынок! Процентные ставки! У нас уже есть долг! Это единственный выход. Единственный разумный выход. Ты сидишь тут одна в целых трех комнатах. Тебе тяжело. Мы возьмем все заботы на себя. Просто нужно переоформить документы. Ты же будешь с нами жить. Мы будем тебе помогать.
— В углу гостиной, — прошептала она.
— Мама, не цепляйся к словам! — Он провел рукой по лицу. — Мы все обустроим. Ты будешь с семьей. Разве это не главное? Ты же всегда говорила, что семья – самое важное. Ты всегда нам помогала. Помнишь, когда я в институт поступал? Когда Кирилл родился? А сейчас… сейчас ты отказываешься. Из-за каких-то метров.
Он смотрел на нее умоляюще. И в его глазах она увидела не злость, не жадность. Она увидела страх. Слабого человека, загнанного в угол более сильной волей. Он боялся Светланы, боялся скандалов, боялся потерять свое шаткое спокойствие. И ему было легче прийти и сломать мать, чем противостоять жене.
— Это не «какие-то метры», Игорь, — сказала она, и голос наконец дрогнул. Слезы, которых не было ночью, подступили к горлу, жгли глаза. — Это мой дом. Твой отец и я покупали его, копили на него. Здесь ты рос. Здесь твой папа… — она не смогла договорить. — Здесь вся моя жизнь. И ты предлагаешь мне просто… сдать ее в архив?
— Жизнь продолжается, мама! — настаивал он, но уже без уверенности. Вид ее слез явно мучил его. — Надо быть практичнее. Мы – твоя семья. Твоя кровь. А эта квартира… это просто бетон и кирпич.
Для тебя – да, подумала она с горькой ясностью. Для тебя это уже просто бетон. Ты перестал видеть здесь дом.
— А долг? — спросила она, вытирая ладонью предательскую слезу. — Про который вчера говорила Светлана? Я должна вам?
Он смутился, заерзал.
— Ну… мы же отдали тебе тогда деньги. Большую сумму. Света считает… да и я думаю, это было бы справедливо.
— У тебя есть расписка? — спросила Галина Петровна, и ее вопрос повис в воздухе острым лезвием.
Игорь замер. Его лицо стало совершенно беспомощным.
— Какая расписка? Мама, мы же родные люди! Ты что, мне не веришь?
Это был последний, решающий удар. Он даже не пытался отрицать долг. Он искренне не понимал, зачем нужна расписка между матерью и сыном. Потому что в его голове, промытой дочиста, долг был реальным, а ее право на свой дом – нет.
Галина Петровна медленно поднялась. Она чувствовала себя невероятно старой и очень, очень уставшей.
— Выходит, твоя жена считает, что я должна. А ты с ней согласен. И расплачиваться я должна своим домом. Потому что «семья». Потому что «практично». Я все правильно поняла?
— Мам… — он потянулся к ней, но она отступила на шаг. Этот шаг был между ними целой пропастью.
— Уходи, Игорь.
— Но мы же не договорились! — в его голосе прозвучала почти детская обида. — Я думал, ты нас поймешь. Я думал, ты меня любишь и захочешь помочь.
Эти слова стали последней каплей. Любит? Он смел говорить о любви, предлагая ей стать приживалкой в углу его дома, который они с женой хотят получить, списав несуществующий долг?
— Уходи, — повторила она тихо, но так, что он наконец услышал. Услышал не злость, а бесконечную усталость и окончательность.
Он постоял, потер ладонью шею, беспомощно оглядел кухню – ее кухню – затем резко развернулся и направился к выходу. В дверях он обернулся. Его лицо исказила гримаса боли и раздражения.
— Знаешь что, мама? Я действительно думал, что ты меня любишь. Оказывается, я ошибался.
Дверь захлопнулась негромко. А Галина Петровна осталась стоять посреди тихой, чужой вдруг квартиры, с холодом внутри и с единственной мыслью, стучавшей в висках: ее сын только что променял ее на спокойную жизнь со своей женой. И даже не понял этого.
Она просидела в оцепенении весь день. Мысли кружились, как осенние листья в вихре: «Как же так?», «Что же мне делать?», «Неужели Игорь прав, и я эгоистка?». Это последнее вкрадывалось, как яд. Может, и вправду, старею, стала обузой? Может, нужно уступить ради семьи, ради внука? А что будет, когда она переедет в этот «уголок»? Сколько пройдет времени, прежде чем ее присутствие станет невыносимым? Месяц? Год? А дальше — дом престарелых? Под давлением этих мыслей сердце сжималось тупой, ноющей болью.
К вечеру она не выдержала. Одиночество и тишина стали давить физически. Нужен был голос. Не осуждающий, не требующий, а просто человеческий.
Она взяла телефон, дрожащими пальцами пролистала контакты и набрала номер, на который можно было позвонить в любое время.
— Галя? — ответил после второго гудка знакомый, немного хрипловатый голос. — Что случилось? Ты дышишь как-то странно.
Анна. Подруга со времен техникума. Бывший главный бухгалтер, а по совместительству — ходячая энциклопедия житейской и юридической мудрости. Резкая, прямая, безжалостно умная. Та самая, которая тридцать лет назад помогла ей оформить наследство после родителей и не дала «добрым» тетушкам отобрать часть имущества.
— Аня, я… извини, что беспокою. Можно, я к тебе заеду? — голос Галины Петровны срывался на шепот.
— Сиди дома. Я через двадцать минут буду у тебя. Кипяти чайник, — отрезала Анна и повесила трубку.
И Галина Петровна послушно пошла на кухню. Действия — кипятить воду, доставать чашки, печенье — давали хоть какую-то опору в рушащемся мире.
Анна пришла точно как обещала. Невысокая, крепкая, с короткой седой стрижкой и пронзительными глазами, которые сразу все видели насквозь. Она не стала расспрашивать в прихожей, сняла пальто, прошла на кухню и села за стол, глядя на подругу.
— Ну, выкладывай. Кто умер? Или почти умер?
Галина Петровна начала говорить. Сначала сбивчиво, потом, под внимательным, молчаливым взглядом Анны, все подробнее. Про воскресный визит, про торт, про долг, про предложение «переехать в уголок». Про сегодняшний разговор с Игорем. Про его слова о любви. Рассказывала, и снова наворачивались слезы — теперь уже от стыда и беспомощности.
Анна слушала, не перебивая. Ее лицо становилось все жестче, каменело. Когда Галина закончила, в кухне повисла тяжелая пауза.
— Дура, — тихо произнесла Анна. И это прозвучало не как оскорбление, а как медицинский диагноз.
Галина только хмыкнула, вытирая глаза.
— Ты права.
— Я не про тебя, — отрезала Анна, и в ее глазах вспыхнул настоящий гнев. — Хотя и про тебя тоже. Сидишь тут, ревешь, в ежики собираешься. А эти… эти… — она искала слово. — Эти шакалы уже практически на твоей шее сидят! Ты понимаешь, что это, Галя? Это не просьба. Это грабеж средь бела дня! Прикрытый семейными ценностями и сладким тортиком!
— Но они в долгах, Аня. Игорь говорит, могут квартиру потерять, — попыталась оправдаться Галина, все еще цепляясь за призрак сыновней любви.
— А ты им что, Центробанк? — фыркнула Анна. — Пусть рефинансируют кредит, пусть машину продадут, наконец! У Светки, я видела, новенький кроссовер под окнами стоит. Нет, им проще старуху-мать обобрать до нитки. Удобно. Практично. И главное — бесплатно.
Она отхлебнула чаю и поставила чашку с таким звоном, что Галина вздрогнула.
— Давай по порядку. Первое: какой долг? У тебя есть расписка, что ты должна им эти деньги?
— Нет, конечно. Игорь сказал: «Какая расписка, мы же родные».
— Прекрасно! — Анна хлопнула ладонью по столу. — Значит, нет долга. Их слово против твоего. В суде они даже не пикнут. Второе: они предлагают тебе подарить им квартиру. В обмен на что? На мифический долг и на право спать на раскладушке у них в проходе? Это называется «дарение под давлением» или «злоупотребление доверительными отношениями». И это, между прочим, основание для оспаривания сделки. Но до этого лучше не доводить.
Галина Петровна слушала, и впервые за двое суток ледяной ком в груди начал понемногу таять. Слова Анны были твердыми, как гранит. В них была сила и закон.
— Третье, и самое главное, — Анна наклонилась через стол, глядя подруге прямо в глаза. — Это твой дом. Твоя единоличная собственность. Прописана только ты. Они не имеют на него никакого права. Ни морального, ни юридического. Пока ты жива и в своем уме — это твоя крепость. И ключи от нее должны быть только у тебя. Поняла?
— Поняла, — кивнула Галина, и в ее голосе прозвучала слабая, но уверенность.
— Нет, не поняла! — Анна ткнула в ее сторону пальцем. — Ты должна не просто понять. Ты должна поверить. Поверить, что ты не старый хлам, который можно выкинуть. Что твои права и твой покой — это не пустой звук. Твоя квартира — это не просто стены. Это твоя свобода, Галя. Последний оплот. Отдашь его — и тебя сомнут.
Ты станешь бесплатной нянькой, домработницей, а потом, когда станешь совсем обузой, тебя сплавит куда подальше уже не только невестка, но и твой слабохарактерный сыночек. Ты этого хочешь?
— Нет, — выдохнула Галина Петровна, и это было уже твердо.
— Вот и отлично. Значит, включаем голову и боевой настрой. Ты не одна. Я с тобой. Но драться за себя должна ты сама. Я буду инструктором. А теперь скажи мне: что они дальше будут делать, как думаешь?
Галина задумалась. Взгляд ее стал сосредоточеннее.
— Они дали неделю на раздумья. Сказали, что это «единственный разумный выход». Думаю, Светлана придет снова. Будет давить. Через Игоря, через чувство вины. Может, через Кирилла…
— Верно, — кивнула Анна. — Значит, план обороны у нас такой. Первое: ты ни при каких условиях не соглашаешься ни на что. Ни на дарение, ни на завещание в их пользу сейчас. Второе: запоминай фразу, как «Отче наш»: «Все финансовые претензии вы можете предъявить мне в суд, предоставив доказательства долга. Насчет квартиры — мое решение окончательное и не подлежит обсуждению». Выучи.
Галина кивнула, повторяя про себя эти слова.
— Третье: мы с тобой завтра идем к нотариусу.
— Зачем? — удивилась Галина.
— Чтобы составить завещание. Но не в их пользу. В пользу Кирилла. С условием вступления в силу после его совершеннолетия, скажем, после 23 лет. И с твоим правом пожизненного проживания. Это обезоружит их главный козырь — «мы ведь наследники». Нет, не наследники. Наследник — внук. И это будет уже не эмоциональное «нет», а юридический факт. У них весь их «разумный» план накроется медным тазом.
Галина Петровна смотрела на подругу с растущим изумлением и облегчением. В голове, где еще недавно был хаос и отчаяние, начали выстраиваться четкие контуры. Она не жертва. У нее есть права. И есть оружие, чтобы их защитить.
— Аня… Спасибо. Я не знаю, что бы я без тебя делала.
— И не думай, — отмахнулась Анна, но в углу ее глаза блеснула удовлетворенная искорка. — А теперь доедай это свое печенье и ложись спать. Завтра у нас рабочий день. И запомни, Галя: твоя война только началась. Но теперь ты хотя бы знаешь, за что воюешь.
Визит к нотариусу с Анной на следующий день стал для Галины Петровны актом внутреннего освобождения. Подписывая завещание, где единственным наследником указывался Кирилл, а она сохраняла право пожизненного проживания, она чувствовала не злорадство, а странное спокойствие. Она перекрыла кислород жадности. Квартира теперь была юридически защищена, и это знание придавало сил.
Но она понимала, что это лишь подготовка к бою. Основное сражение было еще впереди. И оно не заставило себя ждать.
В пятницу вечером, ровно через три дня после их первого разговора, раздался звонок. На экране телефона светилось «Игорь». Галина Петровна сделала глубокий вдох, вспоминая наставления Анны, и ответила.
— Алло, мам. Мы сегодня к тебе заедем. Обсудить всё. С Кириллом.
Голос сына звучал напряженно, без прежних попыток смягчить ситуацию. Это был ультиматум в чистом виде. Они вели с собой внука. Оружие эмоционального шантажа.
— Хорошо, — спокойно сказала Галина. — Приезжайте.
Она повесила трубку и позвонила Анне.
— Они едут. С ребенком.
— Помни план, — сказала Анна. — Спокойствие и закон. Не поддавайся на провокации. Ты на своей территории. У тебя все козыри.
Галина накрыла на стол. Поставила чайник, печенье. Все как всегда. Но на этот раз это был не жест гостеприимства, а часть обороны. Она создавала видимость нормальности, за которой собиралась стоять насмерть.
Они пришли все вместе. Кирилл, высокий, угловатый подросток, вошел первым, неловко пробормотав: «Привет, бабушка». Он выглядел усталым и смущенным. Игорь шел следом, его лицо было каменной маской. И замыкала шествие Светлана. На ней было элегантное платье, но выражение лица было жестким, решительным. Сладкая маска заботливой невестки была сброшена раз и навсегда.
Чай был налит. Минуту длилось неловкое молчание. Кирилл крутил в руках телефон, Игорь уставился в окно. Наконец, Светлана откашлялась.
— Ну что, Галина Петровна. Неделя, которую мы просили на раздумья, практически прошла.
Мы ждем вашего решения.
Она говорила на «вы», подчеркнуто официально. Галина почувствовала, как ладони стали влажными, но голос не подвел.
— Мое решение осталось прежним, Светлана. Я не собираюсь дарить вам свою квартиру и переезжать.
Игорь резко обернулся от окна. На его лице вспыхнуло раздражение.
— Мама, ну сколько можно упрямиться! Мы же все объяснили!
— Вы объяснили вашу позицию, — тихо, но четко сказала Галина. — Я ее услышала. И вы услышали мою.
— Вашу позицию? — Светлана язвительно усмехнулась. — Ваша позиция — это эгоизм! Чистейшей воды. Вы сидите здесь, в своей берлоге, и плевать хотели на то, что ваша собственная семья на грани краха! У Игоря из-за этих стрессов давление скачет, я не сплю ночами, мы ссоримся. А вы знаете, что самое страшное? — Она наклонилась вперед, и ее голос стал шепотом, полным театрального пафоса. — Вы разрушаете семью своего сына. Своими руками. Ради каких-то кирпичей.
Кирилл вздрогнул и опустил голову еще ниже. Игорь закрыл лицо руками.
Это был удар ниже пояса. Самый грязный прием. Галина почувствовала, как ее бросило в жар. Она хотела закричать, что это они разрушают семью, что они — воры и вымогатели. Но она вспомнила слова Анны. «Спокойствие и закон».
— Мой отказ не имеет цели разрушить чью-либо семью, — произнесла она, глядя не на Светлану, а на сына. — Я не несу ответственности за ваши финансовые проблемы и за ваши ссоры. Вы — взрослые люди. Решайте их сами, не перекладывая на меня.
— Сами? — взвизгнула Светлана, сбрасывая последние покровы приличия. — А кто мы тебе, чужие? Ты — мать! Ты обязана помогать! А ты ведешь себя как жадина, как скряга! Мы тебе предлагаем достойный вариант — жить с семьей, с внуком! Игорь, скажи же ей что-нибудь!
Игорь поднял голову. В его глазах стояла настоящая мука. Он был разорван между женой и матерью, и было ясно, что силы жены перевешивают.
— Мам… Пожалуйста. Я не могу больше так. Света права. Или мы решаем этот вопрос цивилизованно, или… или я не знаю, что будет с нами.
— «Цивилизованно» — это отобрать у матери жилье? — спросила Галина, и в ее голосе впервые прозвучала горечь. — Цивилизованно — шантажировать ее внуком и угрозами развода? Вы ставите мне ультиматум, Игорь. Родной сын.
— Это не ультиматум! Это необходимость! — крикнул он, вскакивая. — Ты не хочешь нас понять!
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Давление было на пределе. Галина видела, как Кирилл съежился в своем кресле, стараясь стать невидимым. И в этот момент она поняла, что должна вытащить его из этой мясорубки. Хотя бы попытаться.
Она медленно перевела взгляд с разгневанного лица сына на испуганное лицо внука.
— Хорошо, — сказала она неожиданно тихо. — Я дам вам окончательный ответ. Но сначала я хочу поговорить с Кириллом. Наедине. Без вас.
Светлана замерла с открытым ртом. Игорь нахмурился.
— При чем тут Кирилл? Он ребенок, он тут ни при чем! — попыталась возразить Светлана.
— Именно поэтому, — парировала Галина, не отводя взгляда от внука. — Кирилл, пройдем со мной на кухню на минутку? Мне нужна помощь с кофемолкой.
Это была детская, прозрачная отговорка, но она сработала как социально приемлемый повод. Кирилл, явно обрадованный возможностью сбежать, неуклюже поднялся.
— Кирилл, не вздумай ничего… — начала Светлана, но Игорь тронул ее за руку.
— Пусть пойдет, — буркнул он. — Мама, только давай без манипуляций.
Галина ничего не ответила. Она поднялась и вышла из гостиной, чувствуя на спине два пристальных, колючих взгляда. Кирилл плелся следом.
Дверь на кухню она прикрыла не до конца. Пусть слышат, что она не шепчется, но дадут им иллюзию уединения. Она взяла старую ручную кофемолку, которая уже двадцать лет как не работала, и поставила ее на стол.
— Помнишь, как ты маленький любил крутить эту ручку? — спросила она, глядя на внука.
Тот молча кивнул, уставившись на стол.
— Кирилл, — сказала она мягко, но серьезно. — Ты уже большой. Я хочу спросить у тебя, как у взрослого. Что ты сам думаешь обо всем этом? О том, что твои родители предлагают? Ты хочешь, чтобы я переехала к вам?
Подросток заерзал. Он боялся.
Боялся родителей, боялся сказать что-то не то. Но в его глазах, когда он на секунду поднял их на бабушку, она увидела не жадность, не расчет, а растерянность и боль.
— Брось, баб… — прошептал он, глядя в пол. — Это же… Это же неправильно как-то.
И в этих тихих, нерешительных словах Галина Петровна нашла ту самую, последнюю точку опоры. Тот самый луч света в кромешной тьме предательства. Она была не одинока. Ее дом был ей дорог не только ей одной.
Тихие слова внука повисли в кухонном воздухе, хрупкие и значимые, как хрустальная нить. «Неправильно как-то». Галина Петровна почувствовала, как что-то болезненно и остро сжимается у нее в груди. Это была не радость, а скорее горькое облегчение. Значит, она не сошла с ума. Значит, ее чувство справедливости не атрофировалось с годами. Его видел даже семнадцатилетний мальчик.
Она осторожно положила руку на его ссутуленную спину, ощущая под тонкой тканью худи напряжение всех мышц.
— Почему неправильно, Кирилл? — так же тихо спросила она. — Расскажи мне. Я никому не передам твои слова. Это будет наш разговор.
Он поднял на нее глаза. В них плескался настоящий ураган — вина перед родителями, злость на ситуацию, жалость к бабушке и собственная беспомощность.
— Они… они постоянно говорят об этом, — выдавил он, отводя взгляд к занавеске на окне. — Ссорятся. Папа говорит, что не может так с мамой разговаривать, что она твою квартиру как будто уже в уме обставила. А мама кричит, что он тряпка, что не может с тобой договориться.
Он говорил отрывисто, словно выплескивая то, что долго копилось.
— Они уже съездили в какой-то ЖК, смотрели двухуровневые квартиры. Мама говорит… — он замолчал, сглотнув.
— Говорит что, родной?
— Что… что «старуха долго не протянет», а квартира в центре, ликвидная. Что это их шанс «выпрыгнуть из этой ипотечной крысиной норы». Прости, баб, — он прошептал, и уши его покраснели от стыда.
Галина слушала, и каждая фраза была как удар хлыста. Но теперь эти удары не причиняли той адской боли, как раньше. Они закаляли. Превращали горечь в холодную, железную решимость. «Старуха». «Ликвидная». Так, значит, говорила о ней та, кто приносила французские торты и звенела ласковым голосом.
— А что папа? — спросила она, уже зная ответ, но нужно было услышать все до конца.
— Папа… Он вроде и не согласен, но мама его как-то давит. Говорит, что он неудачник, что все ее подруги мужьями обеспечены, а она вот должна в двушке в ипотеке ютиться, пока тут целая трехкомнатная «простаивает». Он потом ходит мрачный, на всех рычит. А мне говорит: «Ты не волнуйся, все устроим. Бабушка же добрая, она нас поймет». — Кирилл фыркнул, и в этом звуке была вся подростковая ярость против взрослого лицемерия. — Как будто это какая-то игра. В которой тебя, бабушка, просто должны убрать с поля.
Он достал из кармана телефон, поколебался секунду, потом быстро открыл мессенджер и протянул ей. На экране была открыта переписка его матери с кем-то по имени «Ленка». Галина Петровна надела очки, которые висели на цепочке на груди.
Сообщения были от двух дней назад.
Ленка: Ну что, как переговоры со свекровью?
Светлана: Тупой упертый старый хрыч. Ни в какую. Придется давить через сыночка и через чувство вины. Или врачам платить, чтоб справку о невменяемости сделали. Шутка.
Ленка: Жесть. Но квартира того стоит.
Светлана: Еще бы. После продажи ее берлоги и нашей двушки возьмем шикарную трешку у парка. А ее на дачу, в мою мамину времянку. Пусть огородик копает на воздухе. Все равно ей тут делать нечего.
Галина Петровна медленно сняла очки. Рука, державшая телефон, дрожала. Не от страха. От леденящей, всепоглощающей ярости. Такого цинизма она даже представить не могла. «Врачам платить». «Берлога». «На дачу, в времянку». Весь этот план был продуман до мелочей. Ее судьба, ее дом, ее покой — просто помеха в их архитектурном проекте под названием «красивая жизнь».
Она посмотрела на внука. Он смотрел на нее с тревогой, словно боялся, что она сейчас рухнет.
— Ты… ты не расскажешь маме, что я показал? Она меня убьет, — прошептал он.
— Не расскажу, — твердо пообещала Галина. Она взяла его за руку.
Холодную, потную. — Спасибо тебе, Кирилл. Ты очень смелый. Ты поступил правильно.
— А что будет? — спросил он, и в его голосе снова послышались детские нотки. — Они не успокоятся.
Галина Петровна выпрямила спину. Она глянула на приоткрытую дверь, за которой сидели ее сын и его жена — два заговорщика, уверенные в своей победе. Потом посмотрела на внука — единственного, кто сохранил в этом аду совесть. И поняла, что битва только началась, но расклад сил уже изменился. У нее появилось оружие. Не только юридическое. Знание.
— Что будет? — она повторила его вопрос, и в ее голосе прозвучала та самая стальная нота, которую она слышала раньше только у Анны. — Они ничего не получат. Ровным счетом ничего. Я тебе это обещаю.
Она положила телефон ему обратно в руку.
— Иди, вымой руки. И скажи им, что кофемолка совсем сломалась, не крутится. А я сейчас выйду.
Кирилл кивнул, с облегчением сунув телефон в карман, и вышел в коридор, к раковине. Галина Петровна осталась одна на кухне. Она подошла к окну, оперлась ладонями о холодный подоконник и несколько секунд просто дышала, стараясь унять дрожь в коленях. Перед глазами стояли строки из переписки. «Старый хрыч». «Берлога».
Но теперь эти слова не ранили. Они закаляли душу, как раскаленный металл, погружаемый в ледяную воду. Из мягкой, уступчивой матери и свекрови, готовой на все ради мира, она в эти минуты превращалась в другого человека. В хозяйку своей крепости. В женщину, у которой есть что защищать и есть, за что бороться.
Она сняла фартук, аккуратно сложила его на спинку стула, поправила прядь седых волос и, сделав последний глубокий вдох, направилась в гостиную, где ее ждала война. Но теперь она шла в бой, зная не только свои слабые места, но и слабые места противника. И это знание было сильнее любой истерики или шантажа.
Тот вечер закончился громким хлопком двери. После разговора с Кириллом Галина Петровна вернулась в гостиную и холодно, без колебаний, повторила свой отказ. Светлана, поняв, что слезы и обвинения больше не работают, перешла на крик. Игорь пытался ее успокоить, но выглядел при этом жалко и беспомощно. В конце концов, Светлана, бросив в сторону свекрови: «Вы еще об этом пожалеете!», выскочила в прихожую, грубо натягивая пальто. Игорь, не глядя на мать, поплелся за ней. Кирилл, промямлив «пока, бабушка», скрылся за дверью, словно стараясь раствориться.
Тишина, наступившая после их ухода, на этот раз не была гнетущей. Она была звонкой, словно воздух после грозы. Галина Петровна стояла посреди комнаты, слушая, как в ушах отдает собственный пульс. Она не плакала. Она была опустошена, но в этой пустоте зияла не дыра отчаяния, а четкая, выжженная площадка для действий.
Первым делом на следующее утро она позвонила Анне.
— Дрались? — сразу спросила та, услышав ее голос.
— Дрались. Выгнала их. Светлана кричала, что я пожалею.
— Ну, знаешь, пустые угрозы слабых людей, — фыркнула Анна. — Но расслабляться рано. Если они поняли, что наскоком не взять, могут пойти другими путями. Значит, укрепляем оборону. Я сегодня после обеда к тебе. Будем работать.
Анна пришла с папкой, блокнотом и серьезным, деловым видом.
— Итак, — начала она, устроившись за кухонным столом. — Первый рубеж обороны: физический доступ. Меняем замки в квартире. Чтобы у твоего милого сыночка не было ни единого шанса заявиться сюда с «добрыми» друзьями-грузчиками в твое отсутствие или пока ты спишь. У тебя же у него был ключ?
Галина кивнула, сжав губы. Ключ, который она дала ему когда-то с легким сердцем: «На всякий случай, сынок, если что». Теперь этот жест доверия мог обернуться против нее.
— Хорошо. Значит, сегодня же вызываем слесаря. Меняем цилиндр. Деньги не жалей, поставь хороший, бронированный. Это твоя безопасность. Второе: документы. Где у тебя свидетельство на квартиру, паспорт?
Галина принесла небольшую шкатулку с бумагами. Анна бегло просмотрела документы, убедившись, что все в порядке, что Галина Петровна — единственный собственник.
— Отлично. Теперь составляем наш главный документ — официальный письменный отказ. Чтобы не было голословно.
Она достала ноутбук и начала набирать текст, время от времени поясняя.
— Пишем: «Я, такая-то, в ответ на ваше неоднократное предложение о передаче мне в дар моей квартиры по такому-то адресу в обмен на мое переезд в ваше жилое помещение, настоящим сообщаю следующее…» Дальше — сухой пересказ фактов: мол, я в долгу перед вами не состою, доказательств долга не предоставлено, квартира является моей единственной и неприкосновенной собственностью. И главная фраза: «Настоящим уведомляю вас, что мое решение является окончательным и пересмотру не подлежит. Любые дальнейшие попытки обсуждения данного вопроса, оказание психологического давления или иные формы воздействия я буду рассматривать как посягательство на мои законные права и буду вынуждена защищать их всеми доступными средствами, включая обращение в правоохранительные органы».
— Звучит грозно, — тихо сказала Галина, читая текст через плечо подруги.
— Так и должно звучать. Это не для них. Они могут и порвать. Это для суда. Если что, у тебя будет доказательство, что ты официально их предупреждала и отказывалась. Это важно. Распечатаем два экземпляра. Один отправим им заказным письмом с уведомлением, второй останется у тебя.
Анна допечатала текст, отправила его на принтер, который стоял в углу. Монотонный шелест и жужжание наполнили кухню. Пока принтер работал, Анна повернулась к подруге.
— Теперь самое важное. Психологическая подготовка. Ты должна выучить, как молитву, не только эту бумажку. Ты должна выучить себя новую. Ту, которая не дрожит, когда на нее кричат. Ту, которую не проймешь сыновним взглядом «мама, ты меня не любишь». Ты понимаешь разницу? Они играют на поле эмоций. Ты должна уйти на поле закона и фактов. Их главное оружие — твоя любовь к сыну и чувство вины. Твое оружие — спокойствие и статья 209 Гражданского кодекса о праве собственности. Запомнила?
— Статья 209, — повторила Галина, словно запоминая пароль.
— Именно. Они говорят: «Ты должна как мать!». Ты отвечаешь: «В соответствии со статьей 209 Гражданского кодекса, я, как собственник, вправе владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению». Прямо так, сухо. Это выбьет у них почву из-под ног. Они ждут слез, истерик, чувств. Ты дашь им параграф. Это обрубает все манипуляции.
Принтер закончил печатать. Анна взяла листы, проверила, аккуратно сложила.
— Сегодня-завтра отправляем письмо. Меняем замки. А дальше — ждем. Но уже из окопа, с полным боекомплектом.
Галина Петровна смотрела на четкие строчки официального отказа. Бумага была невесомая, но в ее руках она казалась тяжелой и значимой. Это был щит. И меч. Она больше не была беззащитной старухой, которой можно диктовать условия. Она стала юридическим лицом, отстаивающим свои права.
— Я боюсь, Аня, — призналась она вдруг, глядя в окно на сумеречный двор. — Не за себя. А что они… что они сделают с Кириллом. Или что Игорь… он же слабый. Он может наломать дров, натворить что-нибудь с их подачи.
Анна вздохнула, и ее взгляд смягчился.
— Кирилл — почти взрослый. Он сам показал тебе правду. Значит, у него есть внутренний стержень. А что до Игоря… Галя, ты должна понять одну страшную вещь. Твой сын уже сделал выбор. Он выбрал сторону жены, когда пришел к тебе с этим ультиматумом. Теперь твоя задача — не спасать его. Твоя задача — спасти себя. Не дать ему, поддавшись на уговоры Светки, совершить непоправимое — украсть у тебя дом. Иногда, чтобы спасти кого-то, даже сына, нужно сначала остановить его силой. Твоя сила сейчас — в твоей непреклонности.
Это было горько. Невыносимо горько. Но это была правда. Галина кивнула, сжимая в руках лист бумаги, пока края его не смялись.
— Хорошо. Я готова.
— Нет, — поправила ее Анна, вставая. — Ты только начинаешь готовиться. Но ты на верном пути. А теперь давай наймем через приложение этого слесаря. И закажем пиццу. Война войной, а ужин по расписанию.
И Галина Петровна впервые за много дней слабо улыбнулась. Было страшно. Будет еще страшнее. Но впервые за все это время она не чувствовала себя одинокой и загнанной в угол. У нее был план. И была подруга, которая сражалась рядом.
Новый замок, туго поворачивающийся бронзовый цилиндр, стал для Галины Петровны не просто устройством, а символом. Каждый раз, поворачивая ключ, она чувствовала физическое удовлетворение: теперь этот порог могла переступить только она. Заказное письмо с официальным отказом было отправлено и, согласно уведомлению с почты, получено Игорем три дня назад. В ответ — мертвая тишина.
Эта тишина была хуже крика. Она означала, что противник перегруппировывается. Анна предупреждала: «Молчание — это не капитуляция. Это подготовка к новому штурму». И она оказалась права.
В субботу утром Галина, поливая герань на подоконнике, увидела из окна, как к подъезду подъехала знакомая машина. Из нее вышли Игорь и Светлана. На сей раз без Кирилла. Они шли медленно, не разговаривая, их лица были напряженными и сосредоточенными. Походка Светланы была решительной, как у командира перед атакой. Игорь же плелся чуть сзади, словно осужденный, которого ведут на эшафот.
Сердце Галины ушло в пятки, но руки не дрогнули. Она доставила лейку, аккуратно вытерла пальцы о фартук и, не торопясь, пошла открывать дверь. Они уже стояли на площадке.
— Мама, — коротко бросил Игорь, не встречаясь с ней глазами.
— Галина Петровна, — кивнула Светлана, и в ее кивке не было ни капли прежней слащавости.
— Проходите, — спокойно сказала Галина, отступая, чтобы пропустить их в прихожую.
Они проследовали в гостиную, но не сели, остались стоять посередине комнаты. Галина закрыла дверь в прихожую и, прислонившись спиной к косяку, ждала. Она не предлагала чай. Ритуал гостеприимства был окончательно отменен.
— Мы получили ваше письмо, — начала Светлана, вынимая из дорогой кожаной папки тот самый лист. — И мы, честно говоря, в шоке. Это что за тон? «Посягательство на права»? «Обращение в правоохранительные органы»? Вы с кем разговариваете? Мы — ваша семья!
— В письме изложены факты и мое решение, — ответила Галина, не повышая голоса. — Тон соответствует серьезности ваших требований.
— Требований? — Игорь не выдержал, его лицо исказила гримаса боли и раздражения. — Мама, мы не враги! Мы просим о помощи! А ты нам… ты нам вот эту бумажку подсовываешь, как в какую-то контору!
— Я защищаю свое законное право на жилье, Игорь, — сказала она, глядя прямо на сына. — И я просила прекратить этот разговор. Вы не прекратили. Значит, общение переходит в официальную плоскость.
— Официальную? — Светлана фальшиво рассмеялась. — Хорошо! Давайте по-официальному! Вы нам должны триста тысяч рублей! Мы хотим их назад. Немедленно. С процентами за три года.
Галина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они перешли к угрозам. Именно этого и ждала Анна.
— Доказательства долга, пожалуйста, — произнесла она ровным, как будто отрепетированным тоном. — Расписка, договор займа, выписка со счета о переводе. Без этого ваши слова — просто слова. В суде их не примут. А у меня есть свидетели, которые подтвердят, что деньги были подарком на лечение. И есть ответное заказное письмо, где я отрицаю этот долг. Так что этот путь для вас тупиковый.
Светлана побледнела. Она явно не ожидала такой юридической подкованности. Игорь смотрел на мать с изумлением, как будто видел ее впервые.
— Какие свидетели? Какое письмо? Мама, ты что, с ума сошла? Ты против семьи судиться собралась? — в его голосе зазвучало неподдельное отчаяние.
— Нет, сынок, — тихо, но отчетливо сказала Галина Петровна. — Это не я против семьи. Это вы, моя семья, объявили войну мне. Вы пришли ко мне в дом и потребовали то, что мне дороже всего. Вы поставили меня перед выбором: либо лишиться крыши над головой, либо быть виноватой в крушении вашей семьи. Это не выбор. Это пытка. И я больше в ней участвовать не намерена.
Она сделала паузу, переводя дыхание. В комнате было так тихо, что слышался гул холодильника на кухне.
— Я тебя люблю, Игорь. Но это мой дом. И если твоя любовь ко мне измеряется квадратными метрами и суммой несуществующего долга, то у нас, действительно, не о чем больше говорить.
— Не говори ей этого! — резко оборвала Светлана, хватая мужа за рукав.
— Она манипулирует тобой! Она нас просто разводит на деньги! Старая, жадная…
— Светлана, хватит, — вдруг тихо сказал Игорь, и жена от неожиданности замолчала. Он смотрел на мать, и в его глазах шла борьба. Стыд, злость, растерянность.
Галина воспользовалась моментом. Она не стала показывать распечатку из телефона Кирилла — берегла эту карту на крайний случай. Но нужно было дать им понять, что их планы ей известны.
— Я знаю, что вы уже присмотрели себе новую квартиру, — сказала она, глядя на невестку. — Знаю, что вы обсуждаете, как «ликвидную» мою «берлогу». И что вы планировали после всего этого отправить меня «на дачу, в времянку копать огород». Так что давайте не будем притворяться, что это все ради заботы о моем благополучии. Это ради вашего.
Светлана остолбенела. Ее лицо сначала побелело, затем залилось густым багровым румянцем.
— Это… это Кирилл? Он показал? Этот гаденыш, я ему…
— Не важно, кто, — холодно оборвала ее Галина. — Важно, что это правда. И эта правда делает ваши слова о семье и заботе просто циничной ложью. Вы мне не должны. А я вам — и подавно.
Игорь стоял, опустив голову, словно его били плетью. Каждое слово матери било точно в цель. Он видел, как рушится выстроенная Светланой красивая картинка, обнажая уродливую правду, которую он не хотел замечать.
Светлана, однако, оправилась от шока быстрее. Ее глаза сузились, в них вспыхнула чистая, неподдельная ненависть. Она вытащила телефон из кармана.
— Хорошо. Очень хорошо. Значит, так. Вы, Галина Петровна, ведете себя неадекватно. Вы оговариваете нас, измышляете какие-то небылицы, выказываете признаки старческого слабоумия и агрессии. Мы, как ваши ближайшие родственники, не можем этого допустить. Мы обязаны позаботиться о вашем здоровье. И сейчас же вызовем скорую психиатрическую помощь. Пусть врачи оценят ваше состояние. А уж потом мы, наверное, как законные представители, будем решать, что делать с вашим имуществом, пока вы будете на лечении.
Она уже набирала номер. Игорь схватил ее за руку.
— Света, что ты делаешь?! Остановись!
— Отстань! Ты видишь, она совсем чокнулась! Она опасна для себя и окружающих! — вырвала руку Светлана.
Галина Петровна наблюдала за этой сценой. Страх, острый и ледяной, кольнул ее под сердце. Это было то, о чем предупреждала Анна. Крайняя мера. Но она была к ней готова.
— Набирайте, — вдруг сказала она так громко, что оба вздрогнули. — Набирайте номер. Я сама с ними поговорю. И первым делом покажу им вот это.
Она медленно подошла к комоду, открыла верхний ящик и достала оттуда свежее, с синей печатью, завещание у нотариуса. И медицинскую справку от участкового терапевта, которую Анна заставила ее взять на прошлой неделе – «О признании дееспособной, без психиатрических отклонений».
— Вот мое завещание, заверенное нотариусом вчера. Вот справка о дееспособности от врача. А вот, — она повернулась к ним, — диктофон в моем кармане, который записывает наш разговор с момента вашего прихода. С угрозами, с планом вызвать психиатров незаконно, чтобы завладеть имуществом. Думаете, у бригады скорой психиатрической помощи не возникнет вопросов, когда я включу эту запись? Думаете, суд потом встанет на вашу сторону?
Она говорила негромко, но каждое слово падало, как молот. Светлана замерла с телефоном в руке. Ее палец застыл над экраном. Весь ее план, вся ее наглость разбивались о холодный, выверенный порядок действий, который выстроила перед ней эта «старая, слабая» женщина.
Игорь смотрел то на мать с бумагами в руках, то на жену с телефоном. И в его глазах, наконец, что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Он увидел не жадную старуху, а загнанную в угол, но отчаянно защищающуюся мать. И увидел свою жену, готовую на преступление, лишь бы добиться своего.
— Пошли, — сипло произнес он, хватая Светлану за локоть. — Все. Пошли немедленно.
— Но… — попыталась возразить та.
— Я сказал, пошли! — его голос прорвался хриплым криком, в котором была и ярость, и стыд, и отчаяние.
Он почти вытолкал ее в прихожую, не оглядываясь. Дверь захлопнулась.
Галина Петровна осталась стоять посреди гостиной, сжимая в одной руке завещание, а другой нащупывая в кармане хлопковой юбки маленький диктофон. Его там не было. Она не стала его покупать. Блеф сработал.
Она медленно опустилась в кресло. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу. Ее всего трясло. Но сквозь этот страх и опустошение пробивалось новое, незнакомое чувство. Не гордость. Не торжество.
Это было чувство тихой, безжалостной ясности.
Тишина, воцарившаяся после того визита, была иной. Не зловещей, не выжидательной, а плотной и завершенной, как последняя точка в тяжелой главе. Галина Петровна прожила несколько дней в состоянии странной внутренней пустоты, как солдат после боя, когда адреналин спал, и осталась только усталость до самых костей. Она ждала звонка, взрыва гнева, новых угроз. Но телефон молчал.
Через неделю пришло заказное письмо. Не от Игоря. От незнакомой юридической фирмы. Короткое, сухое уведомление о том, что «такие-то» снимают свои претензии относительно возможного долга и не намерены более обращаться по вопросу имущества «такой-то». Исключительно в целях сохранения семейных отношений. Это была их капитуляция. Официальная, на гербовой бумаге. Светлана, должно быть, нашла какого-нибудь юриста, который объяснил ей всю бесперспективность и опасность их действий. Игорь, видимо, подписал это, не глядя.
Галина положила письмо в ту же шкатулку, где лежало завещание. Ни радости, ни облегчения она не почувствовала. Только горький осадок. Ее отношения с сыном тоже, казалось, были оформлены по этой бумаге — закрыты, архивированы, сняты с обсуждения.
Прошел месяц. Осень окончательно вступила в свои права, за окном кружила мокрая листва. Жизнь Галины Петровны, однако, обрела неожиданный, новый ритм.
По настоянию Анны она записалась на курсы компьютерной грамотности для пенсионеров в местной библиотеке. Первые занятия давались тяжело, пальцы не слушались, путались в клавишах. Но постепенно она начала разбираться. Она завела себе почту, научилась звонить по видеосвязи. Анна, сидя у себя дома, теперь могла показывать ей через экран новые вязаные узоры или рецепт пирога.
Они стали часто гулять в парке. Длинные, неторопливые прогулки, во время которых говорили обо всем и ни о чем. Никогда еще их дружба не была такой важной и такой насыщенной. Анна, видя, что подруга слишком много времени проводит в одиночестве, записала ее в клуб любителей садоводства — теперь Галина раз в неделю ездила в оранжерею, ухаживала за растениями и общалась с такими же увлеченными женщинами.
Дом постепенно переставал быть «берлогой», которой его называла Светлана. Он снова становился жилищем. Только теперь это было жилище одной женщины, которая начала впервые за долгие годы жить для себя. Она переставила мебель в гостиной, освободив угол для своего нового увлечения — акварельной живописи. Краски и кисти ей подарила Анна.
Сын не звонил. Это было самое тяжелое. Каждое утро она невольно смотрела на телефон, надеясь… Но надежда таяла с каждым днем. Она знала, что Игорь находился под полным контролем Светланы. И его молчание было красноречивее любых слов. Он сделал свой выбор. И этим выбором было не просто имущество, а отречение от матери.
Но была одна ниточка, связывавшая ее с прежней жизнью. Кирилл. Он писал ей в мессенджер. Коротко, скупо, словно боясь, что родители проверят телефон.
«Привет, баб. Как ты?»
«У нас все ок. Скандалить перестали».
«Мама новую машину купила. В кредит, конечно».
«Папа молчит всегда».
Она отвечала так же сдержанно, но тепло: «Я в порядке, родной. Учусь рисовать. Как учеба?» Она не спрашивала про родителей, не жаловалась. Она просто давала ему понять, что дверь в ее мир для него всегда открыта. И что в этом мире есть место для него, независимо от всего.
Однажды, в дождливый октябрьский вечер, когда она разбирала старые фотографии, раздался звонок в дверь. Неожиданный, резкий. Сердце екнуло — старый страх никуда не делся. Она подошла к глазку.
На площадке стоял Кирилл. Один. В промокшей куртке, без зонта, с огромным рюкзаком за плечами.
Она быстро открыла.
— Кирилл! Что случилось? Заходи, быстро, ты весь мокрый!
Он вошел, скинул рюкзак в прихожей и стоял, неловко переминаясь.
— Ничего не случилось. Просто… Просто захотелось навестить. Можно я переночую? Завтра выходной.
Галина Петровна посмотрела на его испуганное, вытянувшееся лицо и все поняла. Не просто захотелось. Сбежал. От ссор, от напряжения, от этой удушающей атмосферы, которая воцарилась в его доме после провала их планов.
— Конечно, можно, — сказала она мягко. — Иди, переоденься во что-нибудь сухое, я сейчас поставлю чайник.
Он переночевал на раскладном диване в гостиной. Утром она накормила его блинами, которые он любил с детства. Они почти не говорили о важном. Смотрели старый фильм, он помог ей починить дремавший компьютер. Просто были вместе. И этого было достаточно.
Когда он уезжал, уже вечером, на пороге он обнял ее, крепко, по-взрослому.
— Спасибо, бабушка. Ты… ты молодец.
— Береги себя, — прошептала она ему в плечо. — Приходи всегда, когда захочешь. Ты здесь всегда желанный гость.
Он кивнул и ушел. А она поняла, что не все потеряно. Сын, возможно, и потерян. Но внук — нет. И в этом был смысл и опора.
Как-то раз, разбирая почту, она нашла среди рекламных проспектов и квитанций еще одно официальное письмо. От управляющей компании. Уведомление о проведении собрания собственников. Обычная рутина.
Она отнесла его к столу, чтобы положить в папку с документами на квартиру. Папка лежала рядом со шкатулкой, где хранились завещание, справка от врача и то самое письмо от юристов.
Галина Петровна присела, открыла шкатулку. Ее пальцы провели по синей корочке завещания, по гладкой бумаге справки. Она взяла уведомление из ЖЭКа, собираясь положить его туда же, но вдруг остановилась. Нет. Это — другое. Это не документы войны и обороны. Это документы повседневной, мирной жизни.
Она положила уведомление в отдельную пластиковую папку для текущих дел. А шкатулку аккуратно закрыла и задвинула в дальний угол комода. Пусть лежит там. Надеюсь, больше никогда не понадобится. Она подошла к окну. На улице было серо, моросил мелкий дождь. Но в ее квартире было светло и спокойно. На мольберте в углу стоял неоконченный акварельный этюд — осенний парк в золотых и багряных тонах. На кухне ждал заваренный чай в ее любимой синей чашке. Завтра у нее было занятие в оранжерее, а после — поход с Анной в театр, по льготным билетам. Ее дом был крепостью. Да. Но теперь это была не осажденная цитадель, а тихая, неприступная гавань, в которую она, наконец, вернулась. И ключи от нее, все до единого, лежали теперь только в ее руках. В ее спокойных, уверенных руках женщины, которая прошла через адское пламя и вышла из него не с пеплом, а с очищенным, твердым металлом души. Жизнь продолжалась. Ее жизнь.