Двадцать седьмое декабря пахло мандаринами и хвоей. В их маленькой двушке, затянутой в ипотечный корсет, царил уютный предпраздничный хаос. На полу в гостиной шестилетний Андрей собирал космическую станцию из лего, густо усыпав пол деталями. Юлианна, стоя на табуретке, пыталась прицепить на штору очередную гирлянду, которая так и норовила сползти вбок. Илья, ее муж, на кухне с важным видом пробовал на соль холодец — его единственное кулинарное обязательство в году.
Зазвонил домашний телефон. Звонок был резким, настойчивым.
— Илья, возьми, пожалуйста! — крикнула Юлианна, балансируя на табуретке.
Илья вытер руки, снял трубку.
—Алло? Мама? Что случилось? Сдаёшь? Что сдаешь? Квартиру?.. Мам, подожди, ты медленнее.
Юлианна перестала бороться с гирляндой и прислушалась. По тону Ильи стало ясно — случилось что-то, что не вписывалось в их и без того тесные планы.
— Ну конечно, мама, я понимаю… Одной тяжело, да… В центре шумно… — говорил Илья, водя пальцем по кругу на столешнице. — Как где? Ну, у нас… Конечно, приезжай, место всегда найдется.
Ледяная игла прошла по спине Юлианны. Она слезла с табуретки.
— Андрюша, солнышко, отнеси, пожалуйста, конструктор в свою комнату, — сказала она сыну.
Мальчик, почувствовав изменение в мамином голосе, без возражений начал собирать детали в коробку. Илья положил трубку, его лицо выражало смесь вины и вынужденной решительности.
— Это мама.
— Я догадалась. Что случилось?
— Мама решила сдать свою квартиру. Говорит, надоело одной. А пожить пока может у нас, я уже пригласил. Плюс прибавка к зарплате хорошая.
В тишине было слышно, как за окном проехала машина и рассыпала по асфальту ледяную крошку.
— У нас, — проговорила Юлианна, — всего две комнаты. Наша и Андрея. Ты уже предложил ей «место», даже не спросив меня?
Илья развел руками, избегая ее взгляда.
—Это ненадолго! Вот поднакопит финансовую подушку, сразу съедет. Ты же понимаешь, у нее зарплата маленькая… Как я мог ей отказать?
— Ненадолго — это насколько? До весны? До лета?
— Ну, на какой-то период… — он смягчил голос, подошел, попытался обнять ее. — Она поможет по хозяйству, с Андреем посидит. Ты отдохнешь.
Юлианна отшатнулась, посмотрела на дверь детской, за которой был нарисованный сыном синий космос на стене, самодельная полка для машинок и маленькое детское окно.
— А Андрея куда? — только и смогла выговорить она.
—Ну… придется ему немного потесниться. Переедет к нам. Он же еще маленький, ему все равно.
В этот момент из комнаты вышел Андрей с коробкой в руках.
— Пап, а куда мне переезжать? — спросил он, уловив последнюю фразу.
Юлианна закрыла глаза. Предновогодняя сказка лопнула, как мыльный пузырь.
***
Евгения Ивановна прибыла тридцать первого декабря, ровно в полдень, словно высокопоставленный чиновник с инспекцией. За ней Илья внес не чемодан, а два больших жестких кофра и коробку, аккуратно перевязанную бечевкой.
— Неси осторожно! — командовала она. Илья, вспотев, вносил коробку в прихожую. — Там мой сервиз «Ладога». Хрусталь.
Она сняла норковую шапку, встряхнула седыми, идеально уложенными волосами и окинула прихожую оценивающим взглядом. Взгляд задержался на вешалке, ломящейся от детских курток, на коврике с мультяшными машинками.
— Ну что, показывайте, где мне располагаться, — сказала она, не как гость, а как человек, вступающий в законные права владения.
Андрей робко выглянул из-за двери гостиной, Евгения Ивановна повернула голову в его сторону.
— Здравствуй, бабушка, — прошептал он.
— Здравствуй, здравствуй, — отозвалась она, уже поворачиваясь к Илье. — Так где я буду размещаться?
Юлианна, стоявшая в дверном проеме кухни, сжала руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. Она видела, как Илья, избегая ее взгляда, повел мать по короткому коридору и открыл дверь в комнату Андрея.
— Вот, мам, здесь. Комната светлая.
Евгения Ивановна переступила порог, осмотрела скромные владения внука.
— Маленькая, конечно, и игрушек… много.
В тот вечер Андрей, с заплаканными глазами, но без истерики (он был удивительно взрослым для шести лет), переносил свои самые важные сокровища — три машинки, робота, книжку про космос — в родительскую спальню. Его кровать Илья перенес в их с Юлианной спальню, чтобы освободить место для раскладушки, которую привезла Евгения Ивановна «на первое время».
— Ничего, сынок, это ненадолго, — бормотал Илья, помогая ему. — Бабушка поживет и уедет.
— А почему она не может спать на раскладушке тут, с вами? — спросил Андрей.
Илья не нашелся что ответить.
***
Новый год встречали вчетвером. Евгения Ивановна, облачившись в нарядное бордовое платье, взяла на себя роль режиссера праздника.
— Юлианна, ты почему салат так крупно режешь? Оливье должен быть мельче.
— Илья, шампанское нужно охлаждать именно до семи градусов, а не просто в холодильник сунуть и забыть.
— Андрей, не стучи ложкой по столу. Некультурно.
Она критиковала купленную Юлианной икру («слишком соленая, нашу, астраханскую, нужно брать»), но при этом положила себе две полных ложки. Бой курантов прошел под ее комментарии о том, как лучше было бы украсить балкон. Андрей заснул на диване в половине одиннадцатого.
Когда часы пробили двенадцать, и они чокнулись бокалами, Илья сказал:
— С новым годом, мама. Будь как дома.
Евгения Ивановна кивнула, пригубила шампанское и сказала, глядя на гирлянду:
— Да, дома. Только эту мишуру надо снять, она слишком яркая, глаза устают.
Юлианна выпила свое шампанское залпом. Оно было горьким.
Утром первого января, пока все спали, она вышла на кухню, чтобы сделать себе кофе. На столе, рядом с недоеденным салатом, стояла открытая банка дорогой норвежской семги, привезенная свекровью. Рядом лежал нож и одинокий кусочек черного хлеба. Юлианна подошла к холодильнику, чтобы взять молоко. На полке, где вчера была половина сырной тарелки, зияла пустота.
В дверях кухни появилась Евгения Ивановна в новом махровом халате.
— О, ты уже встала. Кофе будешь варить? Мне без молока, я свое, растительное, купила. И, Юлианна, не обессудь, я свои продукты в общий холодильник складывать не буду, чтобы не путаться. Сегодня Илья мне поможет маленький холодильничек привезти, я в комнате поставлю. У меня диета.
— Понятно, — холодно сказала Юлианна. — А общие продукты вы есть будете?
Евгения Ивановна улыбнулась тонкими губами.
— Ну, что-то возможно.
В этот момент в кухню, потирая глаза и зевая, зашел Андрей.
— Мам, а что на завтрак?
Евгения Ивановна взглянула на него, словно заметив впервые.
—Каша, наверное, — ответила она за Юлианну. — Детям положено есть по утрам кашу. Иди, умойся сначала.
Она налила себе воды из фильтра и неторопливо пошла в свою — бывшую Андрееву — комнату, мягко прикрыв за собой дверь.
Юлианна посмотрела на сына, на пустую полку в холодильнике, на закрытую дверь. В ушах гудело от вчерашнего шампанского и от бессильной ярости. Она достала телефон, нашла в списке контактов единственное имя, которое сейчас означало спасение, набрала номер.
— Алло, мам? — ее голос дрогнул, выдав все. — Да, все в порядке… Нет, не в порядке. Слушай, ты же хотела в гости собраться… Собирайся. Приезжай пожить к нам. Очень нужно. Да, бери билеты. Чем раньше, тем лучше.
***
Мария Сергеевна прибыла через три дня, пятого января, когда праздничная эйфория уже начала идти на спад. Она приехала с одной большим чемоданом на колесиках.
— Мамуля! — Юлианна, открыв дверь, едва не расплакалась от облегчения, впервые за неделю чувствуя, что за ней — тыл.
— Доченька, внучек! — Мария Сергеевна, пухлая, с теплыми лучистыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок, расцеловала обоих, не обращая внимания на тесноту прихожей. От нее пахло ванилью, духами «Дзинтарс» и дорогой.
Евгения Ивановна вышла из своей комнаты, как паук, почувствовавший колебание паутины. Она была в своем новом домашнем костюме, смотрела с холодным любопытством.
— Евгения Ивановна, это моя мама, Мария Сергеевна, — представила Юлианна, стараясь говорить ровно. — Мама, это Евгения Ивановна, свекровь.
— Очень приятно, — сказала Мария Сергеевна, протягивая руку. Улыбка ее была широкой и искренней. — Слышала много хорошего. Как раз вовремя приехала, всех сейчас всех медом и кренделями накормлю!
Она разулась, надела привезенные с собой тапочки (пушистые, с оленями) и заняла позицию на кухне. Через полчаса квартира наполнилась ароматом горячего липового меда, сладкого теста и сгущенки. Евгения Ивановна, морща нос от запаха выпечки, удалилась в свою комнату, громко щелкнув замком дверт.
За столом, заставленным теплыми кренделями со сгущенкой и шоколадом и булочками с сахарной пудрой, Мария Сергеевна разговаривала со всеми. Расспрашивала Илью о работе, восхищалась рисунками Андрея, хвалила вид из окна. Евгения Ивановна сидела, прямая как палка, откусывая крошечные кусочки булочки — она вышла только ради приличия.
— Я не ем сладкую выпечку, — сказала она, едва войдя на кухню. — Посижу с вами для компании.
— У вас тут уютно, конечно, — говорила Мария Сергеевна, — но тесновато. Илья, ты на диванчике в детской не против разместиться? А я с дочкой и внуком потеснюсь. Не С Евгенией Ивановной же мне пространство делить.
Она иронично глянула на сваху и улыбнулась одним уголком губ. Илья, ошарашенный такой прямолинейностью, только закивал:
— Конечно, Мария Сергеевна, как вам удобно…
— Вот и славно!
Так Мария Сергеевна прописалась в спальне Ильи и Юлианны. И не просто прописалась. Она разместилась. На журнальном столике появилась ее подставка для вязания с клубками мягкой пряжи. На полке — фотография маленькой Юлианны с отцом. А еще она тут же принялась «помогать».
— Евгения Ивановна, вы не против, если я сейчас суп поварю? Вы не планировали ничего готовить? — спрашивала она весело, уже ставя кастрюлю на плиту. — Наш Андрюша любит мой куриный, с вермишелькой!
— Я, вообще-то, не ем после шести, — холодно отвечала свекровь.
— А я и не вам готовить собираюсь!
Вечером, когда Илья пытался поработать с ноутбуком в гостиной, Мария Сергеевна уселась рядом и включила телевизор. Не тихо, а на такой громкости, чтобы было «хорошо слышно».
— Илюш, извини, не помешаю? — прокричала она под грохот старого советского фильма о войне. — Возраст, слух уже не тот!
Илья отнес ноутбук на кухню.
***
На следующее утро произошло первое открытое столкновение. Евгения Ивановна, выйдя на кухню со своим растительным молоком, чтобы сварить кофе, увидела, что ее французская кружка стоит в раковине, а в ней следы от чая с лимоном.
— Это чьеих рук дело? — ее голос стал тонким, как лезвие. — Кто пользовался моей посудой?
Из гостиной появилась Мария Сергеевна.
— А, это ваша? Я не знала, извините. У меня своя разбилась в дороге. Думала, общая. Красивая, кстати, кружечка.
— Она не просто красивая! Она из сервиза! Ей пользоваться нельзя, она из коллекции!
— Ну, если из коллекции, то зачем на кухню ставить? — удивилась Мария Сергеевна. — Спрячьте.
Евгения Ивановна, раздув ноздри, забрала кружку и удалилась. А Мария Сергеевна взялась за главное — за Андрея. Она устроила ему «космическую миссию» из всего, что было в доме: стулья стали ракетой, одеяло — черной дырой. Они громко хохотали, строили космодром из подушек, носились туда-сюда прямо в центре гостиной, и никакие взгляды Евгении Ивановны не могли остановить эту вакханалию.
— Мария Сергеевна, не могли бы вы потише? — не выдержала та. — У меня голова болит от этого шума.
— Ой, бедненькая! — искренне пожалела её Мария Сергеевна. — А вы таблеточку выпейте. А то детям-то как жить? Им двигаться надо. Давай, Андрюша, дальше летим на Марс! Вжух-вжух!
Юлианна наблюдала за этим, пряча улыбку. Она видела, как Илья, зажатый между фронтом матери и тещи, терял уверенность, ходил по квартире помятый и молчаливый. Две мамы вели свою войну на его территории, и он был бессилен.
***
На следующее утро на общем столе стояла огромная, только что испеченная шарлотка. Мария Сергеевна запомнила слова свахи, что у нее от одного только запаха выпечки начинается мигрень и изжога.
— Рецепт прабабки! — весело объявила Мария Сергеевна. — Илья, на, попробуй! Андрюша, тебе большой кусок!
Евгения Ивановна, войдя на кухню и вдохнув аромат, скривилась, как от зубной боли, и, не сказав ни слова, ретировалась. Весь день она провела у себя, и только вечером Илья услышал, как она громко, явно в его адрес, говорит по телефону:
— Да, живем как в коммуналке. Нет никакого уважения. Терпения моего не хватает…
Он стоял в темном коридоре, в одной комнате — мама, в другой — теща, жена и сын. И ему, хозяину этого дома, некуда было скрыться от этого гула недовольства, от этого запаха выпечки и дорогих духов, от ощущения, что стены медленно, но верно сдвигаются.
***
Февраль выдался серым и бесконечно длинным. Квартира превратилась в живой организм, пораженный хронической болезнью. Болезнью под названием «две бабушки».
Илья существовал в состоянии перманентного стресса. Работать дома стало невозможно. То Мария Сергеевна включала на полную громкость радио «Шансон» и подпевала, закапывая рассаду в горшках на подоконнике («Для зелени к столу!»). То Евгения Ивановна требовала немедленной тишины, потому что у нее «скачет давление от этих деревенских замашек». Их диалоги, если их можно было так назвать, состояли из колкостей и злых шуток.
— Некоторые думают, что если сладости печь, то уже хозяйка, — говорила Евгения Ивановна, моя свою единственную тарелку в раковине отдельно от всех.
— А некоторые думают, что если холодильник в комнате поставить, то уже королева, — немедленно отзывалась Мария Сергеевна, протирая обеденный стол.
Андрей сначала радовался вечной «игре» с бабушкой Машей, но постепенно и он стал тише, чувствуя натянутость, как туго натянутую резинку, которая вот-вот лопнет.
Юлианна наблюдала. Она видела, как Илья устал за прошедший месяц, как у него появилась привычка тереть виски, как он вздрагивал от очередного хлопнувшей двери или взрыва чьего-то смеха. Она больше не просила его поговорить с матерью. Она просто ждала.
Кульминация наступила в конце февраля, в обычный воскресный вечер. Илья пытался сосредоточиться на отчете на кухне, в гостиной Мария Сергеевна, по просьбе Андрея, устроила «цирк»: они изображали дрессированных медведей, громко топая и рыча. Из комнаты Евгении Ивановны доносился истошный голос ток-шоу, который она включила в отметку и назло. Юлианна говорила по телефону с подругой.
Что-то в нем щелкнуло, он встал, так резко, что стул с грохотом упал назад. Прошел мимо хохотавшей Марии Сергеевны с внуком на плечах, мимо закрытой двери, из-за которой лилась речь телеведущего. Юлианна сидела с телефоном на пуфике в прихожей.
Илья сел у ее ног прямо на пол, опустил голову в ладони.
— Все, — прошептал он так тихо, что было едва слышно сквозь общий гам. — Юль… Все. Я больше не могу.
Он поднял на нее лицо, в его глазах стояли настоящие усталость и отчаяние.
— Это ад. Я не могу работать. Не могу спать. Не могу думать. Я в своем доме, как на минном поле.
— А я думала, тебе нравится, когда мама помогает, — сказала Юлианна.
— Хватит, — простонал он. — Прости. Прости меня. Я был идиотом. Пусть они едут каждая к себе. Уговаривай свою маму, я уговорю свою. Умоляю.
Юлианна кивнула, в уголках ее губ дрогнуло что-то, что могло бы стать улыбкой, но превратилось в легкий, едва заметный вздох облегчения.
— Хорошо, Илья. Если ты так решил. Я поговорю.
Сборы заняли весь день, проходили они в ледяной формальности. Евгения Ивановна, получив от сына твердое «мама, тебе будет спокойнее в своей квартире», собирала свои вещи в молчаливом, оскорбленном достоинстве. Мария Сергеевна, выслушав дочь, лукаво подмигнула ей и начала сворачивать свои клубки с притворным вздохом:
— Что ж, погостила и хватит. Надоело, наверное, вам со старухой.
Они вышли из квартиры одновременно, каждая со своим чемоданом. На лестничной площадке между ними произошел короткий, колкиф диалог.
— Надеюсь, вы удовлетворены, — прошипела Евгения Ивановна, поправляя кашемировый шарф. — Устроили здесь цирк.
— Цирк был тут и до меня, дорогая, — невозмутимо парировала Мария Сергеевна, застегивая пуховую куртку. — Я просто включила свет на арене. Чтобы все было хорошо видно.
— Вы ничего не понимаете!
— Вы тоже.
Такси ждало во дворе. Две женщины, бросив последние колкие взгляды друг на друга, уселись на заднее сиденье. Через закрытое окно Юлианна видела, как они, уже в машине, что-то горячо обсуждают, жестикулируя. Машина тронулась и скрылась за углом.
Они вернулись в квартиру. Тишина обрушилась на них, густая, почти осязаемая, звонкая. Не было ни радио, ни ток-шоу, ни топота, ни язвительных комментариев.
Андрей осторожно, как по тонкому льду, прошел в свою комнату, посмотрел на свою кровать, которую Илья занес обратно, на полку, с которой исчезли чужие флаконы, и обернулся к родителям, стоявшим в дверях. Улыбнулся своей первой за два месяца настоящей, беззаботной улыбкой.
— Можно я?.. — тихо спросил он.
— Конечно, заяц, — сказала Юлианна. — Это твоя комната.
Илья глубоко вздохнул, прошелся по квартире, заглянул в пустую спальню, на чистый кухонный стол, потом подошел к Юлианне, которая стояла у окна, глядя во двор.
— Юль… — он взял ее за руку. Его ладонь была теплой. — Я не знаю даже что сказать. Извини.
Она обернулась, посмотрела ему в глаза.
—То-то же, — сказала она.
За окном медленно спускались ранние февральские сумерки. В их двушке пахло только чаем, который заварил Илья.