В квартире пахло пылью и остывшим супом. Вика стояла у раковины, глядя, как струя воды смывает в слив жирные разводы с тарелки. За спиной тикали часы — громко, назойливо, будто отсчитывая последние секунды чего-то важного. Каждый тик отдавался тяжёлой пустотой под рёбрами.
Она вытерла руки, прошла в гостиную. Максим сидел на диване, уткнувшись в светящийся экран телефона. Лицо его было напряжённым, будто он читал не новости, а секретную шифровку.
— Опять ему переводишь? — спросила Вика. Голос прозвучал ровно, почти бесстрастно, как будто она спрашивала про счет за коммуналку.
Максим вздрогнул, сделал вид, что не расслышал.
—Максим. Я сказала: опять Виктору?
—Не кричи с порога. Он просто одолжит. На неделю. Проект его наконец-то…
—На неделю, — повторила она механически. — Как тогда, в ноябре? Или как в феврале? Или как позавчера?
Она села в кресло напротив. В комнате было душно, но её знобило. На столе лежала папка с бумагами — выписки из клиники, сметы, распечатанные переводы медицинских терминов. Поверх всего — фотография её матери, сделанная в больничном саду. Улыбка на снимке была уставшей, но светлой.
— Максим, на карте «Копилка» должно быть триста семьдесят тысяч. Я заходила сегодня в приложение. Там ноль.
Он наконец оторвался от телефона.В его глазах мелькнуло то самое знакомое выражение — виноватое, уклончивое, детское.
—Витька в отчаянном положении, ты не понимаешь. Если он не закроет этот долг сейчас, ему…
—Какое мне дело до его долгов? — её голос дал трещину, будто лёд, едва выдержавший тяжесть. — Я спрашиваю про триста семьдесят тысяч. Моих. Наших. Маминых.
—Не твоих! Наших! — он вдруг вспыхнул, вскочил. — Я их тоже зарабатывал! И я имею право помочь родному брату, когда он на мели!
—На мели? — Вика медленно поднялась. В глазах у неё стояла такая ледяная ярость, что Максим отступил на шаг. — Он на мели? У него новый iPhone! Он в прошлые выходные в клуб с какой-то Маринкой летал! А моя мать лежит в больнице и ждёт операции, на которую мы пять лет копили! И эти деньги… эти деньги теперь у него? На какой проект? На какой долг?
Она подошла к столу, схватила папку с бумагами.
—Вот смотри! Заключение. «Опухоль требует срочного вмешательства». Слышишь? СРОЧНОГО. А это — смета. Видишь цифры? Ты хоть раз за последний месяц спросил, как её самочувствие? Нет. Ты решал проблемы своего брата-бездельника.
— Он не бездельник! У него просто не везёт! — крикнул Максим, но в его крике уже не было уверенности, только отчаяние загнанного в угол зверя.
—Мне плевать, везёт ему или нет, — прошептала Вика. В голове гудело. Она чётко видела перед собой цифру на экране онлайн-банка: 0,00. И лицо матери на больничной подушке. — Ты возьмёшь телефон. Позвонишь ему. Сейчас же. И скажешь, что деньги должны быть на счёте завтра к вечеру. Все до копейки.
—Это невозможно! Ты с ума сошла? Такие суммы за день не возвращают!
—Тогда пусть продаёт свой телефон. Пусть забирает свою Маринку и идёт с ней в ломбард. Мне всё равно. У тебя есть два дня.
Она увидела, как он сжимает кулаки, как по его лицу ползёт тень какого-то жалкого, беспомощного упрямства.
—И что ты сделаешь? Пойдёшь в полицию? — усмехнулся он, пытаясь взять верх. — Обвинишь меня в краже? Мы оба владельцы счёта.
—Нет, — тихо сказала Вика. Она подошла к нему так близко, что видела, как дрогнула его нижняя губа. — Я пойду и напишу заявление на твоего Виктора. По статье 159 Уголовного кодекса. Мошенничество. А тебя я выпишу из этой квартиры. Ипотека ещё не закрыта, но мой отец был поручителем, и суд встанет на мою сторону. Или ты вернёшь деньги на счёт до понедельника, или завтра же везешь свои вещи к своей мамочке. Пусть она содержит своих мальчиков — и того, и другого.
Она повернулась и вышла в спальню, тихо закрыв дверь. Не стала её запирать. Просто закрыла.
За дверью несколько минут стояла абсолютная тишина. Потом послышались тяжёлые шаги, скрип дивана, сдавленный, похожий на стон звук. Потом — щелчок зажигалки.
Вика села на кровать. Дрожь, которую она сдерживала всем телом, наконец вырвалась наружу. Она затряслась мелкой, частой дрожью. Слёз не было. Была только пустота, огромная и чёрная, как тот ноль на банковском счету. Она смотрела в тёмное окно, где отражалась бледная женщина с синяками под глазами. Женщина, которая только что поставила на кон всё: брак, дом, остатки какого-то душевного покоя.
В гостиной хлопнула входная дверь.
Она не вышла посмотреть. Она знала, что он не ушёл далеко. Скорее всего, сидит в машине на парковке, курит и снова лихорадочно пишет сообщения брату. Или матери.
Пусть пишет.
Предел был достигнут. Последняя черта пересечена. Впереди были только два дня. И страшная, холодная решимость идти до конца.
На улице, под окном, завёлся и тут же заглох двигатель. Потом снова тишина. Тиканье часов в гостиной слилось с ритмом её собственного сердца, отсчитывая время до понедельника.
Машина была его единственным убежищем. Пахло сигаретным дымом, старыми крошками и тоской. Максим откинул сиденье и смотрел в потолок, где отсветы уличного фонаря рисовали размытые пятна. Телефон лежал на пассажирском сиденье, то загораясь новыми сообщениями от Вики, то замолкая.
Он не читал. Он знал, что там. Одно и то же. Вопрос, который превратился в один сплошной ультиматум.
В кармане ждал ключ от квартиры матери. Старый, потертый ключ от «хрущёвки» в районе, куда он, казалось, сбегал всю жизнь: сначала от двоек в дневнике, потом от неудач на работе, теперь — от взгляда жены.
Он завёл машину и поехал, не включая музыку. Тишина в салоне была оглушительной.
Квартира матери встретила его запахом, который не менялся десятилетиями: тушёная картошка, лавандовый порошок и сладковатый, приторный аромат дешёвых церковных свечей. В прихожей всё так же висела та же коричневая куртка отца, будто он вот-вот вернётся с работы, хотя прошло уже двенадцать лет.
— Максюша? Это ты?
Голос из кухни— тревожный, пронзительный, сразу нацеленный на жалость.
Галина Петровна появилась в дверном проёме, вытирая руки об фартук с выцветшими ромашками. Её лицо, обычно круглое и довольное, сейчас было искусно подправлено маской заботы и беспокойства.
—Сынок, что случилось? Так поздно. Ты поел?
—Мам, всё нормально. Просто заехал.
—Не «просто» не бывает, — она тут же взяла его за локоть, повела на кухню, как в детстве. — Садись. Чай налью. С лимоном. У тебя вид потерянный.
Она не спрашивала, почему он один. Не спрашивала про Вику. Она уже всё знала. Максим понял это по тому, как быстро на столе появились его любимые персиковые пирожные из углового магазина. Они лежали в запасе. Для такого случая.
Он сел, чувствуя, как с плеч спадает груз ответственности. Здесь он был не муж, не добытчик, не созаёмщик по ипотеке. Здесь он был просто Максюшей, которому всегда нальют слишком сладкого чаю и пожалеют.
— Рассказывай, — мягко приказала мать, садясь напротив. Её глаза, маленькие и острые, изучали его, выискивая слабину.
—Да ничего особенного. Поработал тяжело. С Викой… небольшие размолвки.
—Размолвки, — повторила она, кивая с мудрым видом. — Это у всех бывает. Главное — чтоб семья не пострадала. Семья — это святое.
Он промолчал, глотая горячий чай. Ожог языка был болезненным и чётким, отвлекая от другого жжения — внутри.
—Мам, ты… Витька не звонил?
—Звонил, конечно, — её голос сразу потеплел, засветился материнской гордостью. — Беда у него, конечно. Но он не падает духом! Молодец. Опять проект новый затеял, перспективный. Только вот стартовый капитал нужен. Совсем чуть-чуть.
Максим почувствовал, как у него заныла переносица. Он поставил чашку.
—Мам. Эти деньги… которые я ему дал. Это были не мои деньги.
—Какая разница, чьи? — Галина Петровна махнула рукой, будто отгоняла назойливую муху. — Вы же с Викой одна семья. Что твоё, то её, что её… в общем, тоже общее. А Виктор — он кровь от крови. Он не пропадёт, он отдаст. Он же клялся.
Те же слова. Буква в букву. Словно они с женой говорили с ним на разных языках, а мать и брат — на одном, родном и понятном.
—Он клялся и в прошлый раз. И в позапрошлый. А эти деньги… мам, они были на операцию Людмиле Степановне. У неё опухоль.
На лице Галины Петровны на секунду дрогнула лишь тень легкого раздражения, будто он заговорил о плохой погоде.
—Ну, вот видишь. Значит, так тому и быть. Значит, судьба у свекрови твоей такая. А у Вити — другая. Он парень талантливый, ему просто нужно помочь встать на крыло. А она… она уже пожила. И болезнь, я слышала, очень серьёзная. Может, и операция не поможет.
Он посмотрел на неё, не веря своим ушам. Но в её глазах не было ни злобы, ни цинизма. Была искренняя, непоколебимая уверенность в правильности этого чудовищного уравнения: будущее её сына важнее жизни чужой старухи.
— Мама, — его голос сорвался. — Вика сказала… что если я не верну деньги до понедельника, она подаст заявление на Витьку. В полицию. И меня… выгонит.
Глаза Галины Петровны сузились до щелочек.В них вспыхнул холодный, стальной огонёк.
—Что? — прошипела она. — Выгнать? Моего сына? Из его же квартиры? Да кто она такая? Ипотека, я знаю, ещё не выплачена! Ты там прописан!
—Но поручитель — её отец. И суд…
—Суд! — она ударила ладонью по столу, зазвенела посуда. — Ты ей сразу должен был рот заткнуть! Ты мужчина! Глава семьи! А она тобой, как тряпкой, вертит! Деньги нашла, куда вложить — больной старухе! А своя кровь пусть по миру идёт?
Она встала, забегала по кухне, её фартук развевался.
—Нет, это она всё спланировала! Она тебя из семьи выживает! Чужая кровь, она всегда так. Сначала деньги на свою мамашу соберёт, а потом и тебя выкинет. И квартиру себе заберёт. А мы с Витей нам улице останемся?
Максим опустил голову в ладони. Её слова, дикие и несправедливые, почему-то находили в нём слабый, глухой отклик. Да, Вика была жёсткой. Да, она поставила ультиматум. А мать… мать просто защищала семью.
—Что же мне делать? — пробормотал он в ладони, уже не зная, к кому обращается.
Галина Петровна сразу подошла,обняла его за плечи. Запах лаванды и картошки стал удушающим.
—Успокойся, сынок. Мы всё уладим. Ты же не один. У тебя есть я. И Витя. Мы — твоя настоящая семья. Она тебе не указ.
—Но деньги…
—Деньги мы найдём, — сказала она, и в её голосе зазвучали деловые, почти победные нотки. — Я уже думала. Вам с ней надо на время разъехаться, остыть. Пусть она поживёт у своей больной мамаши. А ты и Витя переедете к нам. А вашу квартиру… мы сдадим. На полгода. В том районе хорошие деньги берут. Вот и покроем долг Витьки, и тебе на карман останется. А там глядишь, и Вика опомнится, попросится назад. На наших условиях.
Максим оторвал лицо от ладоней. Он смотрел на мать, на её сияющее уверенностью лицо, и ему стало физически плохо. Её план был идеален. Идеально уродлив. Он видел в нём не спасение, а капитуляцию. Бегство. Предательство по отношению к Вике, к их общему дому, к тем годам, что они строили свою, отдельную от всех жизнь.
Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке усталой души, этот план казался таким простым. Не нужно биться головой о стену. Не нужно выбирать. Нужно просто отдать бразды правления матери. И она всё решит. Как всегда.
— Подумай, сынок, — ласково прошептала она, гладя его по голове. — А я пока постелю тебе на диване. Отдохни. Утро вечера мудренее.
Он остался сидеть за кухонным столом, слушая, как за стеной шуршат простыни, как звякает посуда в раковине. На экране телефона, лежавшего рядом, снова вспыхнуло уведомление.
Он медленно потянулся к нему, включил. Это было сообщение не от Вики.
От Виктора.
«Братан, спс огромное, ты меня выручил, прям спас! Не подведи, всё будет ок. Целую. Витёк».
Максим выключил экран. Он поднял голову и увидел своё отражение в тёмном кухонном окне. В отражении сидел не мужчина, а мальчик. Запуганный, растерянный мамин сынок.
А за окном, в чёрной глубине ночи, горели окна его собственного дома. Там, на девятом этаже, в одной из квадратных светящихся точек, его ждала жена. Ждала его решения.
Он закрыл глаза. И в тишине материнской кухни это решение начало медленно, неотвратимо созревать. Созревать в пользу той простой, удушающей правды, которая пахла лавандой и тушёной картошкой.
Утро пришло серое и влажное, зацепившееся за стекло мелкими каплями дождя. Вика не спала. Она пролежала всю ночь на краю кровати, одетая, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде. Ей казалось, она слышала скрип лифта, шаги на площадке — но это было лишь эхо её собственного беспокойства.
Квартира, обычно наполненная утренней суетой — скрипом двери душа, шипением кофемашины, — молчала. Эта тишина была густой и вязкой, как сироп. Она встала, прошлась по комнатам. На диване лежала скомканная футболка Максима. На кухонном столе — его недопитая вчера чашка с чайным пакетиком, плавающим, как дохлая медуза. Он не вернулся.
Она механически начала убирать. Слила старый чай, поставила чашку в посудомойку, сложила футболку. Каждое движение было чётким, резким, будто она стирала следы вторжения. Потом подошла к столу, где лежала папка. Смета. Цифры. Фотография. Она провела пальцем по краю снимка. «Держись, мама, — прошептала она. — Я всё решу».
Телефон подал сонный звук. Вика вздрогнула, сердце ёкнуло. Не Максим. Сообщение от подруги, юриста Ольги: «Вик, привет. Ты вчера писала про долг. Если нужна помощь с составлением бумаг — я сегодня в офисе до трёх. Заходи».
Она посмотрела на сообщение, потом на часы. Было половина десятого. Она начала печатать ответ: «Спасибо, Оль, возможно, зайду позже…» Не дописала. Стерела. Написала снова, уже твёрже: «Приду. К двум. Спасибо». Нужно было действовать. Ждать больше не было сил.
Она собралась принять душ, когда в тишине раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. В замке повернулся ключ.
Щелчок был громким, небрежным. Дверь распахнулась, впустив в прихожую поток сырого уличного воздуха и два голоса.
— Ну, я же говорила, никого нет! Работает она, наверное. Заходи, Витенька, не стой на пороге.
Галина Петровна вошла первой,как в собственный дом. На ней был длинный плащ и тапочки в крупную клетку, которые она, не глядя, сменила на домашние тапочки Вики, стоявшие на полке. За ней, ссутулившись и ухмыляясь, вплыл Виктор. В руках он держал увесистый пакет из супермаркета.
Вика застыла в дверном проёме между прихожей и гостиной. Руки её похолодели.
—Что вы здесь делаете? — спросила она. Голос прозвучал тише, чем она хотела.
—А, Вика, дома! — Галина Петровна сделала удивлённое лицо, но в её глазах светилось торжество. — Мы думали, ты на работе. Зашли проведать. Максим переживает. Мы с ним вчера говорили.
—Я не спрашивала, о чём вы говорили. Я спросила, что вы делаете в моей квартире.
—В нашей, — мягко поправила её Галина Петровна, уже направляясь на кухню. — Квартире моего сына. А значит, и моей. Витя, неси пакет, разгрузим.
Они прошли мимо неё, как мимо мебели. Виктор бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд.
—Привет, Викуля. — И проследовал за матерью.
Вика, словно во сне, пошла за ними. На кухне разворачивалось нечто сюрреалистичное. Галина Петровна уже наполняла чайник, доставала из шкафа чашки — не простые, а праздничный сервиз, подаренный Викиной тётей. Виктор выкладывал на стол из пакета банки с солёными огурцами, варенье, булку хлеба и палку копчёной колбасы.
—Что вы делаете? — повторила Вика, и в её голосе уже зазвенела металлическая нотка.
—Мириться пришли, — заявила Галина Петровна, ставя чайник на плиту. — Что за безобразие? Семья на семью идёт. Мой сын ночь в машине ночевал! Это ты его выгнала?
—Он ушёл сам. И я не выгоняла. Я поставила условие. Которое он знает.
—Условие, — фыркнула свекровь. — Ты ему не начальник. Витя, извинись перед невесткой, как мы договаривались.
Виктор, разломивший уже булку хлеба, поднял на Вику глаза. В них не было ни капли раскаяния. Была усталая покорность ритуалу.
—Ну, извини, Вика. Честно, не хотел тебя подводить. Деньги вот-вот будут. Проект мой, он… ну, в общем, скоро всё будет.
Он говорил это, жуя хлеб. Вика смотрела на его расслабленную позу, на банку с огурцами, стоявшую прямо на полированной столешнице без подставки, на мокрый след от чайника. Внутри у неё что-то оборвалось. Не гнев. Не ярость. Холодное, кристально ячное понимание. Эти люди не слышат её. Они живут в своей вселенной, где их правила — единственно верные.
—Ваши извинения мне не нужны, — сказала она ровно. — Мне нужны деньги. И чтобы вы оба немедленно ушли из моего дома.
—Опять «моего», «моего»! — Галина Петровна резко развернулась к ней, ложка в её руке блеснула. — Да очнись ты! Пока вы в браке, тут всё общее! А в браке надо уметь договариваться, а не ультиматумы ставить. Мы пришли с миром. Предлагаем разумный вариант.
—Я не заинтересована в ваших вариантах.
—А вот послушаешь! — Голос свекрови зазвенел, как натянутая струна. — Максим с Витей сегодня переезжают ко мне. Помоему, хорошая разрядка обстановки. А эту квартиру мы сдадим. Месяца на три-четыре. Сейчас хорошие цены. Вот и твои деньги вернутся, и даже, глядишь, лишнее останется. А ты съезди к своей матери, поухаживай за ней. Тебе же этого хочется?
Вика слушала, и мир вокруг будто накренился. Они не просто пришли поговорить. Они пришли объявить ей приговор. Распорядиться её жизнью, её домом. С молчаливого согласия Максима.
—Вы с ума сошли, — прошептала она. — Вы действительно думаете, что я позволю вам сдать мою квартиру? Что я куда-то съеду?
—А кто тебя спрашивать будет? — спокойно, уже как о деле решённом, сказала Галина Петровна, разливая чай. — Документы-то на руках у Максима. Он и договор заключит. Ты же сама его выгнала, если что. Теперь мы принимаем решение за него. За семью.
Виктор протянул руку, чтобы взять чашку, и задел локтем папку с документами. Она соскользнула на пол, листы рассыпались по кафелю. Фотография матери скользнула и легла лицом вниз, в небольшую лужу от пролитого чая.
Это был последний щелчок. Последняя капля, переполнившая чашу холодной ярости.
Вика медленно, как в замедленной съёмке, наклонилась. Подняла мокрую фотографию, аккуратно вытерла её край собственной блузкой. Потом подняла голову и посмотрела на Галину Петровну. Взгляд её был абсолютно пустым, гладким, как поверхность льда.
—Выйдите, — сказала она очень тихо.
—Что?
—Выйдите из моей квартиры. Сейчас. И заберите эту свою… еду.
—Да как ты разговариваешь! Я тебе не чужая какая! Я тебе свекровь! Я здесь хозяйка, сколько захочу!
—Вы — гость, который переступил порог без приглашения, — голос Вики набирал силу, но оставался ледяным. — И сейчас вы либо уходите по-хорошему, либо я вызываю полицию и пишу заявление о самоуправстве и нарушении права на неприкосновенность жилища. Статья 139 Уголовного кодекса, если вам интересно. И банки эти, — она мотнула головой в сторону стола, — будут вещественными доказательствами вашего незаконного проникновения.
Наступила тишина. Даже Виктор перестал жевать. Галина Петровна побледнела, её щёки затряслись.
—Ты… ты угрожаешь мне? Собственной свекрови?
—Я информирую вас о последствиях. У вас есть три минуты, чтобы собраться.
Лицо Галины Петровны исказилось от бешенства. Она швырнула ложку в раковину.
—Хорошо! Хорошо! Назвалась груздем — полезай в кузов! Видишь, Витя, как она с нами? Мы с миром, а она… полицию! Ладно! Уйдём. Но это ты всё подписываешь, невестка. Это ты рушишь семью. И Максим тебе этого никогда не простит. Ни-ког-да.
Она грубо надела свои тапочки, а домашние тапочки Вики пнула в сторону. Виктор, кряхтя, начал сгребать продукты обратно в пакет, но бросил банку с огурцами.
—Оставьте, — сказала Вика. — Заберите всё.
Они вышли. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стекла в серванте.
Вика осталась стоять посреди кухни. В тишине вернулся запах — теперь это была гремучая смесь лавандового порошка, копчёной колбасы и её собственного страха. Она посмотрела на закрытую дверь, на оставленную банку, на мокрое пятно на полу. Её руки начали дрожать. Медленно, очень медленно, она подошла к двери, повернула задвижку, щёлкнула замком изнутри.
Звук был тихий, но окончательный.
Она отгородилась от них. Но вместе с дверью она будто захлопнула и последнюю возможность договориться. Теперь путь был только один — вперёд. К юристу. К заявлению. К войне, которую она так не хотела начинать.
На часах было без четверти один. До встречи с Ольгой оставался час. Она подняла с пола рассыпанные листы сметы. Цифры поплыли перед глазами. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях.
«Хозяйка, сколько захочу», — эхом прозвучало в ушах.
Нет. Больше — нет.
Дождь за окном такси был мелким и нудным, словно сама погода оплакивала рушащийся мир. Вика прижалась лбом к холодному стеклу, сжимая в руках папку. Мокрая фотография матери, аккуратно промокнутая салфеткой, лежала у неё во внутреннем кармане, над самым сердцем — тяжёлое, мокрое пятно печали.
Слова свекрови звенели в ушах навязчивым, ядовитым эхом: «Хозяйка, сколько захочу… Документы у Максима… Квартиру сдадим…» Каждое слово было гвоздём, вбитым в крышку гроба их обычной жизни. Она закрыла глаза. Перед ними встало лицо Максима — не то, какое было вчера, злое и беспомощное, а то, каким она видела его пять лет назад, когда они подписывали ипотеку. Он тогда так гордо обнял её за плечи и сказал: «Наше первое общее дело, Викуля. Наша крепость». Крепость. Теперь её штурмовали свои же.
Телефон вздрогнул в руке, заставив её вздрогнуть. Незнакомый номер с кодом города, где была больница. Лёд пробежал по спине.
—Алло?
—Виктория Сергеевна? Говорит палатная медсестра отделения онкологии, Полякова. Я по вашей маме, Людмиле Степановне.
—Что с ней? — голос у Вики сорвался, стало трудно дышать.
—Успокойтесь, с ней всё в порядке. Но врач просил передать — состояние стабильное, но время, к сожалению, не ждёт. Если вопрос с финансированием операции… — медсестра сделала паузу, деликатную и в то же время безжалостную. — Чем раньше, тем лучше для прогноза. Они хотят назначить дату на конец следующей недели. Нужно будет внести предоплату.
Слова повисли в воздухе такси, смешавшись со стуком дворников. Конец следующей недели. Пять дней. Пять дней до точки невозврата.
—Я… Я всё решу. Скажите маме, чтобы держалась. Я всё решу.
—Хорошо. Ждём вашего звонка.
Связь прервалась. Вика опустила телефон. Горло сжал тугой ком. Пять дней. Неделя, которую дала Максиму, вдруг превратилась в пять суток. Пять суток, чтобы выбрать между мужем и матерью. Она сглотнула горькую слюну и посмотрела в окно. Город плыл мимо, размытый и безразличный.
Офис Ольги находился в старом деловом центре, пахло пылью, кофе и бумагой. Подруга встретила её не улыбкой, а серьёзным, сосредоточенным взглядом профессионала.
—Вика, проходи. Рассказывай всё с самого начала. Без эмоций, только факты, суммы, даты.
Они сидели в маленьком кабинете за столом, заваленным папками. Вика говорила ровно, сухо, как отчитывалась на работе: о долгах Виктора, о пропавших деньгах, о ночном визите, об ультиматуме. Ольга слушала, изредка делая пометки на жёлтом блокноте. Её лицо ничего не выражало.
—И последнее, — Вика положила ладонь на грудь, где лежала фотография. — Сегодня утром звонок из больницы. Операция, вероятно, через пять дней. Предоплату надо вносить сейчас.
Ольга отложила ручку, откинулась в кресле. Её взгляд стал тяжёлым, оценивающим.
—Юридически ситуация гадкая, но не безнадёжная. Деньги с общего счёта сняты с согласия второго владельца, то есть Максима. Состав преступления в его действиях, увы, отсутствует. Грубая финансовая недальновидность — не статья.
—А Виктор? — спросила Вика, и в её голосе прозвучала хриплая надежда.
—А вот Виктор — другое дело. Если у тебя есть подтверждения, что это был заём, а не подарок — расписки, переписка, свидетельские показания о том, что он обещал вернуть, — это основание для иска о взыскании долга. И, возможно, для заявления о мошенничестве, если он изначально не собирался возвращать. Но это надо доказать. Есть что-то?
—СМС… Он писал Максиму «спасибо, выручил, всё будет ок». Это считается?
—Считается, но слабовато. Нужно больше. Попробуй вывести его на разговор, запиши телефонный разговор, где он прямо признает долг и называет сумму. Но осторожно — без провокаций. А теперь о главном. Ты сказала, они угрожали сдать твою квартиру?
—Да. Свекровь сказала, что документы у Максима и он это сделает.
Ольга взяла со стелажа толстый синий том — Жилищный кодекс.
—Слушай внимательно. Квартира в ипотеке. Вы оба — созаёмщики. И оба зарегистрированы в ней. Пока Максим прописан там, он имеет полное право пользоваться жильем. И более того — сдать его, теоретически, может. Но только с согласия всех проживающих и, что критично, банка. Без разрешения банка-залогодержателя любые сделки с квартирой — огромный риск для него. Но чтобы это остановить, тебе нужно действовать на опережение.
—Как?
—Есть два пути. Первый — быстрый и жёсткий. Если его родственники снова придут без приглашения, отказываются уходить, ты сразу вызываешь полицию. Не по номеру 102, а по номеру своего местного отдела участковых. Говоришь: «В моей квартире находятся лица, которые не проживают здесь, проникли против моей воли и отказываются уйти, нарушая моё право на неприкосновенность жилища». Это уже статья. Их увезут, составят протокол. Это — твой козырь на будущее.
—А второй путь?
—Второй — стратегический. И самый болезненный. Ты можешь через суд потребовать вселить тебя одну в квартиру и выписать Максима. Основание — его действия создают невозможные условия для совместного проживания, угрожают твоему имуществу и психическому здоровью. История с деньгами на операцию твоей матери, угрозы сдать жильё над твоей головой, давление родни — серьёзные аргументы. Но, Вика, — Ольга посмотрела на неё прямо, — это точка невозврата. Это война не на жизнь, а на смерть. Развод, раздел, суды на годы. Ты готова?
Тишина в кабинете стала густой и звонкой. Вика смотрела на обложку Жилищного кодекса, на ровные строчки пометок Ольги. Внутри неё всё кричало от несправедливости. Почему она, жертва, должна проходить через все эти круги ада? Почему она должна быть готова к войне?
—У меня нет выбора, Оль. У меня есть пять дней. И мама, у которой больше нет времени.
—Тогда начинай действовать по первому сценарию. Защищай территорию. А я тем временем начну готовить иск о взыскании долга с Виктора. Как только он получит повестку в суд, твоя свекровь может резко пересмотреть свои аппетиты. Деньги на операцию будем выбивать через приставов.
Вика кивнула. В голове выстраивался чёткий, холодный план. Не было больше страха, только ледяная решимость.
—Хорошо. Я всё сделаю.
—И ещё, — Ольга протянула ей визитку. — Мой знакомый, очень хороший психиатр. Если будет совсем невмоготу, давление, истерики — сходи, зафиксируй состояние. Это будет ещё одним доказательством в суде, если дойдёт.
Вика взяла визитку. Бумага казалась невероятно тяжёлой.
Она вышла из офиса. Дождь почти прекратился, небо было свинцовым. Она достала телефон. В уведомлениях — ни одного сообщения от Максима. Тишина. Та самая, что красноречивее любых слов.
Она нашла его номер в списке избранных. Нажала вызов. Сердце колотилось где-то в горле.
Гудки. Один, два, три…
—Алло. — Голос Максима звучал приглушённо, устало.
—Ты где? — спросила она без предисловий.
—В машине. Еду… по делам.
—К тебе приходила твоя мама. С Виктором.
Пауза.Слышно было только шум двигателя на том конце провода.
—Я знаю. Они говорили.
—И что, Максим? — её голос задрожал, предательски, несмотря на всю решимость. — Ты и правда собираешься сдать нашу квартиру? Выгнать меня, чтобы твой брат рассчитался с долгами?
—Я ничего не собираюсь! — в его голосе прорвалось раздражение. — Мама просто предлагала вариант! А ты сразу — война, полиция, статьи! Ты с ума сошла вообще!
—Вариант? — она засмеялась, и этот смех прозвучал дико и горько. — Вариант оставить мою мать без операции? Вариант выставить меня из дома? Это твой вариант семьи?
—А что мне делать, Вика? — он кричал теперь, его голос заглушал шум дороги. — Разорваться? Ты требуешь невозможного! Деньги у Витьки, у меня их нет! А мама давит! Что я могу?
—Ты мог выбрать меня, — прошептала она. И тут же поправилась, заставив голос стать твёрдым, как сталь. — Но ты уже выбрал. Я всё поняла. Больше не звоню.
Она нажала на красную трубку раньше, чем он что-то успел ответить. Рука тряслась. Она сделала глубокий вдох, потом ещё один. Пять дней. Теперь она знала, на что способна. И знала, что — способна.
Она открыла мессенджер. Написала короткое сообщение Виктору. Каждое слово было взвешено, как на аптекарских весах.
«Виктор. Максим в отчаянии. Ему надо как-то отчитываться передо мной. Давай всё оформим по-взрослому. Напиши расписку, что должен 370 тысяч. Скан пришли. И скажи срок, когда вернёшь. Иначе мой следующий шаг — не к Максиму, а к участковому. Для галочки. Чтобы меня отстали».
Она отправила. Приманка была брошена. Оставалось ждать, клюнет ли на неё эта хищная, самоуверенная рыба.
А потом она повернулась и пошла прочь от офиса, к ближайшему магазину электроники. Ей нужен был новый, хороший диктофон. И крепкие дверные цепи.
Война была объявлена. И теперь она готовила свои укрепления.
Магазин электроники встретил Вику мерцанием экранов и бессмысленно-весёлой музыкой. Она быстро нашла нужный отдел и, не раздумывая, взяла компактный диктофон с хорошей чувствительностью и функцией активации от голоса. Потом — отдел товаров для дома. Там она выбрала самую массивную дверную цепь, какую смогла найти, стальную, с толстыми звеньями, и набор дополнительных ригелей для замка. Коробки были тяжёлыми, но их вес в руках давал странное, почти примитивное ощущение безопасности.
По пути домой она заехала в цветочный киоск. Купила горшок с жёстким, колючим кактусом. Не знала почему. Просто захотелось чего-то, что умеет выживать в пустыне, запасая воду внутри, и защищается иголками. Это казалось уместным.
В квартире её ждала гнетущая, застывшая тишина вчерашнего скандала. Воздух всё ещё хранил сладковатый шлейф свекровного одеколона. Вика поставила кактус на подоконник в гостиной, прямо напротив двери — страж в миниатюре. Затем, отбросив сомнения, взяла в руки дрель.
Звук сверления оглушительно грохотал в тишине, рассыпая мелкую пыль. Каждый визг бура, вгрызающегося в косяк, был актом воли. Она вкручивала шурупы, натягивала цепь. Механизм щёлкнул, замкнувшись. Она толкнула дверь — цепь натянулась, оставив щель в несколько сантиметров. Достаточно, чтобы видеть, кто пришёл, но недостаточно, чтобы войти без спроса. Это был не просто засов. Это была физическая черта, проведённая в пространстве.
Пока она возилась с ригелями, на телефоне пришло уведомление. Сообщение от Виктора. Короткое, нагловатое: «Расписку? Серьёзно? Ну ладно, если тебе для галочки. Деньги будут через месяц, не раньше. Кинь свой имейл, пришлю чё накарябал».
Он клюнул. Глупая, самоуверенная рыба. Вика почувствовала прилив холодной, почти бесчеловечной радости. Она отправила ему адрес электронной почты, не написав больше ни слова. Через десять минут в ящике лежало размытое фото листка в клетку, где корявым почерком было написано: «Я, Виктор Павлович Глухов, обязуюсь вернуть денежные средства в размере 370 000 (трёхсот семидесяти тысяч) рублей своей невестке Виктории Сергеевной Глуховой до 15 числа следующего месяца. Подпись: В. Глухов». Даже в этом он сэкономил на словах «занимаю» или «должен», использовав нейтральное «обязуюсь вернуть». Но и этого было достаточно для начала.
Она переслала файл Ольге с короткой пометкой: «Получила. Это годится?» Ответ пришёл почти мгновенно: «Сгодится для начала. Жди повестки».
Дело было сделано. Первая юридическая зацепка. Вика отложила телефон, закончила возиться с замком и села на стул в прихожей, смотря на свою работу. Ладони были в пыли и мелких царапинах. Внезапно накатила дикая усталость. Она положила голову на колени, закрыла глаза. В тишине собственного, теперь укреплённого жилища ей впервые за двое суток захотелось плакать. Но слёз не было. Внутри была только выжженная пустыня, и только одинокий кактус стоял на её горизонте.
Её спас от забытья резкий, пронзительный звонок домофона. Вика вздрогнула, подняла голову. На табло светилось незнакомое лицо — мужское, пожилое, с суровыми, насупленными бровями. Рядом, теснясь в кадр, — лицо Галины Петровны, искажённое негодованием.
Сердце упало куда-то в пятки. Отец Максима. Николай Иванович. Человек немногословный и властный, которого обычно вызывали в самых крайних случаях, как тяжёлую артиллерию. Вика видела его раза четыре за все годы замужества. Он молча кивал за столом и смотрел на всех поверх очков, оценивающе. Его появление означало, что ситуация перешла в новую, гораздо более опасную фазу.
Она подошла к панели, взяла трубку. Рука не дрожала.
—Да?
—Виктория, это Николай Иванович. Откройте дверь. Надо поговорить, — его голос был низким, ровным, без эмоций. Голосом отдавали приказы.
—Сейчас не самое удобное время.
—Время найдём. Открывайте. Мы с женой.
—Я не могу вас впустить, — сказала Вика, глядя на стальную цепь. — У меня дела.
—Виктория, — голос зазвенел сталью. — Не делайте из себя дуру. Вы выгнали моего сына из его дома. Обзываете мою жену преступницей. Мы пришли как семья, чтобы решить вопрос без скандалов. Последний раз вежливо прошу — откройте дверь.
Она глубоко вдохнула, вспомнив слова Ольги. «Защищай территорию». Она нажала кнопку разблокировки подъездной двери.
—Поднимайтесь.
Она не стала отпирать свою. Вместо этого она поставила на тумбочку в прихожей диктофон, проверила, работает ли он, и щёлкнула кнопкой записи. Затем подошла к двери, застегнула цепь и приоткрыла её на ширину ладони.
Через минуту на лестничной площадке послышались тяжёлые шаги. Они подошли к двери. Николай Иванович в своём вечном сером плаще, Галина Петровна — в том же пальто, что и утром, лицо у неё было заплаканным и торжествующим одновременно.
— Почему дверь на цепи? — сразу рявкнул Николай Иванович, увидев щель.
—Потому что я не жду гостей. Говорите, что хотели.
—Вы будете разговаривать с нами нормально, не из щели! — повысил он голос. — Откройте дверь!
—Нет.
—Вика, ну что за безобразие! — встряла Галина Петровна, пытаясь просунуть палец в щель. — Мы же не чужие! Мы переживаем! Ты Николая Ивановича до чего довела, он с работы ушёл!
—Я никого никуда не звала. И просила вас больше не приходить.
—Это мой дом! — не выдержала Галина Петровна. — Моего сына! И я имею право знать, что тут происходит! Ты одну ночь без мужа провела и уже замки меняешь! Ты что, любовника завела?
—Галина, хватит, — сухо остановил её муж, не сводя глаз с Вики. — Виктория. Объясните мне, взрослому человеку, что происходит. Сын мне говорит, что вы грозитесь полицией, требуете деньги, которых нет. Жена говорит, что вы её оскорбили и выгнали. Что за цирк?
Он говорил спокойно, но в каждом слове была непоколебимая уверенность в том, что он — судья, миротворец и власть.
—То, что происходит, — сказала Вика, глядя ему прямо в глаза через цепь, — это то, что ваш сын, с вашего молчаливого согласия или без, украл у нас с ним деньги, отложенные на операцию моей умирающей матери. И передал их вашему второму сыну, который эти деньги про… потратил. А теперь вы все втроём, вместо того чтобы их срочно искать, приезжаете ко мне и угрожаете сдать мою квартиру над моей же головой. Вот и весь цирк. Мне нечего добавить.
—Никто ничего не крал! — закричала Галина Петровна. — Это общие деньги! Максим имел право!
—Молчи, — отрезал Николай Иванович. Он смотрел на Вику, его лицо стало каменным. — Вы считаете нас ворами, Виктория?
—Я считаю, что вы защищаете одного сына-вора за счёт жизни матери другого человека. И пытаетесь запугать меня. И да, угрожать выселением и распродажей моего имущества — это тоже статья. 119 УК. Угроза причинения тяжкого вреда. Я всё записываю.
Она тихо положила руку на тумбочку, чтобы они видели диктофон. Лицо Николая Ивановича исказилось. Он сделал шаг вперёд, и Вика инстинктивно отпрянула, но дверь, держимая цепью, лишь глухо стукнула о косяк.
—Вы… вы обнаглели окончательно, — прошипел он. — Вы в моей семью раздор вносите. Вы сына от матери отрываете. Вы теперь ещё и на диктофон записываете? Ну хорошо. Хорошо. Раз так. Скажу вам тогда я, как глава семьи. Денег у Виктора нет. И не будет. Считайте, что вы их подарили на развитие его бизнеса. А если вы посмеете подать в суд или в полицию, мы сделаем так, что вам мало не покажется. У Максима будут все основания подать на развод с разделом имущества в свою пользу. У вас, я слышал, ипотека ещё не выплачена? Будет очень интересно, кому достанется эта квартира, когда суд узнает, что вы страдаете паранойей, меняете замки и не пускаете законного мужа в дом. Кто из вас выглядит неадекватно, как думаете?
Он говорил тихо, мерно, вбивая каждое слово, как гвоздь. Это была не истерика, а холодный, расчётливый шантаж. И он был в тысячу раз страшнее криков Галины Петровны.
—Вы закончили? — спросила Вика. Её собственный голос показался ей чужим.
—Нет. Вы передайте Максиму, что его отец ждёт его сегодня вечером. Чтобы привёз документы на квартиру. Для изучения. А вы, Виктория, подумайте, нужна ли вам война с семьёй мужа. Она не стоит трёхсот тысяч. Поверьте мне.
Он развернулся и, не попрощавшись, пошёл к лифту. Галина Петровна бросила на Вику взгляд, полный ненависти и странного удовлетворения, и поплелась за мужем.
Вика закрыла дверь. Повернула ключ, задвинула все ригели. Спина её была мокрой от холодного пота. Она подошла к диктофону, остановила запись. Её руки тряслись так, что она с трудом удержала маленький прибор. Она отыскала в памяти номер Ольги и набрала его.
— Оль, — сказала она, когда та ответила. — Они только что были. Отец. Записал всё. Они угрожают… Они угрожают забрать квартиру, выставив меня сумасшедшей.
—Спокойно, — голос Ольги был резок и собран. — Пересылай запись мне. Сейчас же. Это больше, чем мы могли надеяться. Угрозы, шантаж, давление. Это уже не гражданский, а уголовный оттенок. Это меняет дело. Ты держись. Не открывай никому. Я начинаю готовить бумаги не только на Виктора, но и заявление на них обоих. О угрозах. Твоя крепость, Вик, теперь и юридическая тоже.
Вика кивнула, будто подруга могла её видеть. Она отправила запись. Потом подошла к окну, отодвинула штору. Внизу, на парковке, у чёрной иномарки Николая Ивановича стояли трое: он, жена и Максим. Максим что-то горячо доказывал отцу, размахивая руками. Отек стоял, скрестив руки на груди, непоколебимый, как скала. Потом он что-то резко сказал, и Максим опустил голову. Он посмотрел вверх, на их этаж, но окна были отражающими, и Вика знала, что он её не видит. Он просто постоял так с минуту, потом сел на сиденье отцовской машины. Машина тронулась и растворилась в серых потоках уличного движения.
Вика опустила штору. Крепость была окружена. Но её стены держались. И гарнизон в лице одной-единственной защитницы был готов сражаться до конца. Война из холодной стала горячей. И обратного пути больше не было.
Тишина после их ухода была особого рода. Она не успокаивала, а звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой миг. Вика стояла у окна, пока чёрная машина не скрылась из виду, затем медленно обошла всю квартиру. Её взгляд скользнул по укреплённой двери, по кактусу на подоконнике, по диктофону на тумбе. Эти предметы были больше, чем просто вещи. Это были символы осады. И она — гарнизон, сократившийся до одного человека.
Вечер тянулся мучительно медленно. Она попыталась работать удалённо, но цифры в отчётах расплывались перед глазами, превращаясь в знакомые 370 000. Она пыталась читать, но слова не складывались в смысл. Даже тиканье часов, которое раньше раздражало, теперь казалось подозрительно тихим, будто и они затаились в ожидании новой атаки.
Около десяти вечера в дверь постучали. Не звонок, не грубый нажим на кнопку домофона — именно стук. Три коротких, неуверенных удара. Вика замерла у прихожей. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Максим. Один. Он выглядел потерянным, его плечи были ссутулены, в руках он мял кепку.
Она не открыла. Не отстегнула цепь.
—Что тебе? — спросила она через дверь. Голос прозвучал глухо.
—Вика, открой. Пожалуйста. Поговорить надо.
—Всё уже сказано.
—Я один. Честно. Никого нет. Я… Я просто хочу забрать кое-какие вещи. И поговорить. — Он постучал ещё раз, уже почти умоляюще. — Вик, ну открой хоть на цепочке. Я не буду ломиться.
Она заколебалась. Ольга предупреждала: «Не впускай никого, даже его. Любая провокация сейчас опасна». Но это был он. Не чужой. Человек, с которым она делила жизнь десять лет. В её груди к холодной решимости примешалась щемящая, предательская жалость. Она медленно отстегнула цепь, но оставила дверь прикрытой, оставив щель в несколько сантиметров, как и для его родителей.
Он увидел её, и в его глазах мелькнуло что-то вроде боли. Он выглядел измотанным.
—Спасибо, — пробормотал он.
—Говори, что хотел. И забирай, что нужно. Быстро.
Он потёр переносицу, видимо, собираясь с мыслями.
—Я… я видел, как ты с родителями разговаривала. Вернее, слышал потом от отца. Он в бешенстве.
—Я знаю. Он и со мной успел поделиться планами, как выставить меня сумасшедшей и забрать квартиру. Очень конструктивно.
—Он не это имел в виду! Он просто… он хочет, чтобы всё утряслось. — Максим сделал шаг вперёд, дверь на цепи преградила ему путь. — Вика, послушай. Я нашёл выход. Не тот, что мама предлагает. Я договорился с прорабом на работе. Он даст мне подряд на черновую отделку объекта. Срочный. Я буду работать ночами, выходные. За месяц я… ну, может, не все, но большую часть денег смогу собрать. Просто нужно время! Недели три. Попроси маму свою отсрочить операцию!
Он смотрел на неё с такой наивной, детской надеждой, будто только что изобрёл вечный двигатель. И этот взгляд окончательно добил в ней последние остатки иллюзий.
—Отсрочить операцию, — повторила она без интонации. — Максим, ты слышишь себя? Ты предлагаешь мне попросить мою мать, у которой в груди растёт опухоль, подождать ещё месяц, пока ты отработаешь долг своего брата? Это и есть твой выход?
—А что мне делать? Рубль на рубль не могу наколдовать! Я из кожи вон лезу!
—Выйти из кожи вон ты должен был, прежде чем отдавать наши последние деньги! — её голос сорвался, но она тут же взяла себя в руки, понизив тон до ледяного шёпота. — Ты сейчас не ищешь выход. Ты ищешь отсрочку. Для себя и для своего Виктора. А платить за эту отсрочку должна моя мать. Нет. Ответа «нет» ты, кажется, не понимаешь. Буду говорить на языке, который тебе ближе. Расписку от твоего брата я уже получила. Запись с угрозами твоего отца — тоже. Следующий визит твоих родственников без моего приглашения закончится не разговором через цепь, а звонком моему участковому. И я не буду просить его «разобраться». Я буду требовать составить протокол. По статье 19.1 КоАП. Самоуправство. А потом пойдём дальше.
—Ты с ума сошла… участкового… на отца? — он смотрел на неё с неподдельным ужасом.
—На всех, кто попытается переступить порог моего дома. Включая тебя, если придёшь не за вещами, а с уговорами. Теперь ты меня понял?
Он молчал, его лицо стало серым, безжизненным. Он вдруг выглядел очень старым.
—Значит, так? Всё? Война до полного уничтожения?
—Войну начала не я. Я лишь приняла бой. Тебе нужно что-то взять? У тебя пять минут.
Он кивнул, не глядя на неё. Она пропустила его внутрь, но не закрыла дверь, оставшись стоять в проёме. Он, сгорбившись, прошёл в спальню. Через минуту вышел с маленьким спортивным рюкзаком, набитым чем-то бесформенным.
—Всё? — спросила она.
—Всё, — ответил он. Он постоял ещё мгновение, глядя в пол. — Я… я перееду к родителям на время. Ты права. Я должен деньги найти. Сам.
—Удачи, — сказала она, и это прозвучало не как пожелание, а как констатация факта.
Он вышел на площадку. Она тут же закрыла дверь. Щёлкнул замок, задвинулась цепь. Она прислушалась. Он не уходил. Слышно было его тяжёлое дыхание за дверью. Потом тихий, сдавленный звук — будто рыданье, заглушённое ладонью. Потом шаги, удаляющиеся к лифту.
Она прислонилась спиной к холодной поверхности двери и медленно сползла на пол. Только сейчас, в полной темноте прихожей, вдали от его глаз, позволила себе задрожать. Но слёз по-прежнему не было. Внутри была лишь пустота, холодная и бездонная, как космос.
На следующий день началась настоящая партизанская война.
В восемь утра зазвонил домофон. На экране — лицо Галины Петровны, расплывчатое от дешёвой камеры.
—Вика, открой! Я тебе гостинцев принесла! От соседки по даче, варенья!
Вика молча сняла трубку и положила её обратно.Звонки повторялись каждые полчаса. В десять — «Вика, ты дома? У меня к тебе важный разговор!». В одиннадцать — «Ну сколько можно дуться? Мы семья!». Вика просто отключала звук на панели.
Около полудня пришло СМС от неизвестного номера: «Виктория, вы зря игнорируете мою жену. Общение необходимо. Н. Глухов». Она сохранила номер и удалила сообщение.
Потом отключили интернет. Провайдер прислал автоматическое оповещение: «Услуга приостановлена по заявлению абонента». Абонентом был Максим. Он всё ещё был указан в договоре. Это была мелкая, но ощутимая диверсия. Вика без эмоций включила мобильный интернет. Стоило дороже, но это была цена за связь с внешним миром, с Ольгой.
Вечером, когда она пыталась сосредоточиться на чтении, в дверь снова постучали. Не в звонок, а именно в дверь. Настойчиво, но без агрессии. В глазок она увидела незнакомую женщину в форменной жилетке с логотипом почты.
—Виктория Сергеевна Глухова? Вам заказное письмо. Распишитесь.
Через щель, оставленную цепью, почтальон протянула ей квитанцию и конверт. Вика машинально расписалась. Конверт был простой, без обратного адреса. Внутри лежал один листок. Распечатка. Сверху крупно: «СПРАВКА». Ниже мелким шрифтом: «Для предъявления в судебные инстанции». И текст: «Настоящим подтверждается, что гр-ка Глухова В.С. неоднократно обращалась к участковому врачу-психиатру поликлиники №... с жалобами на тревожность, бессонницу, подозрительность к родственникам. Рекомендовано наблюдение». Внизу — поддельная, кривая печать и нечитаемая подпись.
Это было настолько грубо, топорно и глупо, что у Вики вырвался короткий, нервный смешок. Они даже не потрудились сделать качественную подделку. Это была не настоящая угроза, а сигнал: «Мы можем создать тебе проблемы. Мы пытаемся». Запугать бумажкой, которую любой эксперт разнесёт в пух и прах. Она сфотографировала «справку» и отправила Ольге с комментарием: «Доставка на дом. Грубая работа».
Ольгин ответ пришёл мгновенно: «Идеально. Это давление на свидетеля. Приобщим к делу. Держись. Завтра я подаю первый иск к Виктору. Пусть получают повестку».
Ночь прошла тревожно. Ей мерещились шаги на площадке, шорохи у двери. Она вставала, подходила к глазку — никого. Паранойя, которую они пытались ей приписать фальшивой справкой, понемногу становилась реальностью. Она не спала, ворочаясь под одеялом, и каждый скрип дома заставлял её вздрагивать.
Утром, когда серая мгла за окном ещё не рассеялась, она приняла решение. Больше ждать нельзя. Она нашла в интернете телефон своего участкового уполномоченного, капитана Семёнова. Набрала номер. Ответил мужской, сонный голос.
—Да, кто это?
—Здравствуйте. Меня зовут Виктория Глухова, я проживаю по адресу… Мне нужна ваша помощь. Ко мне в квартиру самовольно проникают посторонние лица, угрожают, пытаются оказать психологическое давление. У меня есть аудиозаписи угроз. Я опасаюсь за свою безопасность.
—Посторонние лица… это кто? Муж? Родственники? — в голосе участкового появилась профессиональная, усталая настороженность.
—Свекровь и свёкор. Муж сейчас не проживает со мной.
—А, семейный конфликт, — голос сразу стал разочарованно-ровным. — Вы знаете, мы, конечно, можем приехать, поговорить. Но если они не ломают дверь, не причиняют физического вреда… Это гражданско-правовые отношения. Вам лучше в суд обратиться с иском о нечинении препятствий в пользовании жильём.
—Они угрожали мне физической расправой и распространением ложных сведений о моём психическом здоровье! У меня это записано! — в голосе Вики прозвучала дрожь, которую она не смогла сдержать.
—Угрожали словесно? При свидетелях? Ну… это может быть мелкое хулиганство или оскорбление. Но для этого нужно, чтобы они при вас эти слова повторили, желательно при нас. Вы вызовите нас, когда они придут. А до тех пор… советую не провоцировать. И дверь хорошенько закрывайте. Всего доброго.
Он вежливо, но твёрдо положил трубку. Вика опустила телефон. Предсказуемо. Полиция не любила лезть в семейные дрязги, пока не пахнет настоящим насилием или кровью. Её слова об угрозах были для участкового лишь эмоциональной гиперболой в обычной сваре.
Она почувствовала приступ бессильной ярости. Система, которая должна была защищать, отворачивалась, предлагая ей «не провоцировать». А что она делала всё это время, как не пыталась НЕ провоцировать? Она лишь защищалась.
В этот момент её телефон зазвонил снова. Неизвестный номер, но с кодом города, где была больница. Всё внутри похолодело. Она поднесла трубку к уху.
—Алло?
—Виктория Сергеевна? Это снова Полякова, из отделения. — Голос медсестры звучал иначе — мягче, с непрофессиональным сочувствием. — Я звоню… неофициально. Просто как человек. Врачи сегодня утром провели консилиум по вашей маме. Состояние… не ухудшается, но и не улучшается. Окно для оптимального проведения операции очень узкое. Если в течение двух-трёх дней предоплата не будет внесена… её могут перевести в разряд плановых, в общую очередь. А это… Вы понимаете.
Вика закрыла глаза. Два-три дня. Неделя, данная Максиму, пятидневный срок после звонка — всё сжалось до размеров крошечного, немыслимо жестокого временного окна.
—Я понимаю, — выдавила она. — Спасибо, что предупредили.
—Держитесь, — тихо сказала медсестра и положила трубку.
Вика опустила руку с телефоном. Она посмотрела на укреплённую дверь, на диктофон, на кактус. Все её укрепления, вся её холодная война — это была оборона. Оборона проигрышной позиции. Время работало против неё. Против её матери.
Она подошла к столу, взяла расписку Виктора. Корявые буквы, туманное обещание. Потом открыла на телефоне запись угроз Николая Ивановича. Холодный, уверенный голос: «…сделаем так, что вам мало не покажется…».
Оборона кончилась. Пришло время для отчаянной, рискованной атаки. Нужно было бить в самое больное место. И она вдруг поняла, где оно. Не в Викторе, не в свекрови. Даже не в Максиме. Оно было в том самом фамильном спокойствии и вседозволенности, в уверенности, что они — семья, крепость, которую не взять.
Она открыла чат с Ольгой и начала печатать быстро, почти не думая, пока не остыла решимость: «Оль. Меняй тактику. Подаём не только иск к Виктору. Готовь заявление в полицию по факту мошенничества. И… запрос в финансовый отдел, пусть наложат арест на его счета, если они есть. И на имущество. Автомобиль, например. Не ждём повестки. Бьём сразу и жёстко. И дай мне телефон того психиатра. Я еду к нему прямо сейчас. Фиксировать всё».
Она отправила сообщение и посмотрела в окно. На улице светало. Серый, безликий рассвет над городом-крепостью, где в одной из тысяч квартир одна женщина готовилась к последнему и самому опасному бою. Не за квартиру. Не даже за деньги. За время.
Кабинет врача-психиатра находился не в мрачной районной поликлинике, а в светлом частном центре. Воздух пахло не карболкой, а кофе и древесиной. Вика сидела в уютном кресле напротив доктора Артёма Сергеевича, мужчины лет сорока пяти со спокойными, внимательными глазами. На столе между ними лежал диктофон — на этот раз её, включённый с её же разрешения.
— Итак, Виктория, — начал врач, его голос был тихим, неспешным, как будто специально созданным, чтобы гасить панику. — Вы рассказали мне предысторию. Теперь опишите, пожалуйста, ваше состояние за последние трое суток. Не интерпретируя события, а просто факты: сон, аппетит, физические ощущения.
Вика глубоко вдохнула. Говорить об этом постороннему было невыносимо трудно.
—Я почти не сплю. Засыпаю утром, на час-два. Просыпаюсь от любого звука. Аппетита нет, ем потому, что надо. Но потом… потом может быть тошнота. Вчера дрожали руки так, что не могла удержать чашку. Сегодня утром, когда звонили из больницы… у меня было ощущение, что комната сжимается, а пол уходит из-под ног. Нехватка воздуха.
—Вы фиксировали у себя мысли о причинении вреда себе или кому-либо из ваших… оппонентов?
—Нет, — твёрдо сказала Вика. — Только мысли о том, как остановить это. Как защититься. Как спасти маму. Иногда… иногда хочется, чтобы они все просто исчезли. Но не навредить. Скорее, самому исчезнуть.
—Вы чувствуете, что за вами следят, что против вас существует заговор, выходящий за рамки описанной семейной ситуации?
—Нет заговора, — она горько усмехнулась. — Есть семья, которая считает себя вправе распоряжаться мной и моей жизнью. Они даже «справку» принесли, что я нездорова. Поддельную. Вот она. — Вика протянула доктору распечатку.
Артём Сергеевич внимательно изучил листок, его лицо оставалось непроницаемым.
—Хорошо. А как вы оцениваете свою способность принимать решения сейчас? Способны ли вы, на ваш взгляд, адекватно руководить своими действиями, понимать их последствия?
—Слишком хорошо понимаю, — ответила Вика, и её голос впервые за день дрогнул. — Каждое моё действие ведёт к войне. Но бездействие ведёт к гибели. Я выбираю войну. И да, я отдаю себе в этом отчёт. Я не хочу этого, но другого выхода не вижу.
Доктор кивнул, сделал несколько пометок в электронной карте.
—Виктория, на основании вашего рассказа и моих наблюдений, у вас наблюдается острая ситуационная реакция на стресс, осложнённая тревожным расстройством и признаками начинающегося истощения нервной системы. Это абсолютно нормальная, хотя и тяжёлая, реакция психики на ненормальные обстоятельства. Ни о каком хроническом психическом заболевании, которое могло бы ставить под сомнение вашу дееспособность, речи не идёт. Более того, попытка предоставить подобную «справку» — это, на мой взгляд, элемент психологического насилия. Я оформлю для вас подробное заключение. Оно будет описывать ваше текущее состояние как реакцию на внешнее травмирующее воздействие, фиксировать симптомы стресса и указывать на их явную ситуационную природу. Это поможет, если вопрос о вашей адекватности будет подниматься где-либо официально.
Облегчение, хлынувшее на Вику, было таким сильным, что её на секунду закружилась голова. Она не сумасшедшая. Её страхи и тремор имеют название и причину. И есть официальный документ, который это подтвердит.
—Спасибо, — прошептала она.
—Не за что. Моя работа, — врач улыбнулся слабой, профессиональной улыбкой. — И ещё совет, не как врача, а как человека. Найдите опору. Друга, подругу, родственника, с которым можно говорить. Нельзя держать всё в себе. И постарайтесь хоть немного спать. Я выпишу вам лёгкие безрецептурные седативные капли, они помогут снять остроту тревоги перед сном.
Он распечатал заключение, поставил синюю печать центра и свою подпись. Документ был солидным, официальным. Вика положила его в папку рядом с распиской и распечаткой фальшивки. Теперь у неё была не только атака, но и щит.
Следующая остановка — отделение полиции. Ольга предупредила: «Иди не в дежурную часть, а прямо в отделение экономической безопасности и противодействия коррупции. У них больше компетенции по мошенничеству. И не проси — требуй принятия заявления».
Приёмная в ОЭБПК была менее людной, чем в дежурке. Вика, держа папку как щит, подошла к сержанту за стеклом.
—Мне необходимо подать заявление о мошенничестве. Причинение материального ущерба в крупном размере.
—Паспорт, — сержант, не глядя на неё, протянул руку. Изучив документ, он лениво потянулся к бланку. — Излагайте суть. Кратко.
Вика положила папку на стойку и открыла её.
—Мошенничество совершил гражданин Глухов Виктор Павлович. Он, пользуясь доверием моего мужа, своего брата, получил от него денежные средства в размере трёхсот семидесяти тысяч рублей. Деньги были похищены с нашего общего семейного счёта под предлогом возврата в кратчайшие сроки для бизнес-проекта. Возврат не последовал, проект оказался фикцией, а сам Виктор Павлович отказывается возвращать деньги, угрожает мне и моей семье. У меня имеется его расписка, аудиозаписи угроз со стороны его родственников, которые являются соучастниками по факту давления, а также заключение врача-психиатра о моём состоянии вследствие их действий. Я прошу возбудить уголовное дело по статье 159 УК РФ.
Она говорила чётко, без дрожи в голосе, как отчитывалась на работе. Сержант перестал писать, поднял на неё глаза. Его взгляд стал внимательнее.
—Расписка есть?
—Да. Вот. — Вика подала копию.
—Угрозы записаны?
—Да. Аудиофайл на моём телефоне. Текстовую расшифровку я подготовила. Вот. С указанием лиц и времени.
—И заключение врача… — он пробежал глазами бумагу от Артёма Сергеевича. — Так. Понятно. Подождите.
Он взял папку и скрылся за дверью с табличкой «Начальник отделения». Вика стояла, пытаясь дышать ровно. Через десять долгих минут он вернулся с капитанскими погонами на плече. Капитан был немолодым, с усталым, умным лицом.
—Глухова? Проходите.
В кабинете было тихо. Капитан示意 ей сесть, сам сел за стол, изучая документы.
—Ситуация неприятная. Семейная, что усложняет дело. Расписка… слабоватое доказательство. «Обязуюсь вернуть» — это не прямое признание долга. Но в совокупности с аудиозаписью, где есть угрозы от родственников о невозврате… уже интереснее. Особенно если на записи они прямо связывают угрозы с этой суммой. У вас там есть?
—Есть. Свёкор говорит: «Денег нет. И не будет. Считайте, что подарили. А если в суд пойдёте…»
—Достаточно, — капитан поднял руку. — Я понял. Вызывали ли вы участкового по факту угроз?
—Вызывала. Он сказал, что это семейный конфликт и чтобы я вызывала полицию, когда они придут.
—Типично, — капитан вздохнул. — Хорошо. Заявление я приму. Мы проведём проверку. Опросим вашего… Виктора Павловича. Запросим выписки по счетам, если они есть. Но имейте в виду: если он заявит, что это был безвозмездный подарок от брата, а брат это подтвердит, состав преступления может отпасть. Ваш муж готов дать показания против брата?
Это был главный вопрос. Вика опустила глаза.
—Не знаю. Сейчас нет.
—Это осложняет дело. Но не закрывает. Давление на вас, попытка предоставить фальшивую справку — это уже самостоятельные эпизоды. Проверим. Заявление пишите. Подробно.
Он протянул ей чистый бланк. Вика стала писать, выводя каждую букву. Она излагала всё: даты, суммы, имена, номера телефонов, суть угроз. Два листа плотного текста. Она подписала и поставила дату. Капитан взял заявление, поставил входящий номер.
—Проверка может занять до десяти суток. О результатах вас уведомим. Постарайтесь избегать контактов с этими людьми. И… берегите себя. Выглядите истощённой.
— Спасибо, — сказала Вика, и это «спасибо» было искренним. Система, которая утром отвернулась от неё в лице участкового, теперь, через другую дверь, начала медленно, со скрипом, но поворачиваться к ней лицом.
Вечером, когда она пыталась заставить себя съесть хоть ложку супа, в телефон позвонил Максим. Она посмотрела на экран. Сердце, которое, казалось, уже ничего не чувствовало, ёкнуло. Она взяла трубку.
—Да.
—Вика… — его голос был сломанным, пустым. — Что ты наделала?
—Я защищаюсь. И делаю то, что должна была сделать неделю назад.
—В милицию… ты подала заявление? На Витьку?
—Да.
—Отец только что узнал. Ему позвонили из какого-то отдела… Он… он не кричал. Он молчал. Потом сказал мне: «Твоя жена объявила нашей семье войну. Значит, ты теперь или с нами, или с ней. Выбирай». Вика, они… они меня с работы твоей достанут. Отец знакомых имеет. Они квартиру эту в итоге заберут! Остановись!
—Нет, Максим, — сказала она тихо. — Остановись ты. Ты можешь сейчас всё изменить. Приди и дай показания. Скажи, что деньги ты передавал Виктору как заём, по его просьбе, с условием возврата. Скажи правду.
—Я не могу! Это же брат! Родная кровь!
—А я для тебя кто была? — её голос сорвался на шёпот. — Любимая жена? Партнёр? Или просто приложение к твоей жизни, которое должно молча терпеть, пока ты решаешь проблемы «родной крови»? Выбирай, Максим. Но помни — я больше не прошу. Я действую.
Она положила трубку. Через минуту телефон затрясся от звонков. Сначала с номера Николая Ивановича, потом с номера Галины Петровны, потом снова с неизвестного. Она отключила звук.
Внезапно в дверь постучали. Не в звонок. Ритмично, жёстко, с применением силы. И голос Николая Ивановича, прорывающийся сквозь толстую сталь:
—Глухова! Откройте! Полиция! По вашему вызову!
Ложь была настолько наглой, что у Вики перехватило дыхание. Она подбежала к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял он один. Никакой полиции. Его лицо, искажённое яростью, было крупно и чётко видно.
—Открывай, сука! — рявкнул он, ударив кулаком по полотну. Дверь дрогнула, но замки и цепь держали. — Ты думала, напугала нас своей бумажкой? Я тебя так по этим судам прокатаю, что ты забудешь, как тебя звать! Открывай, пока по-хорошему прошу!
Вика отступила от двери. Её руки сами потянулись к телефону. Она нашла в истории вызовов номер участкового Семёнова. Набрала. На этот раз говорила чётко, отчеканивая слова:
—Капитан Семёнов? Это Виктория Глухова. По адресу… Ко мне ломится в дверь мужчина, представившийся полицией. Это мой свёкор, Николай Глухов. Он угрожает мне, бьёт в дверь. Я в квартире одна. Я опасаюсь за свою жизнь. Прошу вас срочно приехать.
На той стороне линии на секунду воцарилась тишина, затем послышался вздох.
—Ждите. Выезжаем.
Она подошла к двери. Николай Иванович не уходил. Он что-то яростно говорил в свой телефон, видимо, Галине Петровне: «…Да она не открывает! Сука законченная! Я ей…».
—Николай Иванович! — крикнула Вика через дверь. — Я вызвала участкового. И записываю всё на диктофон. Ваши угрозы, ваш ложный вызов. Это приобщат к моему заявлению в ОЭБПК.
За дверью наступила тишина.Затем она услышала его тяжёлое, свистящее дыхание.
—Дура… — прошипел он так тихо, что она еле разобрала. — Конченная дура. Самую большую ошибку в жизни совершаешь.
Послышались шаги, удаляющиеся к лифту.
Вика прислонилась к стене. Колени подкашивались. Через пятнадцать минут раздался звонок в домофон. На экране — два человека в полицейской форме. Капитан Семёнов и его напарник. Она впустила их.
Участковый, увидев стальную цепь и её бледное лицо, покачал головой.
—Ну что, доигрались? Где тот, кто ломился?
—Ушёл. Минут десять назад. Но я записала его голос. И его угрозы.
—Давайте послушаем.
Она включила диктофон. Голос Николая Ивановича, грубый и полный ненависти, заполнил прихожую. Семёнов слушал, его лицо становилось всё более хмурым.
—Ложный вызов представителем власти, угрозы, повреждение имущества… — пробормотал он. — Это уже не семейная ссора. Это состав. Дайте копию записи. Мы его вызовем для объяснений. А вам я советую на ближайшие ночи уехать к кому-нибудь. К подруге, к родным.
— У меня никого нет, — просто сказала Вика.
Участковый вздохнул.
—Тогда… звоните сразу, если что. Не ждите, пока дверь выбьют.
После их ухода в квартире снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина после боя. Враг был ранен, отступил, но не побеждён. Она подошла к окну. На улице уже темнело. В синеве раннего вечера зажглись фонари. Где-то там, в этом городе, Николай Иванович строил новые планы. Виктор, возможно, уже получил звонок из полиции. Максим разрывался между ними и ею. А её мать лежала в больнице, и часы неумолимо отсчитывали последние часы до точки невозврата.
У неё было заявление в полиции, заключение врача и протокол участкового. Было оружие. Но счёт всё ещё шёл не на дни, а на часы. Завтра должно было что-то произойти. Что-то решающее. И она, наконец, была готова к этому. Не просто терпеть. А наступать.
Утро пришло не с рассветом, а с телефонным звонком. Резкий, неумолимый звук прорезал короткий, тяжёлый сон, в который Вика провалилась под утро, наконец сдаваясь усталости. Она вздрогнула, сердце забилось в паническом ритме. На экране светился номер больницы. Она схватила трубку, пальцы одеревенели от страха.
— Алло? — её голос прозвучал сиплым от сна.
—Виктория Сергеевна, здравствуйте, это Полякова. — Голос медсестры был странно ровным, будто отчеканивал официальное сообщение. — Вас беспокоят из администрации. По поводу вашей мамы, Людмилы Степановны.
—Что с ней? Говорите прямо! — Вика вскочила с кровати, её бросило в холодный пот.
—С ней всё в прежнем состоянии. Но сегодня утром поступило распоряжение от главного врача. Поскольку гарантия оплаты операции так и не предоставлена, а плановое финансирование по квоте выделено на других пациентов, ваша мама… переводится в лист ожидания общего порядка. Операция переносится на неопределённый срок. Возможно, через месяц-два, когда появится следующая квота. Но гарантий нет.
Слова падали, как камни, заваливая последний выход. Неопределённый срок. Месяц-два. У её матери не было месяца. Опухоль не будет ждать.
—Это… это невозможно! Я же говорила, что деньги будут! Они почти…
—Документов об оплате мы не получили, — мягко, но неумолимо прервала её медсестра. — Решение административное. Я вам сочувствую, но ничего не могу поделать. Если ситуация изменится — звоните.
Трубка затихла. Вика опустила руку с телефоном. Она стояла посреди спальни, в пижаме, и смотрела в серое окно. Всё. Всё кончено. Её война, её сопротивление, её юридические победы — всё это оказалось бессмысленным перед бюрократической машиной и неумолимым течением болезни. Она проиграла. Не родне, не Максиму. Она проиграла времени.
Она медленно опустилась на край кровати. Не было даже сил плакать. Была только огромная, всепоглощающая пустота. Она сидела так, не двигаясь, не зная, сколько прошло минут. Потом её взгляд упал на папку с документами, лежавшую на тумбочке. Заключение психиатра. Копия заявления в полицию. Расписка. Всё это было теперь просто макулатурой.
Её разбудил новый звук — не звонок, а настойчивый, яростный стук в дверь. Не в звонок, а именно в полотно, кулаками. И голос, высокий, истеричный, пронзительный — Галина Петровны.
—Открывай! Открывай немедленно, тварь! Убийца! Что ты натворила!
Вика подняла голову. В её опустошении не нашлось места страху. Было лишь раздражение, как от назойливого насекомого. Она встала, накинула халат и пошла в прихожую. Не подходя к глазку, она отстегнула цепь и распахнула дверь.
На пороге стояла Галина Петровна. Она была без пальто, в растерзанном домашнем платье, волосы выбились из пучка. Её лицо было багровым, а глаза дико блестели.
—Ты! Ты довольна? — она бросилась вперёд, но Вика не отступила, и свекровь упёрлась в неё, не в силах пройти дальше. — Ты полицию на моего мужа навела! Его на опрос тащили! У него давление! Он сейчас в больнице! С инфарктом! Если с ним что-то случится — я тебя задушу своими руками!
За её спиной, на площадке, стоял Максим. Он выглядел ещё более разбитым, чем вчера. Он даже не пытался остановить мать.
—Мама, перестань…
—Молчи! — закричала она, оборачиваясь к нему. — Из-за неё твой отец! Из-за её жадности! Она нас всех в могилу сведёт! А теперь ещё и Витю… — она снова накинулась на Вику, тряся перед её лицом скомканным листком бумаги. — Повестку в суд ему принесли! Из-за твоих вранья и клеветы! Он с работы улетит! Ты жизнь ему сломала!
—Я сломала? — тихо спросила Вика. Её собственный голос показался ей далёким, чужим. — Вы пришли ко мне в дом, чтобы устроить истерику из-за того, что вашего мужа вызвали для дачи показаний? И из-за того, что ваш сын-вор получил повестку по закону? А знаете, что сегодня случилось у меня? Мою мать сняли с операции. Из-за вашего сына-вора и украденных им денег. Ей, возможно, осталось жить пару месяцев. Кто тут убийца, Галина Петровна?
Свекровь замерла, её рот остался открытым. Она переводила взгляд с Вики на Максима, будто ища поддержки.
—Это… это неправда. Ты врёшь. Ты всё выдумываешь!
—Позвони в больницу, спроси. Отделение онкологии. Фамилия моей матери — Крылова. Или тебе всё равно? Тебе важно только то, что твоего Витеньку потревожили бумажкой.
—Да как ты смеешь! — истерика сменилась слезами. Галина Петровна схватилась за грудь, закатывая глаза. — Ой, сердце… у меня сердце! Максим, сынок, она меня добивает! Вызови «скорую»! Я умираю!
Она стала оседать на пол, нарочито громко стеная. Максим бросился к ней, подхватил под руки.
—Мама! Мама, успокойся! Всё будет хорошо!
—Ничего не будет хорошо, — сказала Вика, всё так же стоя в дверном проёме. Её спокойствие было ледяным и страшным. — Потому что вы сами всё уничтожили. Вы уничтожили мой брак, мой дом, мою мать. А теперь вы здесь устраиваете дешёвый спектакль. Вызывайте «скорую», Максим. И забирайте её отсюда. Если через пять минут вы оба не уйдете с моей площадки, я позвоню не только в «скорую», но и тому самому участковому, у которого уже есть протокол на вашего отца. И на неё заведут дело. За мелкое хулиганство и ложный вызов. Хотите добавить к семейной коллекции?
Максим поднял на неё глаза. В них была ненависть, отчаяние и что-то ещё — может быть, стыд. Он молча, с трудом поднял мать, которая теперь уже тихо хныкала, и поволок её к лифту. Галина Петровна не сопротивлялась, она всхлипывала, повторяя: «Кара… это кара небесная за такую невестку…».
Лифт пришёл, они скрылись за створками. Вика закрыла дверь. Заперла на все замки. Прислонилась к холодному металлу. Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. В ушах звенело.
Она медленно прошла в гостиную, села на диван. Она сидела, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Внезапно её тело содрогнулось. Не от рыданий. От сухого, беззвучного спазма. Потом ещё одного. Она сжалась в комок, обхватив себя руками, пытаясь удержать внутри эту чудовищную пустоту, которая грозила разорвать её на части.
Раздался тихий стук в дверь. Не истеричный, а осторожный. И голос Максима, приглушённый дверью:
—Вика. Открой. Пожалуйста. Я один.
У неё не было сил даже сказать «нет». Она встала, подошла, откинула засов и открыла дверь, оставив цепь застегнутой.
Он стоял на площадке. Свекровь, видимо, была внизу в машине. Его лицо было мокрым от слёз или дождя.
—Что тебе? — спросила она безразлично.
—Я… я ездил к отцу. В больницу. У него не инфаркт. Скачок давления, криз. Но… — он замолчал, глотая воздух. — Но пока я был там, он мне сказал. То, что я не знал. Деньги… Витька их не в бизнес вложил. Он… он проиграл их. В онлайн-казино. Ещё месяц назад. Всю сумму. Он боялся признаться.
Вика слушала, и внутри ничего не дрогнуло. Это была просто ещё одна деталь в уже законченной истории.
—И что теперь? Ты пришёл сказать мне, что деньги не вернуть никогда? Я и так это знала.
—Нет. Я пришёл… — он полез в карман куртки, вытащил смятый конверт из банка и протянул его через щель в двери. — Я взял кредит. Сегодня утром. Под залог машины. Там… там не все. Только двести. Но я буду платить. Остальные… я найду. Я устроюсь на вторую работу. Всё отдам. Отдай их… на операцию. Хотя бы часть внеси. Пусть маму прооперируют.
Она взяла конверт. Он был тяжёлым. Она разорвала край. Пачка новых, хрустящих купюр. Она посмотрела на деньги, потом на него.
—Почему? После всего. После того как ты с ними был. Против меня.
—Потому что я услышал, что ты сказала маме. Про твою мать. И потому что… когда отец сказал про казино, я наконец увидел. Увидел, во что они превратили меня. Во что я позволил себя превратить. В труса. В пособника. Я потерял тебя. Я потерял всё. Но я не могу допустить, чтобы из-за моего трусости и их… их жадности умер человек. Я не смогу с этим жить.
Он говорил искренне. В его глазах была та самая боль, которую она раньше хотела в нём видеть — боль осознания. Но теперь это было уже неважно. Слишком поздно.
—Это не искупление, Максим, — тихо сказала она. — Это только попытка облегчить свою совесть. Ты не вернёшь мне мать, если она умрёт. Ты не вернёшь мне эти недели ужаса. Ты не вернёшь мне веру в тебя. Ты просто отдаёшь долг. Часть долга.
—Я знаю, — он опустил голову. — Я всё знаю. И я не прошу ничего. Просто… возьми. Сделай то, ради чего ты боролась.
Он постоял ещё мгновение, потом повернулся и пошёл к лифту. Не оглядываясь.
Вика закрыла дверь. Она держала в руках конверт с деньгами. Цель, ради которой она вела эту войну, теперь была у неё в руках. Пусть и не полностью. Она должна была чувствовать победу. Ликование. Но она чувствовала только смертельную усталость и горечь.
Она подошла к столу, положила конверт рядом с папкой. Потом взяла телефон. Набрала номер больницы.
—Отделение онкологии, пожалуйста. Да, я готова внести предоплату за операцию Крыловой Людмилы Степановны. Сегодня. Да, я привезу деньги. Да, я понимаю.
Она положила телефон. Теперь нужно было ехать. Сделать то, ради чего всё это было. Она стала собираться. Оделась. Положила деньги в сумку. Взяла паспорт.
На выходе, в прихожей, её взгляд упал на связку ключей, лежавшую в блюдце на тумбочке. Два ключа: один от квартиры, второй — от машины Максима, которую он оставил ей ещё месяц назад, когда его отправляли в командировку. Он так и не забрал его.
Она взяла ключи в руку. Холодный металл. Один ключ открывал дверь в опустевшую крепость, где её ждали только воспоминания о войне. Второй… второй был связью с человеком, которого больше не существовало. С тем Максимом, которому она верила.
Она опустила ключ от машины обратно в блюдце. Оставила его там. Взяла только свой.
Она вышла из квартиры, закрыла дверь. Щёлкнули замки. Она не стала проверять, хорошо ли захлопнулась. Она пошла по лестнице, не вызывая лифт.
Внизу, на улице, шёл тот самый мелкий, противный дождь. Она достала зонт, но не раскрыла его. Просто пошла по мокрому асфальту к ближайшей станции метро, крепко сживая в руке сумку с деньгами.
Позади оставалась опустевшая квартира с кактусом на подоконнике, стальной цепью на двери и чужим ключом в блюдце. Впереди была больница, где её ждала мать. И неопределённое, пустое будущее, в котором больше не было ни войны, ни мира. Была только жизнь, которую нужно было как-то продолжать. Стоимость этой жизни она теперь знала слишком хорошо. Она равнялась трёмстам семидесяти тысячам рублей, двум сотням из которых она сжимала в руке. И цене, которую нельзя было измерить деньгами — цене доверия, любви и того тихого уюта, что когда-то назывался домом.
Дождь струился по её лицу, смешиваясь, наконец, с тихими, беззвучными слезами. Она шла, не ускоряя шаг. Просто шла вперёд, потому что отступать было уже некуда.