— Ну и почему опять вся раковина в тарелках? — голос у неё даже не дрожал, просто тихий, усталый.
— А я что, один тут живу, что ли? — буркнул он, не отрываясь от телевизора. — Сам себе накладывал, сам и мыл бы.
Она секунду постояла, прикусила губу. На плитке блестел подсохший жир. Борщ остыл — в кастрюле густела корка жира, ложка налипла к ручке.
— Я, между прочим, с утра работала, обед готовила, постирала… — начала было она.
— Ну ты же дома, — отмахнулся он. — А я вот вкалываю.
Дальше можно было не говорить. Марина вытерла руки о полотенце и вышла в комнату. Слышала, как он переключает каналы. Опять новости, опять кто-то виноват — только не он.
На кухне пахло капустой и моющим средством. Хлорка перебивала всё. Она смотрела на гору посуды и вдруг поняла — не в тарелках дело. Вся их жизнь такая же: навалено, не убрано, всем всё равно, лишь бы кто-то тихо подтер за другими.
Вечером сын зашёл.
— Мам, почему у нас борщ холодный?
— Потому что никто не подогрел, — спокойно ответила она. — Я устала.
Он удивился, пожал плечами и достал ложку. Муж зыркнул.
— Видишь, даже ребёнку можешь подогреть, а мне — нет!
Марина не ответила. Прошла мимо, достала из шкафа старую чашку с отбитыми краями. Когда-то любимая. Заварила чай. Села у окна. За стеклом — промозглый вечер, мокрые листья липли к асфальту, серое небо нависало низко.
Она осталась сидеть, пока свет в соседних окнах не стал гаснуть.
Следующие дни были одинаковыми. Он ел — бросал тарелку. Она мыла — молча.
В понедельник — «молча» сорвалось.
— Как тебе не стыдно? — спросила наконец, не повышая голоса. — Три года одно и то же. После тебя всё как после циклона.
Он смешно приподнял брови.
— Да ладно тебе. Что за мелочность?
Слово «мелочность» задело. Она повернулась, посмотрела прямо в глаза.
— Конечно, это ведь мелочи. Только из таких “мелочей” вся жизнь и складывается.
Он фыркнул:
— Может, я тут ради тарелок живу?
Марина почувствовала, как под рёбрами встаёт злость. Та, что годами копилась между кастрюлями и мокрыми тряпками.
Она перестала мыть. С вечера посуда оставалась. Наутро — гора. Через день — почти до борта раковины. Муж сначала бурчал, потом сам пошёл искать ложку. Нашёл грязную, сполоснул под струёй воды. Ему казалось, это решение.
В четверг не выдержал.
— Ты готовить перестала?
— Перешла на отдых, — ответила она.
— Отлично. Будем голодать, — он грозно швырнул пустую кастрюлю в раковину.
— Голода не будет, — спокойно сказала Марина. — У тебя руки есть.
Он ушёл в комнату, хлопнул дверью. Через стенку загудела стиральная машина — тот самый тяжёлый низкий гул, который всегда выводил его из себя. Она нарочно включила.
Пятница. Утром — звонок в дверь.
— Марина, всё в порядке? — соседка из пятого этажа заглянула, держа пустую трёхлитровую банку. — Твой вчера пакет мусора так и стоял у подъезда. Я подумала, может, плохо тебе.
— Всё нормально, Валентина Степановна, спасибо, — выдохнула Марина.
Когда дверь закрылась, Марина впервые за три дня улыбнулась. Впервые — не натянуто. Просто стало смешно: соседка беспокоится, а дома — тишина гробовая.
Вечером он пробовал помириться по-своему:
— Я колбасы купил. Настоящей, московской.
— Молодец. Положи в холодильник.
— А ты не будешь?
— Нет.
— Что с тобой?
— Всё.
Он не понял. Всегда думал, что “всё” — это просто каприз.
Суббота. Она встала рано, надела старый халат. На столе — его кружка с засохшим кофе. На подоконнике — мятая упаковка от сигарет.
Открыла окно — туман, промозглый холод. В квартире еле тёплые батареи.
Сначала полчаса просто сидела, ничего не делала: смотрела на грязную раковину, на кастрюлю, на себя в отражении кухонного окна. Потом достала из шкафа большую сумку. Положила туда паспорт, кошелёк, полотенце.
Зашёл муж, почесывая живот.
— Это ты куда собралась?
— Не знаю. Пока не решила.
— Ты что, обиделась, что ли? На тарелки?
Она вздохнула.
— На усталость. На грязь. На то, что живу рядом, а будто не существую.
Он осмотрел её, будто впервые увидел.
— Совсем с ума сошла, — сказал тихо. — Куда ты зимой-то?
— А куда угодно.
Она взяла сумку, накинула пальто.
— Подожди, — он схватил её за рукав. — Марин, ну подожди. Я ж... я же не хотел.
Она молча выдернула руку. На пальто — пятно от соуса, старое. Не стирала. Всё некогда.
Открыла дверь. Сквозняк ударил в лицо, в подъезде пахло сыростью и хлоркой.
Он стоял посреди кухни, растерянный, будто мальчишка.
Она сделала шаг за порог — и вдруг услышала за спиной:
— Только попробуй уйти!
Голос — громкий, надтреснутый. Но в нём было не приказание, а страх.
Она медленно повернулась.
И вдруг — на полу поскользнулась: капля воды возле ведра, что он вчера пролил, осталась незамеченной. Сумка ударилась о пол, рассыпался кошелёк, карточки, паспорт.
Он шагнул к ней, но не помог — просто стоял.
Она поднялась сама, наклонилась, собирая вещи.
И в этот момент из сумки выскользнул маленький конверт — тот самый, который она прятала в ящик полгода. Он упал к его ногам.
Он поднял. Прочитал надпись.
— Это что? — лицо у него побледнело. — От кого?
Она медленно выпрямилась.
— От одной знакомой.
Он рванул конверт, достал бумагу. Глаза его бегали по строкам. С каждым словом — темнели.
— Так вот, значит, кто тебе писал все эти вечера… — прошептал он. — Ты мне ничего не рассказала?
Она посмотрела прямо, спокойно.
— А ты хоть раз спросил?
Он стоял, не зная, что ответить.
Марина развернулась, шагнула к двери.
Он только успел догнать её взглядом.
На лестничной площадке снова пахло сыростью. Сквозняк хлопнул дверью.
А в кухне гулко звякнула ложка в пустой раковине.
Продолжение