— Да ты издеваешься, что ли? — Марина держала телефон так крепко, что побелели пальцы. — Я путёвку уже оплатила, чемодан собран. Мам, у меня вылет послезавтра!
— Мариш, ну что я могу поделать, — голос матери звучал жалобно и в то же время как‑то деловито. — Врачи сказали: срочно ложиться. Сердце… Мне плохо. Давление, пульс скачет… Я одна, ты у меня одна…
— А вызвать скорую ты не могла вчера? Или неделю назад? — Марина ходила по кухне кругами, задевая носком тапка стул. — Почему именно сейчас, а?
— Ой, начинается… — вздохнула мать. — Я что, по расписанию болеть должна, под твой отпуск подстраиваться? Мне плохо, понимаешь? Мне… плохо. Но, конечно, тебе море важнее.
Марина стиснула зубы, посмотрела в окно на серое небо и мокрый асфальт. Моросящий дождь размазал город, как дешёвую акварель. Она тихо выругалась себе под нос.
— Мам, я пять лет никуда не выезжала, ты помнишь? — она попыталась говорить ровно. — Пять. Каждый раз. Ровно перед моим отпуском у тебя то давление, то операция, то обследование. И всё — «срочно, немедленно».
— Ну вот, началось, — в трубке зашуршало, мать, кажется, перекладывала телефон из руки в руку. — Ты мне ещё вспомни, как я тебя в садик водила. И в школе ночами сидела. Как ты болела — помнишь, да? Я же не считала. А сейчас, значит, я виновата, что мне жить хочется?
— Причём тут… — Марина проглотила остаток фразы, выдохнула. — Хорошо. В какую больницу тебя кладут?
— В нашу, районную, — мать сразу зазвучала более уверенно. — Ту же, где я в прошлый раз лежала. Там палата нормальная, врачи меня знают. Я уже с врачом поговорила, завтра утром ложусь. Ты меня отвезёшь, да?
— Завтра? — Марина замолчала на секунду. — Мам, я завтра должна документы в турфирму отвезти, билеты забрать…
— Ну выбрось ты эти билеты! — вдруг вспыхнула мать. — Поездила уже! Что ты за них держишься, как за сокровища? Я, между прочим, умираю тут, а она море надумала!
Марина отодвинула телефон от уха, чтобы не сказать что‑нибудь лишнее. В голове всплыло прошлое лето: чемодан, пакеты с сувенирами для мамы, и тот самый звонок в ночь перед вылетом — «меня в больницу увозят». Тогда она даже не сомневалась, помчалась, сидела на стуле возле кровати, пока мать жаловалась всем подряд на «черствую дочь, которая всё бросила ради моря, а вот…»
Марина вернула телефон к уху.
— Ладно, — сказала она тихо. — Завтра отвезу. Сейчас что‑нибудь тебе приготовить? Суп, котлеты…
— Какой суп, господи, — вздохнула мать. — Я есть не могу. У меня всё внутри трясётся. Приедь, помоги сумку собрать. И тонометр захвати, а то я свой найти не могу.
Марина отключилась и ещё некоторое время стояла посреди кухни, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. С одной стороны — жалость и страх: мать всё‑таки не девочка, давление, сердце. С другой — зло, густое, липкое. Пять отпусков. Пять чемоданов, так и не выехавших за пределы их промозглого города.
Она открыла кастрюлю на плите, поморщилась от запаха остывшего борща и механически помешала его ложкой. Борщ мутно покачнулся — как её планы на это море.
Телефон пикнул — сообщение от турфирмы: «Марина, подтверждаем вылет в пятницу, ждём вас завтра в офисе для выдачи документов».
Она протёрла руками лицо, закинула волосы в небрежный хвост и набрала ответ: «Могут ли поменяться даты вылета? Возникли непредвиденные обстоятельства». Потом стёрла, набрала: «Завтра буду». И опять стёрла.
— С ума сойти, — пробормотала Марина. — Как школьница.
Ночью она долго ворочалась, прислушиваясь то к дождю за окном, то к гулу стиральной машины у соседей сверху. Раз за разом прокручивала в голове один и тот же вопрос: а вдруг, если сейчас не поедет, случится правда что‑то страшное? И другой: а если всю жизнь так — отменять себя ради мамы?
Утром всё решилось само собой. Мать позвонила в семь.
— Ты что спишь, что ли? — возмутилась она. — Я уже всё собрала, сижу, жду. Ты где?
Марина, едва открыв глаза, глянула на часы.
— Мам, ты мне говорила к девяти…
— Ой, началось. Приезжай сейчас, — отрезала мать. — Мне ещё в регистратуру, там очередь. Если я опоздаю, меня не положат, я буду виновата, да?
Марина вздохнула, вскочила, натянула джинсы, тёплую кофту, куртку. Попыталась застегнуть молнию наспех, молния упрямо заедала.
— Ну конечно, — пробурчала она, дёргая собачку. — Как всегда.
Ключи нашлись не с первого раза. В коридоре скрипнула дверь, от чего‑то вдруг защемило в груди — этот скрип сопровождает все её «отпуска» последние годы. Утро, чемодан, звонок, больница.
У подъезда её обдало промозглым холодом. Дождь уже почти не шёл, но сырость висела в воздухе. Марина поджала плечи, бросилась к машине, смахнула рукой грязь на ручке. Машина завелась не сразу, стартер прокрутился раз, второй, но всё‑таки вздохнул и загудел.
У матери дома было, как всегда, тепло и тесно. В прихожей пахло чем‑то лекарственным и слегка — затхлостью. Мать сидела на диване в платье и вязаной кофте, поверх — старенькая куртка, уже застёгнутая.
— Наконец‑то, — сказала она вместо «здравствуй». — Я уж думала, ты не приедешь. А у меня сердце колотится, давление, я всю ночь не спала.
Марина отметила, как бодро мать при этом выглядит. Щёки розовые, глаза живые, голос уверенный. На столе аккуратно сложенная сумка, сверху — полотенце, халат, тапочки.
— Давай хоть чаю налью, — тихо предложила Марина. — Всё равно по дороге пробки будут, придём — сидеть ждать.
— Не хочу я чай, — отмахнулась мать. — У меня всё внутри бурлит. Я, может, помираю, а ты мне чай предлагаешь.
— Помирающие обычно не ругаются, — не удержалась Марина.
Мать прищурилась.
— Это ты мне сейчас что сказала?
— Ничего, — Марина подняла сумку. — Поехали.
В машине они ехали молча. Мать вздыхала, перекладывала сумочку с колен на колени, уточняла каждые пять минут:
— Ты паспорт взяла? Страховой полис я забрала? А тонометр? Ты закрыла дверь? Точно закрыла?
Марина кивала, сжимала руль. В голове мелькали картинки из реклам туристических агентств, куда она так любила заглядывать: голубая вода, белый песок, женщина в шляпе, откинувшаяся на шезлонге. Она даже купила себе похожую шляпу и до сих пор ни разу не надевала.
У входа в больницу их встретил запах хлорки и старого линолеума. Марина поморщилась.
— Опять здесь, — прошептала она.
— А что делать, — мать уже как‑то оживилась. — Тут врачи хорошие. Зинаида Семёновна меня помнит, наверняка. Ты потом к ней зайди, узнай, какие таблетки мне покупать, а то они всегда самое дорогое выписывают, им же всё равно, а нам…
— Мам, давай сначала тебя оформим, а потом… — Марина устало улыбнулась.
В регистратуре, вопреки ожиданиям матери, очереди не было. Их оформили за десять минут, выдали бумажку, отправили на третий этаж. Лифт, естественно, не работал — на нём висела бумажка «Не работает» с кривой надписью ручкой. Мать тяжело вздохнула, но по ступенькам поднималась бодрее, чем иногда Марина после рабочего дня.
— Ох, сердце, — только сказала она на второй площадке и приложила руку к груди.
— Давай я сумку понесу, сердце у неё, — буркнула Марина, хотя сумку и так тащила она.
Палата оказалась той же, что и год назад. Они обе узнали окно с облупившейся краской, трещину на потолке и ту самую треснувшую плитку у батареи. На соседней койке дремала женщина в халате с цветочками, поджав под себя ноги.
— Ой, вы опять к нам? — обрадовалась вошедшая медсестра. — Зоя Павловна, ну вы прямо наша постоянная клиентка.
— Да врачи не долечивают, — оживилась мать. — Я только домой, только вроде отойду, как опять приступы. Вы сначала хорошо меня посмотрите, Зиночке Семёновне скажите, пусть не отпускает, пока не будет уверена.
Марина почувствовала, как у неё внутри что‑то щёлкнуло. «Постоянная клиентка». «Пока не отпускает». Мать говорила это весело, даже горделиво.
Она разложила по тумбочке таблетки, положила телефон на зарядку, аккуратно поставила тапочки.
— Ты вечером придёшь? — мать глянула на неё с кровати. — Мне тут одной скучно будет, хоть посидишь.
— Мам, у меня сегодня работа, потом в турфирму нужно заехать, уточнить… — начала Марина.
— Какую турфирму? — мать вздрогнула. — Ты что, всё‑таки собралась куда‑то? Я лежу тут, у меня сердце, а она по заграницам.
— По России, мам, — устало поправила Марина. — На неделю.
— На неделю, — передразнила мать. — Ты меня за неделю хоронишь, да?
Женщина на соседней койке шевельнулась, сделала вид, что поправляет подушку, но Марина чувствовала взгляд. Ей стало стыдно, как будто она и правда собиралась кого‑то бросить.
— Я приду вечером, — сказала она тихо. — С фруктами. Тебе какие взять?
— Никакие, — обиженно отрезала мать. — Всё равно у меня давление. Мне, может, и не дожить до твоих фруктов.
Марина вышла из палаты, чувствуя, как к горлу подступает ком. В коридоре пахло той же хлоркой, за окном по стеклу текли тонкие струйки дождя. Она остановилась у окна, посмотрела на двор с кривыми деревьями и перекошенной скамейкой, достала телефон.
Сообщение от турфирмы: «Марина, сегодня последний день для внесения оставшейся суммы. Подтвердите, пожалуйста».
Палец завис над экраном. Она медленно набрала: «Не смогу поехать. Мать легла в больницу. Возможен возврат части суммы?» и нажала «отправить».
Вечером Марина вернулась, как обещала. Сетку с яблоками всё же купила, хоть мать и просила «никаких фруктов». В палате телевизор бубнил что‑то про погоду: предстоящие заморозки, гололёд, короткий день. Мать лежала, подперев щёку рукой, и обсуждала по телефону с подругой, кто из их общей компании уже «успел в этом году полежать» и в какой палате уютнее.
— О, дочь пришла, — сказала она, заметив Марину, и в трубку добавила: — Ну, потом перезвоню, у меня тут гости.
Гости. Марина поставила пакет на тумбочку.
— Я яблоки взяла. Доктору удалось поговорить?
— Какому доктору? — мать отвела взгляд. — Они ещё не заходили.Ты ей напомни.
— Я напомню, — кивнула Марина. — А анализы тебе уже назначили?
— Какие анализы? — мать немного смутилась. — Мариш, ты как маленькая. Сначала положат, потом будут разбираться. Я ж не врач.
Марина присела на край соседней койки, посмотрела на мать пристальнее. Что‑то в целом этом спектакле начинало давать трещину. Она знала мать: та терпеть не могла уколы, анализы, обследования. Но лежать в больнице — любила. Внимание, забота, подруги с передачами, постоянное «бедная, бедная Зоя Павловна».
— Мам, а какие у тебя сейчас симптомы? — осторожно спросила она. — Болит где‑то? Тошнит? Головокружение?
Мать напряглась, будто её поймали на чём‑то.
— Сердце… — сказала она после паузы. — Щемит. Иногда. И ноги ватные. Вот сейчас, правда, уже лучше, но это таблетки подействовали. А ночью я вообще думала, что всё, конец.
— А когда скорую вызывала? — Марина не отступала. — Вчера днём мне ничего не говорила.
— Может, я тебе сказала, а ты забыла, — раздражённо отмахнулась мать. — Вот любишь ты копаться. У тебя мать в больнице, а она меня допрашивает.
Марина замолчала. Она чувствовала себя гадкой и неблагодарной, но где‑то в глубине уже росло твёрдое, неприятное подозрение: всё это — не просто «сердце». Это способ удержать её рядом. Как занавеска, которую мама дёргает каждый раз, когда Марина только собирается выйти на свет.
— Ладно, — вздохнула она. — Давай я халат повешу, а то на кровати он всё мятый будет.
Они ещё немного посидели. Мать жаловалась на еду в больнице, на соседку по палате («вечно по ночам шуршит бумажками»), на медсестру («колется, как будто гвоздь в руку вбивает»). Марина слушала, кивала, иногда поддакивала. В какой‑то момент поймала себя на том, что совсем перестала думать о море. Как будто никогда и не собиралась.
Возвращаясь домой, она вдруг остановилась у подъезда. В голове всплыл один странный факт: за все эти пять лет мать ни разу не ложилась в больницу в другое время. Только перед её отпуском. Никогда — зимой, весной, в разгар отчётности, когда Марина реально не могла отпроситься. Всегда — ровно за день‑два до её чемодана.
«Совпадение? — подумала Марина. — Или…»
Она поднялась к себе, открыла ноутбук, нашла в почте старые письма от турфирмы. Даты броней, отмен. И рядом — сообщения от матери. «Мариш, мне плохо…», «Мариш, меня увозят в больницу», «Мариш, срочно приезжай».
Даты складывались в аккуратную цепочку. Каждый год. Один и тот же месяц. Один и тот же сценарий.
В телефоне мелькнуло сообщение — мать.
«Мариш, если будешь завтра, захвати мне мой блокнот с комода. Тот, зелёный. И ещё, посмотри в верхнем ящике, там мои бумаги лежат, не перепутай».
Марина нахмурилась. Зелёный блокнот. Верхний ящик комода. Там обычно лежат документы, старые письма, какие‑то квитанции. Она вдруг отчётливо вспомнила, как пару лет назад мать выхватила у неё из рук этот блокнот, когда Марина попыталась его листнуть.
— Там ничего интересного, — тогда сказала она. — Мои записи, рецепты. Не шпионские тайны, но всё равно не твоё.
Сейчас, сидя в своей тихой кухне, Марина смотрела на экран и понимала: этот зелёный блокнот вдруг стал важнее путёвки. Важнее даже, чем море.
Пальцы сами написали: «Принесу. Завтра после работы зайду». И стерли. Вместо этого она набрала: «Зайду завтра утром. Блокнот возьму».
Потом подошла к комоду. Открыла верхний ящик. Сверху — куча привычных бумажек: чеки, старые письма, фотографии. Под ними — тот самый зелёный блокнот. Потёртый, с загнутыми уголками.
Марина положила руку на обложку и вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось. Было ощущение, что она стоит на пороге чего‑то очень неприятного и очень важного. Как перед дверью, за которой можно либо найти ответ, либо совсем потерять покой.
Она медленно открыла блокнот наугад — и взгляд упал на аккуратную дату: «Июнь. Марина опять собирается в отпуск…»
Сердце ёкнуло. Она перелистнула страницу и увидела следующую запись, написанную тем же уверенным почерком.
То, что было там написано, заставило её замереть посреди комнаты, забыть про чайник на плите, про дождь за окном, про всё на свете.
Продолжение
Продолжение рассказа — 99 рублей
Обычная цена 199 рублей, сегодня со скидкой в честь Нового 2026 года! 🎅🎄🎁