Я всегда вспоминаю свои степи с теплотой на душе. Не с восторгом, не с экзальтацией, а именно с теплотой — как вспоминаешь старый, немножко колючий, но до боли родной свитер. Каждый ветер, что выл в проводах и нёс запах полыни и горячей земли. Каждую упрямую, выжженную солнцем травинку. Сейчас, глядя в морозное, заиндевевшее окно, я вспоминаю это лето. То самое.
Мой отец — человек-действие, мужчина, который и сейчас, в свои годы, сворачивает горы, а жизненные препятствия перешагивает, как лужи, — в прошлом году купил за бесценок, как он радостно нам отрапортовал, «дальнюю дачу». В Астраханской области. Потому что, дескать, скучает он по степи. И мама, мол, тоже.
В приказном порядке, под весёлую диктатуру родительского энтузиазма, мы летом отправились в наши новые «семейные владения» практически всем составом. Я, на всякий случай, взяла в попутчицы и моральную поддержку куму, которая «тоже вроде как скучала за знойным летом родины». По плану, там же должна была причалить ещё одна подруга с мужем , для массовости впечатлений.
Едем из Москвы — красота. Душа поёт. Природа дышит буйными, сочно-зелёными красками, поля переливаются, леса шумят, озёра сверкают. Картина маслом «Россия-матушка». Свернули после Волгограда на Астрахань — и будто фильм переключили. С «Войны и мира» на документалку о выживании. Степь. Бескрайняя, ровная, как стол. Трава, выгоревшая до цвета старой соломы. Редкие, будто прилепившиеся к земле от ветра, с редкими посёлками вдалеке. Воздух за окном заколебался от жары, превратившись в жидкое марево.
Проскочили мимо того самого села, на которое нужно было сворачивать. Вернулись. Нашли. Солнце палило безбожно, немилосердно, будто мстило за что-то. Я сидела и думала: «Господи, как же мы раньше-то здесь без кондиционеров ездили?». Вспомнила: открываешь окна, а навстречу бьёт струя воздуха, по температуре и консистенции напоминающая выдох из раскалённой духовки. Она не обдувает — она обжигает горло. И я вновь, уже в который раз, тихо поразилась фантастической стойкости своего молодого организма.
Проехали село. В котором целых два магазина. Каждый — в личном дворе у хозяев, будто стыдливо прячется от посторонних глаз. Дальше ждал паром. Паромы я, конечно, видела по телевизору — в фильмах про войну или лихую старину. Этому сооружению, на мой непросвещённый взгляд, был как минимум один век, и держалось оно, похоже, только на силе традиции и всеобщем молчаливом договоре не замечать очевидного. Ждали мы его часа два. Подъехали паромщики. Люди, которые никуда не торопятся и, я глубоко подозреваю, абсолютно, беспросветно счастливы этим фактом. За десять минут неспешной переправы через неширокую протоку они успели предложить нам весь ассортимент местного гастрономического цеха: копчёную рыбу всех калибров и имён, вяленые томаты, кабачковую икру загадочного происхождения и даже — апофеоз! — целого копчёного чёрного барана, который лежал на брезенте, как оперный певец, готовый к выходу на сцену.
Потом был остров. И примерно полтора часа чистого, неподдельного сафари по бездорожью. Я до сих пор не понимаю, как мой отец вёл наш караван безошибочно. Ни указателей, ни столбов, ни хоть каких-то опознавательных знаков. Только бескрайняя степь да редкие стада. Бараны были, коровы были, но по ним же, как известно, координаты не определишь. Это было похоже на навигацию по звёздам, только днём и по приметам, понятным одному отцу.
И когда мы наконец подъехали к нашим «владениям»… Это была не картина. Это была готовая декорация. Из самого бюджетного, но от того не менее убедительного фэнтези про постапокалипсис.
Забор. Нет, не забор — намёк на забор, выполненный из ржавых прутьев и колючей проволоки, который в одних местах лежал, в других — еле держался, всем видом показывая, что его основная функция — не защищать, а символизировать. Ворот не было. На въезде, однако, красовался знак. Покосившийся круг, на котором выцветшая, но ещё читаемая надпись сообщала миру: ХУТОР «КЛЕВЫЙ УГОЛ».
Ансамбль составляли четыре деревянных вагончика. Года, я бы сказала, глубоко шестидесятых, если не раньше. В одном, как выяснилось, уже обитали — чабан с сыном. Их коровы философски жевали траву неподалёку, не обращая на нас никакого внимания.
Двор… Двор был не просто захламлён. Он был монументален. Это был музей под открытым небом под названием «Всё, что было жалко выбросить, а дома держать накладно». Груды немыслимого железа, поржавевшие остовы машин, горы кирпича и бутылок. Величие человеческой «авось пригодится», возведённое в абсолют.
Внутри вагончиков царила тонна песка и пыли. Ветер, видимо, решил, что раз уж тут ни кто не живет, надо заполнить пространство хоть чем-то.
Но.
Но была река.
Она открылась взгляду, как награда после всех испытаний. Чистая, прохладная, с песчаными, нетронутыми берегами. И ни души. Полная, абсолютная, звенящая тишина. Ни телевизора, ни интернета. Даже сотовый телефон, я проверила, предательски показывал пустой кружок — он тут был просто красивой игрушкой.
Мы с кумой переглянулись. Я приуныла молча — мне-то деваться было некуда, вся моя семья уже высыпала из машин с сияющими, радостными лицами, полными предвкушения «единения с природой».
Кума же, прагматик до мозга костей, первым делом спросила, выдохнув и округлив глаза:
— Скажи честно… А до Астрахани отсюда далеко?
В её голосе звучала та самая, тонкая грань между надеждой и начинающейся паникой.
В общем, начался наш отдых. Сразу и бесповоротно.
Кума, сцепив зубы и взяв на себя миссию цивилизации, взяла швабру и ведро и пошла на штурм первого вагончика. Через полтора часа она вышла оттуда. Вид у неё был такой, будто она не мыла пол, а прошла самую жёсткую парилку в мире, где вместо веников используют наждачную бумагу. Лицо покрылось благородной патиной пыли, майка прилипла к спине, а в глазах стоял немой вопрос ко вселенной: «За что?».
Сестра моя, не менее решительная, с таким же фаталистическим вздохом двинула на второй вагончик. А я, грустно , как на каторгу, отправилась в третий — тот, что был с гордым названием «столовая». Готовить обед. На плите , возрастом с меня, которая, похоже, видела ещё Брежнева.
Мужчины же, проявив здоровый, не обременённый бытом прагматизм, вместе с одиннадцатилетней племянницей, скинули с себя всё лишнее и немедленно, без лишних слов, ринулись к реке. Мама наша, мудрая женщина, просто уселась на складной стульчик посреди двора, закрыла глаза и стала наслаждаться. Горячим воздухом, который колыхался, как желе. Запахом песка, прогретого до состояния раскалённой сковородки. И горьковатым, пьянящим ароматом полыни. Она была счастлива абсолютно и безусловно, чем безнадёжно деморализовало всех нас, суетящихся.
Как нам позже объяснили местные (чабан), раньше хозяева сдавали эти места рыболовам. И я отлично поняла логику тех людей: приезжаешь в дикое место, привозишь с собой кусочек цивилизации — старый, но рабочий холодильник «ЗИЛ», морозильный ларь, — а увозить обратно лень. «Оставлю-ка я это здесь, — думал каждый, — а то вдруг ещё приеду. Или кто-то другой будет пользоваться, добро же не пропадёт». Так и вырос этот стихийный музей советского и постсоветского хлама, где каждый экспонат был на ходу.
Самое удивительное — всё это работало. Морозильные лари гудели, как пчелиные ульи. Холодильники «ЗИЛ», эти бронированные сейфы от быта, исправно охлаждали запасённое в промышленных масштабах пиво — главный стратегический ресурс нашей экспедиции. Наша цивилизация держалась на трёх китах: ржавом железе, ностальгии и «Жигулевском».
Но моей личной, самой оглушительной победой стала находка в сарае. За грудой ящиков, под шапкой из паутины такой плотности, что, кажется, в ней могли жить свои, мелкие пауки, стоял Он. Напольный кондиционер «Bosch». Не кондиционер, а прадедушка всех кондиционеров, первый выпуск, наверное, самой фирмы. Вентиляционная решётка походила на улыбку рептилии, пластик пожелтел благородным цветом старых газет, но на нём гордо красовалась эмблема — та самая, священная.
Я, заливаясь счастьем чистой воды (и чихая от облаков пыли, которые поднимала), начала вытаскивать эту громадину. Не тащила, а именно вытаскивала, как археолог древний саркофаг. Я и не знала, что можно так искренне, до слёз, радоваться предмету бытовой техники весом под пятьдесят кило. Это было счастье первооткрывателя, смешанное с торжеством инженерной мысли 70-х годов.
Затащив своё сокровище в вагончик, я столкнулась с новой драмой. Кума и мама, вместо того чтобы разделить мою радость, развели панику в стиле Хичкока.
— Вы только посмотрите! — шипела кума, указывая пальцем под крышу.
Под крышей, в уютном уголке было ласточкино гнездо. Аккуратное, слепленное из глины. И в нём — четыре раскрытых, желторотых клюва. И один птенец — видимо, самый нетерпеливый из братьев — уже лежал на полу. Не беспомощно, а скорее решительно. Он тихо, но настойчиво пищал, словно говорил: «Ну, я готов. Что тут у вас?»
Началась операция по спасению. Мы, три взрослые женщины с серьёзностью нейрохирургов пытались водворить беглеца обратно. Это заняло минут сорок. Сорок минут тонкой ювелирной работы под душераздирающий ор его родителей, которые носились у нас над головами с таким визгом, будто мы похитили не птенца, а наследника престола. Мы искренне боялись, что они нам выклюют глаза — их намерения выглядели именно так.
Мы отступили, вытерли пот со лбов и с облегчением вздохнули: миссия выполнена. Птенец спасён от верной гибели на полу.
А на следующее утро нас ждал сокрушительный урок смирения от самой природы.
Мы пили чай, наслаждаясь относительной прохладой и тишиной, как вдруг из того самого гнезда послышался шорох. И тот самый, вчерашний «неудачник», которого мы так героически вернули в лоно семьи,… вылез на край. Посмотрел на мир своими чёрными бусинками. Вздрогнул всем тельцем… и прыгнул. Не упал — а именно прыгнул, неуверенно захлопал крыльями и ловко приземлился на карниз окна.
И тут до нас со всей беспощадной ясностью дошло. Мы не спасли птенца. Мы затолкали его обратно. Его время пришло, природа дала ему сигнал вылететь из гнезда, а мы, в своей человеческой, суетливой доброте, приняли этот великий момент за трагедию. Мы самонадеянно пытались отменить закон небес — первый полёт.
В течение следующих двух суток, один за другим, гнездо опустело. Все птенцы, включая нашего «спасённого», носились , ловя мошкару, живые, стремительные и абсолютно свободные. Мы сидели и смотрели на них, чувствуя себя уже не героическими спасателями, а этакими косноязычными, но благонамеренными дурачками из великой птичьей саги. Великое таинство природы состоялось не благодаря нам, а вопреки нам. А счастье в «Клёвом углу» отныне измерялось не только децибелами «Боша», но и радостным чириканьем ласточек.
Следующая часть выйдет завтра .