Галина Петровна всегда считала, что тридцать первое декабря придумали маркетологи и садисты. Первые — чтобы продать залежавшийся зеленый горошек по цене красной икры, а вторые — чтобы русская женщина, отработав год на износ, провела последние сутки перед боем курантов в позе огородника над плитой.
В свои пятьдесят шесть Галина давно уже не ждала от этого дня чудес. Чудом было бы, если бы соседи сверху, семья запойных интеллигентов, не начали выяснять отношения под «Голубой огонек», или если бы у неё самой к вечеру не отекли ноги.
На часах было 21:40. В квартире висела та звенящая, стерильная тишина, которая бывает только у одиноких, самодостаточных женщин, у которых дети давно выросли, а мужья… А мужья, как выяснилось, имеют свойство портиться быстрее, чем майонезный салат на жаре.
Галина Петровна окинула критическим взглядом стол. Скатерть — лен, еще советская, отбеленная до хруста (ни один современный «Ваниш» так не берет, только кипячение с персолью). В центре стола, как монумент ушедшей эпохе, возвышалась хрустальная салатница с оливье. В этом году Галина решила не экономить: колбасу «Докторскую» взяла не по акции в «Пятерочке», а в мясной лавке, по восемьсот рублей за кило. Огурцы соленые — свои, с дачи, хрустящие, с зонтиками укропа. Яйца — категории С0, рыжие, деревенские (соседка Валька привезла по сто пятьдесят десяток, грабеж, конечно, но для праздника не жалко).
Рядом притулилась селедка под шубой. Свекла сладкая, темная, майонез лег тонкой сеточкой. Галина поморщилась, вспомнив, как Геннадий, её бывший благоверный, любил, чтобы майонеза было столько, что ложка стояла. «Кашу маслом не испортишь, Галюня», — говорил он, наворачивая третью порцию и расстегивая пуговицу на брюках, которые уже лет пять не сходились на животе.
— Галюня, — передразнила она вслух, обращаясь к телевизору, где Женя Лукашин в сотый раз совершал ошибку всей своей жизни, садясь в самолет до Ленинграда. — Нет больше твоей Галюни. Кончилась.
Она поправила бордовое платье. Купила она его неделю назад на распродаже в торговом центре. Три тысячи рублей — деньги немалые, учитывая, что премию к Новому году в их бухгалтерии дали курам на смех. Но Галина решила: имеет право. Впервые за тридцать лет она встречает Новый год одна. Не надо стоять у мартена, нарезая тазы еды для Гены и его вечно голодных друзей, которые имели привычку заваливаться к часу ночи. Не надо слушать его нытье про то, что «Путин опять одно и то же говорит», и про то, что «водка нынче паленая пошла».
Она налила себе бокал «Абрау-Дюрсо». Пузырьки весело побежали вверх.
Год был тяжелым. Ох, каким тяжелым. Развод, раздел имущества, суды… Гена, уходя к своей «фее» — тридцатилетней администраторше салона красоты Лене — повел себя как классический персонаж из анекдотов. Забрал машину («Тойоту», которую брали в кредит на имя Галины, потому что у Гены тогда была плохая кредитная история из-за просрочки по микрозаймам), забрал телевизор из спальни («Ленке смотреть нечего»), даже набор инструментов, подаренный зятем, прихватил. Оставил только долги по коммуналке и ощущение гадливости, как будто в душу плюнули и не вытерли.
Галина отпила шампанское. Холодное, полусладкое. Вкус свободы.
Она вспомнила, как 31 декабря прошлого года Гена стоял в коридоре, потный, взбудораженный, в новом свитере, который она ему связала, и, пряча глаза, бубнил:
— Галь, ну пойми… Любовь — она ведь не спрашивает. Накрыло меня. Леночка — она другая. Она… воздушная. А у нас с тобой — бытовуха, болото. Ты вечно про квитанции, про рассаду, про то, что спина болит. А мне полета хочется! Эмоций!
«Полета тебе хочется, — подумала тогда Галина, глядя на его лысеющую макушку. — Ну лети, голубь сизокрылый. Посмотрим, как ты без моего борща закукуешь через месяц».
Оказалось, не через месяц. Прошел ровно год.
В дверь позвонили.
Звонок прозвучал резко, требовательно, разрезая уютную тишину квартиры, как нож консервную банку. Галина вздрогнула. Кто? Дети с внуками обещали заехать только завтра, первого числа, на доедание салатов. Соседка Валька? Так она еще с утра уехала к сестре в деревню. Коллекторы? В новогоднюю ночь? Вряд ли, у них тоже оливье стынет.
Галина Петровна подошла к двери, шаркая мягкими тапочками. Сердце почему-то екнуло и ухнуло куда-то в район желудка, перебив аппетит. Она посмотрела в глазок.
На лестничной клетке было темно — лампочку на этаже опять выкрутили какие-то умники. В тусклом свете, падавшем с пролета выше, виднелась грузная фигура. Человек стоял, прислонившись лбом к косяку, словно у него не было сил держать голову прямо.
— Кто там? — спросила Галина строго, голосом главного бухгалтера, поймавшего сотрудника на приписках в отчете.
— Галя… — донеслось из-за двери. Голос был знакомый до боли, но какой-то надтреснутый, сиплый. — Галочка, открой. Это я.
Геннадий.
Галина Петровна замерла. Рука, потянувшаяся к замку, застыла в воздухе. В голове пронеслись тысячи мыслей, одна другой паничнее. Зачем? Что случилось? Может, кто умер? Или он пьян? Или…
— Гена? — переспросила она, не открывая. — Ты что здесь забыл? У тебя же «полет». Леночка, энергетика, чакры. Адресом ошибся? Салон красоты на другой улице.
— Галь, не издевайся, — за дверью завозились, послышался звук чего-то падающего (кажется, сумка). — Замерз я, Галя. Пусти. Не чужие ведь люди.
«Не чужие», — эхом отозвалось в голове. Тридцать лет брака. Двое детей. Внучка. Дача, построенная на его горбу и её нервах. И этот год предательства, когда она училась спать одна посередине кровати и не варить суп в пятилитровой кастрюле.
Она щелкнула замком. Один оборот. Второй.
Дверь распахнулась.
Геннадий Викторович стоял на пороге, представляя собой живую иллюстрацию к пословице «Поматросил и бросил», только в роли матроса выступила судьба, а в роли брошенной барышни — он сам.
Пуховик на нем был тот же, в котором уходил — синий, китайский, но за год он превратился в жалкую тряпку. На правом рукаве зияла дыра, из которой торчал синтепон, как грыжа. Молния расходилась на животе, открывая вид на грязную рубашку. Шапки не было, лысина покраснела от мороза, а уши горели огнем. В руках он сжимал объемистую спортивную сумку «Адидас» (с рынка «Садовод», купленную еще в нулевых) и полиэтиленовый пакет, в котором предательски звякнуло стекло.
— С наступающим, Галочка, — выдавил он из себя улыбку, которая больше напоминала гримасу зубной боли. — Вот… решил заглянуть. На огонек.
Галина молча посторонилась, пропуская его в прихожую. От него пахнуло смесью дешевого табака, перегара, мокрой псины и холодной улицей. Этот запах мгновенно убил аромат хвои и мандаринов, который Галина старательно культивировала весь вечер.
— Заходи, — сухо сказала она. — Только на коврик вставай, я пол мыла. И дверь закрой быстрее, сквозняк.
Геннадий ввалился в тепло квартиры, уронил сумку на пол и начал неуклюже стягивать ботинки. Руки у него тряслись. То ли от холода, то ли с похмелья.
— Ох, Галюня, как у тебя тепло… — простонал он, растирая ладони. — А на улице дубак, минус пятнадцать, не меньше. А ветер — прямо до костей пробирает. Я пока от остановки шел, думал, околею. Такси-то нынче — ты видела цены? «Яндекс» с ума сошел, тысячу рублей за три квартала просит! Грабители!
Галина стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за ним. Жалость боролась в ней с брезгливостью. Вот он — мужчина, за которым она была замужем больше половины жизни. Отец её детей. Человек, который когда-то носил её на руках (правда, это было на свадьбе, и он чуть не уронил её в лужу). Сейчас он напоминал побитого дворового пса, который приполз умирать под знакомое крыльцо.
— Тысячу рублей, говоришь? — переспросила она ледяным тоном. — А чего же ты на «Тойоте» не приехал? На той самой, серебристой, с климат-контролем? Или «полет души» требует пеших прогулок для здоровья?
Геннадий замер, стягивая второй ботинок. Поднял на неё глаза. В них плескалась такая тоска и безнадега, что Галине на секунду стало не по себе.
— Нету «Тойоты», Галя, — тихо сказал он. — И денег нету. И Ленки нету. Ничего нету. Только я и вот… — он кивнул на пакет. — Шампанское купил. «Российское». По акции.
— Проходи на кухню, — вздохнула Галина. — Руки помой. Полотенце свежее висит, синее. И не вздумай вытирать руки об штаны, я вижу, они у тебя сальные...
Кухня встретила Геннадия запахами, от которых у нормального мужика, сидящего на диете из полуфабрикатов, может случиться гастрономический шок. Пахло запеченной курицей с чесноком, ванилью от пирога (Галина испекла шарлотку, яблоки «Антоновка», кислые, как она любит) и тем особым, домашним уютом, который нельзя купить ни в одном супермаркете.
Геннадий сел на краешек табурета, боясь занять слишком много места. Он огляделся. Всё было на своих местах, как год назад. Те же занавески в цветочек, тот же набор ножей на магните, те же баночки со специями, выстроенные по росту. Только воздух был другой. Чистый. Без запаха его носков и пережаренного лука, который он любил добавлять в яичницу по утрам.
Галина достала чистую тарелку. Не праздничную, из сервиза «Мадонна», который достают раз в год, а обычную, повседневную, с трещинкой на ободке.
— Есть будешь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Буду, Галя. Очень буду, — голос Геннадия дрогнул. — Я с утра ничего не ел. Ленка… она, понимаешь, веганкой заделалась перед Новым годом. Говорит, надо очищаться. Приготовила какой-то смузи из сельдерея и пророщенной пшеницы. Зеленая жижа, Галь, на вид — как из болота зачерпнули. Я выпил стакан — меня потом полдня мутило. Говорю ей: «Лена, дай хоть кусок хлеба!», а она: «В хлебе глютен, Гена, это вредно».
Галина хмыкнула, накладывая ему щедрую порцию оливье и кусок холодца. Холодец дрожал на вилке, прозрачный, мясной, честный.
— Глютен, значит, вред, — прокомментировала она, ставя тарелку перед ним. — А водка, которую ты глушил весь год, это, значит, живая вода?
Геннадий набросился на еду. Он ел жадно, быстро, глотая куски не жуя. Вилка стучала о тарелку как пулемет. Галина смотрела на это зрелище и чувствовала странное удовлетворение. Вот она, месть. Не скандалы, не истерики, а просто тарелка салата, приготовленного по ГОСТу, против смузи из сельдерея.
— М-м-м… — промычал он с набитым ртом. — Галя… Божественно. Ты туда яблочко добавила?
— Добавила. И лук ошпарила кипятком, чтобы горечи не было. Всё, как ты любишь, — она села напротив, подперев щеку рукой. — Ешь, Гена, ешь. В сельдерее калорий мало, тебе силы нужны. Рассказывай давай. Как дошел до жизни такой? Где машина? Где деньги с продажи гаража?
Геннадий отложил вилку, вытер губы бумажной салфеткой. Вид у него стал чуть более осмысленный, глаза заблестели — то ли от сытости, то ли от подступающих слез.
— Машину, Галь, я разбил еще в марте, — начал он исповедь. — Ну как разбил… Бампер тюкнул, фару. Ленка тогда истерику закатила, мол, на битой ездить — плохая примета, фен-шуй портится. Заставила продать. Продали дешево, перекупам, потому что деньги срочно нужны были. Ленка захотела курсы открыть. «Как раскрыть женственность и привлекать олигархов».
— Олигархов? — Галина подняла бровь. — Тебя, что ли? Ты у нас теперь олигарх, Гена? С пенсией в восемнадцать тысяч и радикулитом?
— Да какой я олигарх… — махнул он рукой. — Я спонсор. Был. Вложились мы в рекламу, в аренду зала. А никто не пришел, Галя! Две дурочки записались, и те слились. Деньги сгорели. Потом она айфон захотела, тринадцатый. Говорит, для работы надо, сторис снимать. Взял кредит. Потом на море захотела. В Турцию не поехали, «там сервис упал», полетели в Дубай. В кредит, конечно.
— В Дубай, — медленно повторила Галина. — Красиво жить не запретишь. А я, Гена, в этом году в санаторий в Ессентуки ездила. По профсоюзной путевке. Водичку пила. Знаешь, сколько путевка стоит? Тридцать тысяч. И то жаба душила. А ты — в Дубай…
— Да не рад я был этому Дубаю! — взвыл Геннадий. — Жара, цены бешеные, пиво — по тысяче рублей за банку! А Ленка меня по магазинам таскала. Ей сумку надо, ей очки надо. Я там как ишак ходил с пакетами. А вечером в номере она в телефоне сидит, с подписчиками общается, а я телевизор смотрю на арабском.
— Романтика, — кивнула Галина. — Высокие отношения. А что сегодня-то стряслось? Почему «финита ля комедия» именно под бой курантов?
Геннадий понурил голову. Помолчал, разглядывая клеенку на столе (новую, кстати, «под мрамор», Галина купила в «Леруа» за копейки, а смотрелась богато).
— Подарок она ждала, Галь. Шубу. Норковую. Поперечку. Я ей обещал, когда машину продали, что к Новому году куплю. А деньги-то кончились! Я занял у Сереги, у Мишки, микрозайм взял… Набрал пятьдесят тысяч. Думал, куплю пуховик хороший, брендовый, или сережки золотые. Принес. А она…
Он замолчал, сглотнул ком в горле.
— Что она?
— Она коробку открыла, увидела сережки — и швырнула их в меня. Прямо в лицо. Острыми краями, Галь! Поцарапала вот, — он ткнул пальцем в ссадину на щеке. — Орала как резаная. Что я нищеброд, что я ей жизнь испортил, что я старый пердун, с которого песок сыплется. Что у неё молодость проходит, а я тяну её на дно. Выгнала. Вещи в сумку покидала — как попало, носки с трусами вперемешку, паспорт, зарядку… И выставила за дверь. Ключи отобрала.
— А квартира чья? — уточнила Галина деловито.
— Съемная. Я платил. Тридцать пять тысяч в месяц плюс свет.
Галина быстро подсчитала в уме. Тридцать пять на двенадцать месяцев — это четыреста двадцать тысяч. Плюс еда, плюс Дубай, плюс айфон… Миллиона полтора, не меньше. Гена профукал за год полтора миллиона рублей. Цену однокомнатной квартиры в строящемся доме где-нибудь в Новой Москве на этапе котлована (ну, или первоначальный взнос хороший).
— Идиот ты, Гена, — сказала она без злости, просто констатируя факт. — Клинический идиот.
— Знаю, — согласился он легко. — Галь… Можно я у тебя переночую? Ну куда я пойду? К матери в Подольск не доберусь, электрички встанут скоро. Да и стыдно мне к матери. Она же предупреждала…
— Предупреждала, — эхом повторила Галина. Свекровь, Анна Ильинична, женщина железной закалки, сразу сказала про Лену: «Хищница. Разденет до трусов и выкинет». Гена тогда обиделся, полгода с матерью не разговаривал.
Галина посмотрела на часы. 22:15. До Нового года оставалось меньше двух часов. Выгнать его сейчас — значит, испортить себе карму и настроение. Оставить — значит, признать поражение? Или проявить милосердие?
— Водку будешь? — спросила она вдруг.
Геннадий поднял голову, глаза загорелись надеждой.
— А есть?
— Есть. Для компрессов держала. И настойка есть, на клюкве. Сама делала.
Она встала, достала из холодильника запотевший графинчик. Налила ему стопку. Себе плеснула еще шампанского.
— Пей, Гена. За упокой твоей бурной молодости.
Он выпил залпом, крякнул, занюхал рукавом (привычка — вторая натура, даже Ленка со своими смузи не выбила).
— Хороша… Мягкая. Галя, ты святая женщина. Слушай, а может… может, попробуем? А? Ну ошибся человек. Бес попутал. Я ведь всё осознал. Я теперь тебя на руках носить буду. Я работу найду! Сторожем пойду, сутки через трое. Буду зарплату до копейки приносить. Кран починю…
— Кран, Гена, работает, — перебила она. — И розетка в коридоре не искрит. И полка в ванной висит ровно. Я мастера вызывала, «Муж на час». Знаешь, сколько стоит? Пятьсот рублей. Пришел молодой парень, трезвый, в чистой спецовке, за полчаса всё сделал, мусор за собой убрал и ушел. Без нытья, без перекуров и без борща.
Геннадий сник. Аргумент про «мужскую руку в доме» был бит козырной картой рыночной экономики.
— Но ведь одиноко тебе, Галь, — зашел он с другой стороны. — Вечерами-то. Поговорить не с кем. Телевизор одной смотреть скучно. А тут я — родной человек. Вспомним молодость, как мы в Гагры ездили в восемьдесят девятом…
— В Гагры, Гена, мы ездили, потому что у тебя путевка горела, а денег на Сочи не было. И жили мы в курятнике у какой-то бабки Ануш, где удобства были во дворе, а из душа текла вода температуры горной реки. Я тогда цистит заработала, помнишь?
— Ну, зато море! Зато вино домашнее!
— Вино было уксусом, Гена.
Они помолчали. Галина слушала, как за окном начинают бахать петарды. Народ уже разминался перед главным боем.
— Галь, ну пусти переночевать. На диванчике лягу, в зале. Утром уйду, честное слово. К матери поеду.
Галина смотрела на него. На его лысину, на крошки оливье в уголках губ, на дрожащие руки. Внутри неё боролись два чувства. Первое — женская жалость. Ну куда он, дурак старый, в ночь? Замерзнет ведь, или побьют, или полиция заберет. Второе — чувство собственного достоинства. Если пустить сейчас — он решит, что можно вернуться. Что она, Галина, — запасной аэродром, на который можно приземлиться, когда основной разбомбили.
— На диванчике, говоришь? — протянула она. — А диванчик-то, Гена, я продала. Старый был, пружины в бока впивались. Купила новый, ортопедический. Дорогой. Светлый беж. Ты мне его своими грязными штанами испоганишь.
— Я постелю что-нибудь! Газетку! — с готовностью отозвался он.
Галина вздохнула.
— Ладно. Оставайся. Но только до утра. И с одним условием.
— С каким? Хочешь, я посуду помою? Хочешь, полы перетру?
— Нет, Гена. Посуду моет машина, полы — робот-пылесос, я его «Кузей» назвала. Условие другое. Ты сейчас идешь в ванную. Моешься. С мочалкой и мылом, два раза. Бреешься — станки мои возьмешь, розовые, не побрезгуешь. Одежду твою вонючую — в стирку. Я тебе дам халат. Мой, махровый. Другого нет.
— В бабьем халате? — скривился Геннадий.
— Либо в халате, либо голый, либо на улицу. Выбор за тобой. Демократия.
Геннадий тяжело вздохнул, доел остатки холодца и поплелся в ванную. Через минуту оттуда послышался шум воды и недовольное бурчание.
Галина осталась на кухне одна. Она подошла к окну. В стекле отражалась её кухня: уютная, теплая, пахнущая пирогами. И она сама — в бордовом платье, с бокалом в руке.
«Ну что, Галя, — сказала она себе. — Вот тебе и подарочек под елку. Бывший муж в комплектации „бомж эконом-класса“. С наступающим».
Она вдруг улыбнулась. Не зло, а как-то философски. В конце концов, Новый год — семейный праздник. А Гена, при всех его недостатках, — это часть её истории. Большая, бестолковая, дорогая (во всех смыслах) часть истории. Пусть переночует. А завтра… Завтра будет новый день. И новые цены в магазинах.
Она достала телефон, открыла приложение банка. На счету лежали отложенные «на черный день» деньги.
«Может, и правда в Турцию махнуть весной? — подумала она. — Одной. Без Гены, без нытья и без экономии на всем».
Из ванной донесся грохот — упал таз.
— Галя! — заорал Геннадий. — У тебя тут шампунь какой-то фиолетовый! Я голову помыл, а пена синяя! Я не посинею?
— Это от желтизны, для блондинок! — крикнула она в ответ, сдерживая смех. — Мойся давай, Мальвина недоделанная!
Галина Петровна рассмеялась в голос. Впервые за этот вечер ей стало по-настоящему весело...
Из ванной Геннадий вышел преображенным. Ну, насколько может преобразиться мужчина под шестьдесят, побитый жизнью и веганской диетой, облачившись в женский махровый халат цвета «пыльная роза». Халат был ему явно мал: рукава заканчивались где-то в районе локтя, пояс с трудом сходился на талии, а из-под подола торчали волосатые ноги с узловатыми венами.
Вид у него был комичный и жалкий одновременно. Он напоминал переросшего купидона, которого выгнали с Олимпа за прогулы.
— Галя, он жмет в плечах, — пожаловался Геннадий, дергая воротник. — И цвет какой-то... бабский.
— Это халат, Гена, а не смокинг. И цвет называется «пепел розы», — парировала Галина, выкладывая на блюдо горячее. Курица, запеченная с картошкой, источала такой аромат, что Геннадий сглотнул слюну так громко, что это прозвучало как выстрел. — Садись уже. До Нового года полчаса.
Геннадий плюхнулся на стул (подальше от окна, чтобы с улицы не увидели его в розовом) и уставился на курицу как на икону.
— Ножку можно? — спросил он с придыханием. — Ленка курицу не покупала. Говорила, там антибиотики и гормоны страха. Мы ели тофу. Жареный тофу, вареный тофу... Тьфу, гадость. По вкусу — как ластик пожевать.
— Бери, — разрешила Галина. — Тут гормонов нет, только чеснок и майонез. Страх тут только один — что ты лопнешь.
Геннадий вцепился в куриную ножку обеими руками. Жир потек по подбородку. Галина смотрела на него и чувствовала, как внутри шевелится старое, забытое раздражение. Тридцать лет она наблюдала эту картину: как он ест, не вытирая рот, как крошит хлеб, как прихлебывает чай. Раньше это было нормой. «Мужик ест, значит, здоров». Сейчас, после года тишины и эстетичных ужинов с самой собой, это резало глаз.
— Ну, Галюня, — прошамкал он, обсасывая косточку. — Как живешь-то? Рассказывай. А то я всё о себе да о себе.
— Живу, Гена, хорошо. Спокойно. Ремонт вот доделала в коридоре, видишь? Обои виниловые, моющиеся. Дверь входную поменяла, теперь шумоизоляция — как в бункере. Соседей не слышно, и они меня не слышат.
— Дорого, поди? — прищурился Геннадий. В нем проснулся бухгалтер-любитель, который всегда считал чужие деньги, но не умел беречь свои.
— Дорого. Но я, Гена, теперь женщина свободная. Твои сигареты покупать не надо, на бензин тебе давать не надо, на пиво пятничное тоже. Знаешь, какая экономия? Я за год скопила столько, сколько мы с тобой за пять лет отложить не могли.
Геннадий помрачнел. Ему явно не нравилась эта арифметика. Она рушила его картину мира, где он был добытчиком (ну, или хотя бы важным элементом системы), а Галина — транжирой.
— Ну, деньги — это не главное, — философски заметил он, потянувшись к графинчику с водкой. — Главное — душа. Тепло человеческое. Вот сидишь ты тут одна, в своих обоях, и что? Тоска ведь. Ни поругаться, ни помириться.
— А я, Гена, ругаться не люблю. Я люблю кроссворды гадать и сериалы смотреть турецкие. Там мужчины красивые, ухоженные, и халаты на них сидят лучше.
Она включила телевизор погромче. На экране уже показывали Спасскую башню. Куранты готовились отсчитывать последние мгновения уходящего года. Того самого года, который начался с предательства, а заканчивался фарсом.
— Давай, наливай, — скомандовала Галина. — Провожаем. Чтобы всё плохое там осталось. Вместе с твоим тофу и кредитами.
Геннадий разлил водку себе и остатки шампанского ей.
— Галь, ну прости ты меня, — вдруг сказал он серьезно, глядя ей прямо в глаза. — Дурак я. Старый, похотливый .... Повелся на молодое тело. А там внутри — пустота. Она же со мной даже не разговаривала, Галя! Только в телефон свой пялилась. Я ей про политику, про то, как на заводе дела, а она: «Угу, ок, лол». Что такое «лол», Галя? Я до сих пор не знаю.
— Это значит, что она над тобой смеялась, Гена.
— Вот и я так подумал... А ты — ты родная. Ты меня как облупленного знаешь. Знаешь, где у меня болит, что я люблю. Пусти меня обратно, а? Я в зале спать буду, честно. Пенсию буду отдавать. Внуков из школы забирать. Ну не чужие же мы!
Куранты начали бить.
Бум.
Галина встала. В бокале играло вино.
Бум.
— Загадывай желание, Гена, — сказала она. — Только реалистичное. Стать олигархом не выйдет. Вернуться в тридцать лет — тоже.
Бум.
Геннадий зажмурился. Его губы беззвучно шевелились. Галина смотрела на него и понимала: он загадывает остаться. Вернуть всё как было. Вернуть свой удобный диван, свой пульт от телевизора, свою тарелку борща и жену, которая всегда поймет, простит и постирает носки.
Бум. Ура!
За окном грохнул салют. Небо расцвело зелеными и красными вспышками. В соседней квартире кто-то радостно заорал.
— С Новым годом! — гаркнул Геннадий и полез целоваться.
Галина ловко увернулась, подставив щеку. Его усы, мокрые от водки, кольнули кожу.
— С Новым годом, Гена. Ешь салат.
Они выпили. Геннадий немедленно закусил бутербродом с икрой (он съел уже четвертый, Галина считала).
— Слушай, — он расслабился, халат распахнулся на груди, обнажая седую поросль. — А помнишь, как мы в девяносто восьмом Новый год встречали? Дефолт, денег ноль, а ты умудрилась из одной курицы и трех картофелин целое пиршество сделать. И мы тогда танцевали под магнитофон. «Ветер с моря дул»... Помнишь?
— Помню, — кивнула Галина. — Помню. Только ты забыл, Гена, что ты тогда напился и уснул под елкой в десять вечера. А я сидела и плакала, потому что мне сапоги зимние купить было не на что, а у тебя на водку нашлось.
— Ну, было дело... — смутился он. — Зато весело! Молодые были!
— Ты был молодой и глупый. А сейчас просто глупый.
Телефон Геннадия, лежащий на столе (экран треснут, чехол затерт), вдруг звякнул. Пришло сообщение.
Геннадий схватил аппарат, как утопающий соломинку.
— Ленка? — спросил он сам у себя.
Он вчитался в экран. Лицо его вытянулось.
— Что пишет твоя муза? — поинтересовалась Галина, отрезая себе кусок торта «Наполеон» (домашний, коржи тончайшие, крем заварной, масла полпачки, не меньше).
— Пишет... — Геннадий растерянно поднял глаза. — Пишет: «Верни ключи, старый маразматик, я запасные найти не могу, а мне в клуб надо». И смайлик. Какашка.
Галина прыснула в кулак.
— Высокий слог. Сразу видно — интеллигенция. И что ответишь?
— Ничего, — он с остервенением нажал кнопку выключения. — Пусть под дверью сидит. Пусть мерзнет! Как я мерз! Стерва!
Он налил себе еще. Галина не останавливала. Пусть пьет. Пьяный Гена — это, конечно, то еще удовольствие, но зато он быстрее уснет.
— Галя, — его развезло мгновенно, сказался голодный день и стресс. Глаза поплыли, речь стала тягучей. — Ты вот смеешься... А я ведь её любил. Ну, думал, что любил. Она же красивая, Галь. Молодая. Кожа гладкая, пахнет духами дорогими... Я рядом с ней сам себя моложе чувствовал. Думал: вот оно, счастье. Вторая молодость. А оно вон как... Иллюзия.
— Кризис жанра, Гена. Это называется «бес в ребро». Ты не её любил, ты любил то, как ты отражаешься в её глазах. Типа «ого-го, какой я самец, молодуху отхватил». А на деле — кошелек на ножках. Пока полный — ты орел. Опустел — и ты уже маразматик со смайликом-какашкой.
— Жестокая ты, Галя, — он уронил голову на руки. — Но права. Кругом права. Я — дурак. Полный банкрот.
Он вдруг всхлипнул. По-настоящему, по-пьяному жалостливо.
— У меня же ничего нет, Галь. Ни жилья, ни машины, ни семьи. Я бомж. Бомж в розовом халате.
Галина смотрела на него. В груди кольнуло. Жалко. До невозможности жалко этого обрюзгшего, постаревшего ребенка. Но жалость эта была опасной. Стоит дать слабину, стоит погладить по лысине, сказать «ну, всё будет хорошо» — и всё. Он останется. Он врастет в этот диван, он снова заполонит собой пространство, его носки снова будут валяться под креслом, а его храп будет сотрясать стены. И прощай, спокойная старость. Прощай, Турция весной. Здравствуй, обслуживание капризного пенсионера с претензиями.
— Иди спать, Гена, — сказала она твердо. — Я тебе постелила в зале. На полу. Матрас надувной нашла, от внуков остался. Одеяло теплое. Подушка перьевая. Спи. Утро вечера мудренее.
— На полу... — пробормотал он, пытаясь встать. Ноги его не слушались. Халат распахнулся совсем неприлично. — Как собака... Ну ладно. Заслужил. Спокойной ночи, Галочка. Спасибо за хлеб-соль.
Он, шатаясь, побрел в зал. Зацепил плечом косяк, чертыхнулся.
Галина осталась на кухне. Убирать со стола не стала. Загрузила посудомойку, включила режим «Эко» (вода нынче дорогая). Выключила свет.
Она прошла в свою спальню, закрыла дверь на защелку. Легла в свою широкую кровать, укрылась одеялом. За стеной, в зале, кто-то тяжело ворочался, скрипел резиной надувного матраса и бормотал что-то несвязное. Потом раздался храп. Могучий, раскатистый, как трактор «Беларусь» на холостых оборотах.
Галина лежала и смотрела в потолок. Храп мешал. Он врывался в её тишину, как варвар в библиотеку.
«Ничего, — думала она. — Это всего на одну ночь. Завтра первое января. Новый год. Новая жизнь. Я его выпровожу. Обязательно выпровожу».
Но где-то в глубине души червячок сомнения уже грыз её уверенность. Русская женщина умеет терпеть. Русская женщина умеет прощать. И самое страшное — русская женщина боится быть плохой. Выгнать мужа (пусть и бывшего) на улицу первого января — это ведь как-то не по-людски. Что люди скажут? Что дети скажут?
«Спи, Галя, — приказала она себе. — Завтра разберемся»...
Утро наступило не с пением птиц, а с дикой жажды. Но не у Галины.
Она проснулась в девять. Привычка вставать рано не исчезала даже в праздники. Голова была ясной — два бокала шампанского выветрились без следа. Она накинула свой шелковый халатик (синий, элегантный), сунула ноги в тапочки и вышла в коридор.
В квартире пахло перегаром так, что можно было вешать топор. Из зала доносились стоны.
Галина заглянула в комнату. Картина была эпическая. Надувной матрас сдулся наполовину, и Геннадий лежал в позе эмбриона, практически на полу, завернувшись в одеяло как в кокон. Розовый халат сполз, обнажая бледную спину.
— О-ох... — простонал кокон. — Галя... Воды... Умираю...
Галина сходила на кухню, налила стакан воды из фильтра, кинула туда шипучую таблетку аспирина (она всегда держала аптечку наготове, старая привычка жены алкоголика-любителя).
— На, пей, страдалец.
Геннадий с трудом сел. Лицо у него было цвета несвежей наволочки, глаза красные, мешки под ними стали еще больше. Руки тряслись так, что вода расплескивалась.
— Спасибо... — прохрипел он, выпив всё залпом. — Галя, ты ангел. Как голова трещит... Что мы вчера пили?
— Ты пил водку «Пять озер». А я пила шампанское и наслаждалась жизнью. Вставай, Гена. Время десять. Пора и честь знать.
— Куда вставать? — он схватился за голову. — Я не могу. Вертолеты, Галя. Всё кружится. Дай отлежаться часок.
— Часок, Гена. И ни минутой больше. Мне к двенадцати дочь с внуками приедет. Ты хочешь, чтобы они тебя увидели в таком виде? В моем халате и на сдутом матрасе?
Упоминание дочери подействовало. Светлана, их старшая, отца не жалела. После того как он ушел к «этой мымре» (цитата Светы), она вычеркнула его из жизни. Заблокировала везде и запретила внукам даже имя деда произносить. Встреча с ней не сулила Геннадию ничего хорошего, кроме морального уничтожения.
— Светка приедет? — испуганно спросил он. — Ой-ёй... Она же меня сожрет.
— Вот именно. Так что давай, поднимай свои мощи. Душ, кофе — и на выход.
Геннадий кое-как поднялся. Матрас под ним издал неприличный звук, выпуская остатки воздуха.
На кухне Галина варила кофе. Настоящий, в турке, с щепоткой корицы. Запах бодрил. Геннадий выполз из ванной уже одетый в свои вчерашние штаны и рубашку. Вид у одежды был еще более печальный, чем вчера. Рубашка мятая, с пятном от оливье на манжете.
— Кофе будешь? — спросила Галина.
— Буду. Без сахара.
— Сахарозаменитель у Ленки проси, у меня сахар.
Она поставила перед ним чашку и тарелку с вчерашним холодцом. Холодец первого января — это лучшее лекарство, это знает каждый русский человек.
Геннадий ел молча, хмуро. Видно было, что в его голове крутятся шестеренки, пытаясь выработать план спасения.
— Галь, — начал он, когда кофе был выпит. — А может... может, я пока спрячусь? Ну, в кладовке посижу, пока Света уйдет? Или на балкон выйду покурить?
— Ты с ума сошел? На улице минус двадцать с утра. Околеешь на балконе. А в кладовке у меня банки с соленьями, места нет.
— Ну не выгоняй, Галя! Мне реально некуда идти! Ключей нет, денег нет. Ленка трубку не берет, я звонил из туалета. Скинула и написала: «Вещи твои у консьержки, забирай и вали в дом престарелых».
Галина села напротив. Взгляд её стал жестким.
— Гена. Послушай меня внимательно. Ты взрослый мужик. Тебе пятьдесят восемь лет. Ты не сирота казанская. У тебя есть руки, ноги, голова (пусть и дурная). Ты сам эту кашу заварил. Сам ушел, сам кредитов набрал, сам ключи потерял. Почему я должна теперь это разгребать? Почему я должна прятать тебя от собственной дочери в собственной квартире?
— Потому что мы семья! — выкрикнул он.
— Мы БЫЛИ семьей. Пока ты не решил, что семья — это скучно.
В этот момент в прихожей раздался звонок домофона.
Галина и Геннадий переглянулись.
— Это Света, — прошептала Галина. — Она всегда раньше приезжает. У неё пунктик.
— Галя! — Геннадий в панике заметался по кухне. — Галя, спрячь! Она меня убьет! Она же юрист, она меня морально размажет!
Галина вздохнула. Ситуация принимала оборот водевиля. Муж в шкафу — это классика, но бывший муж в кладовке с огурцами — это уже сюр.
— Лезь, — махнула она рукой на дверь спальни. — Под кровать. Или в шкаф-купе. Но если чихнешь — я тебя сама сдам.
Геннадий пулей (насколько позволял радикулит) метнулся в спальню. Галина поправила прическу, выдохнула и пошла открывать домофон.
— Кто там?
— Мам, открывай! Это мы! С Новым годом! — голос Светы звенел бодростью и энергией, от которой хотелось спрятаться под одеяло.
Галина нажала кнопку.
«Ну всё, — подумала она. — Цирк приехал. Клоуны на месте. Осталось только пережить этот день».
Она открыла входную дверь. На пороге стояла Света — высокая, красивая, в дорогой шубе (не в кредит, сама заработала), с кучей пакетов. За ней топтался зять Игорь (тихий, спокойный, полная противоположность Гене) и двое внуков — десятилетний Артем и пятилетняя Лиза.
— Бабуля! — дети кинулись обниматься.
— Привет, мои хорошие! С Новым годом! — Галина расцеловала румяные щеки.
Света вошла, окинула прихожую хозяйским взглядом.
— Мам, ты чего такая бледная? Давление? И... — она потянула носом воздух. — Чем это пахнет? Табак? Дешевый такой, как... как у отца был. У тебя что, кто-то курил?
Галина застыла. Света была не просто юристом, она была прокурором по натуре. От неё ничего не скроешь.
— Да это... сосед с нижнего этажа, наверное, в вентиляцию надымил, — соврала Галина, чувствуя, как краснеют уши. Она ненавидела врать.
— Странно, — Света нахмурилась. — Раньше не дымил. А это что?
Она указала пальцем на пол. Там, возле банкетки, лежал носок. Серый, мужской, с дыркой на пятке. Носок Геннадия, который он, видимо, обронил в панике бегства.
— Это... — Галина лихорадочно искала объяснение. — Это Игоря, наверное? Когда в прошлый раз были, забыли?
Игорь, снимавший ботинки, удивленно поднял брови:
— Галина Петровна, у меня размер сорок третий, а это, судя по виду, сорок первый. И я такие не ношу, это синтетика голимая.
Света подняла носок двумя пальцами, как улику на месте преступления.
— Мама, — голос её стал стальным. — Чей это носок? Только не говори, что ты завела себе кавалера с дырявыми носками. Или...
Она резко повернулась к двери в комнату.
— Он здесь?
Галина молчала. Врать дальше было бессмысленно.
Света бросила носок на пол и решительным шагом направилась в спальню.
— Света, не надо! — крикнула Галина, но было поздно.
Света распахнула дверь шкафа-купе. Оттуда, из недр, заваленных пальто и коробками с обувью, на неё смотрели испуганные глаза Геннадия. Он сидел на корточках, прижимая к груди мамину норковую шапку (старую, из восьмидесятых).
— Сюрприз! — пискнул он.
Света медленно выдохнула.
— Ну здравствуй, папа. С Новым годом, животное...
Тишина в спальне звенела так, что, казалось, лопнут стекла. Света стояла, уперев руки в бока, и смотрела на отца, который пытался выбраться из шкафа, запутавшись ногой в рукаве старого пуховика. Внуки, Артем и Лиза, выглядывали из-за спины мамы с интересом, с каким обычно смотрят на обезьянку в зоопарке — вроде и смешно, но подходить страшно.
— Вылезай, Казанова, — скомандовала Света ледяным тоном. — И шапку положи. Это мамина, норковая. Ты свою еще в девяностом пропил.
Геннадий выбрался, отряхнул колени, пригладил редкие волосы и попытался принять вид оскорбленного достоинства. Выходило плохо. В мятой рубашке и с красным лицом он походил на нашкодившего кота, которого поймали за поеданием сметаны.
— Здравствуй, доча, — просипел он, пытаясь улыбнуться. — А я вот… зашел поздравить. Подарки хотел передать, да… забыл в такси.
— В такси, говоришь? — Света прищурилась. — В том самом, на которое у тебя денег нет? Мам, он что, ночевал здесь?
Галина Петровна вздохнула. Врать дочери было бесполезно, она работала начальником юротдела в крупной логистической фирме и людей видела насквозь, как рентген.
— Ночевал, Света. Пришел вчера под куранты. Замерзший, голодный. Ну не выгонять же на мороз, сердце-то не каменное.
— У тебя, мама, сердце золотое, а вот память короткая, — отрезала Света. — Ты забыла, как он орал год назад, что мы все его «душим» и мешаем развиваться? Артем, Лиза, идите на кухню, там дядя Игорь вам бутерброды сделает. Это разговор взрослый.
Детей сдуло ветром. Игорь, зять, бросил на тещу сочувственный взгляд и деликатно ретировался, прикрыв дверь. Остались трое: подсудимый, прокурор и судья.
— Садись, — Света указала отцу на пуфик. — Рассказывай. Чего приперся? Ленка выгнала? Деньги кончились? Кредиторы хвост прижали? Выбирай вариант или подчеркни всё сразу.
Геннадий сел, сгорбившись. Под перекрестным огнем взглядов жены и дочери он сдулся окончательно.
— Всё сразу, Светочка. Всё сразу. Ошибся я. Бес попутал. Но я же отец! Я же дед! Я имею право…
— Ты имеешь право хранить молчание, — перебила Света. — Пап, давай без лирики. Ты профукал полтора миллиона за год. Ты оставил маму с долгами за коммуналку, которые мы с Игорем закрывали. Ты даже мой подарок на день рождения — кофемашину — забрал, когда уходил! Сказал, что Лене нужнее, она кофеманка. Где кофемашина, папа?
— Сломалась… — буркнул Геннадий.
— Продал? — уточнила Света.
— Ну продал! — взорвался он. — Жить-то на что-то надо было! У меня пенсия копеечная!
— А работать не пробовал? — ехидно спросила Галина. — Охранником, вахтером?
— Я — инженер! — гордо вскинул голову Геннадий. — Я не нанимался шлагбаум открывать!
— Ты инженер, который последний чертеж видел при Горбачеве, — осадила его Света. — Короче. План такой. Сейчас ты встаешь и уходишь.
— Куда?! — взвыл Геннадий. — Ключей нет, денег нет, вещей нет! Вы звери, господа!
— К маме своей поезжай, в Подольск, — спокойно предложила Галина. — Анна Ильинична тебя примет. Поворчит, конечно, про «я же говорила», но примет. Пенсия у неё хорошая, квартира двухкомнатная. Будешь ей на даче помогать.
— К матери? — Геннадий побледнел. — Да она меня со свету сживет! У неё же режим! Подъем в шесть, каша на воде, и весь день разговоры про Сталина и рассаду. Я там с тоски повешусь!
— Ну, выбор невелик, — Света достала смартфон. — Либо к бабушке, либо в социальный приют для лиц без определенного места жительства. Там тоже каша, но без рассады. Вызываю такси до Подольска?
Геннадий затравленно огляделся. Его взгляд упал на кровать Галины — широкую, мягкую, с новым покрывалом. На комод, где стояли её духи. На уютный мир, который он потерял.
— Галя… — он переключил внимание на жену, понимая, что дочь не пробьешь. — Галюня, ну скажи ей! Ну давай попробуем! Я тихий буду. Я в углу спать буду. Я даже пить брошу! Ну дай шанс! Один шанс!
Галина Петровна смотрела на мужа. И вдруг она ясно увидела свое будущее, если скажет «да».
Вот он лежит на этом диване, смотрит телевизор, требует пульт. Вот она тащит сумки с продуктами, потому что «у Гены спина». Вот он ворчит, что суп недосолен, а внуки слишком шумные. Вот она снова прячет деньги в книгах, чтобы он не нашел на «чекушку». Вот она снова обслуживающий персонал, а не женщина.
Внутри что-то щелкнуло. Жалость, которая мучила её с вечера, вдруг испарилась, оставив место брезгливой ясности.
— Нет, Гена, — сказала она тихо, но твердо. — Шанс у тебя был. Тридцать лет длился. Ты его променял на смузи и Дубай. Этот поезд ушел, рельсы разобрали.
В этот момент телефон Геннадия снова ожил. На этот раз это был звонок. Он дернулся, посмотрел на экран.
— Ленка? — спросила Света.
Геннадий кивнул.
— Ставь на громкую, — приказала дочь. — Хочу послушать эту фею домашнего очага.
Геннадий дрожащим пальцем нажал кнопку.
— Алло, Гена! — из динамика раздался визгливый, истеричный голос. — Ты, старый ...., ты когда свои баулы от консьержки заберешь?! Там Людмила Ивановна орет, что твои носки воняют на весь подъезд! Если через час не заберешь, она их на помойку выкинет! И ключи верни, скотина, мне запасные делать дорого!
— Леночка… — заблеял Геннадий. — Я сейчас не могу, я у семьи…
— У какой семьи?! У той старой грымзы, про которую ты рассказывал, что она фригидная и борщ у неё кислый?! — заорала Лена.
В комнате повисла тишина. Света побагровела. Галина Петровна даже бровью не повела, только уголки губ дернулись в усмешке.
— Слышала, мам? — спросила Света зловещим шепотом. — «Грымза». «Кислый борщ».
— Слышала, — кивнула Галина. — Ну, на правду не обижаются. Борщ я действительно иногда перекисляю. Лимон добавляю, для цвета.
Она подошла к телефону и громко, четко сказала в трубку:
— Девушка, здравствуйте. Это «старая грымза» беспокоит. Гена сейчас выезжает. Подготовьте его баулы. И да, ключи он вернет. А вы, милочка, проверьте свою карту. Гена, кажется, забыл сказать, что он на ваше имя микрозайм оформил вчера. На шубу не хватило, так он решил хоть так компенсировать.
— Что?! — взвизгнула трубка. — Какой займ?! Ах ты ж…
Галина нажала «отбой».
Геннадий смотрел на жену с ужасом.
— Галя… Ты чего наплела? Какой займ? Я не брал на её имя!
— А она знает? — усмехнулась Галина. — Пусть понервничает. Это ей мой новогодний подарок. За «грымзу».
Через двадцать минут Геннадий стоял в прихожей, полностью одетый. Света вызвала такси «Эконом» до Подольска. Оплата — картой Галины (последний жест доброй воли).
В руках у Гены был пакет. Галина сложила туда остатки оливье в пластиковый контейнер, полбуханки хлеба, палку колбасы и банку шпрот.
— Бери, — сказала она, протягивая пакет. — Матери привет передавай. Скажи, я позвоню на днях.
Геннадий переминался с ноги на ногу. Он понимал, что это всё. Конец. Дверь закрывается, и за ней остается тепло, вкусная еда и люди, которые его терпели. А впереди — электричка, злая мать, вечное безденежье и одинокая старость.
— Галя… — у него на глазах выступили слезы. — Ну, может, хоть обнимемся? На прощание?
— Не стоит, Гена, — она отступила на шаг. — Иди. Машина ждет, счетчик тикает.
— Вы жестокие! — выкрикнул он, хватаясь за ручку двери. — Вы пожалеете! Вы еще приползете ко мне, когда я… когда я…
— Когда ты станешь космонавтом? — подсказал зять Игорь, выглядывая из кухни с бутербродом во рту.
Геннадий махнул рукой, плюнул на коврик (Галина поморщилась: опять стирать) и вышел на лестничную площадку.
Дверь захлопнулась.
Галина повернула замок. Щелк. Щелк.
— Ну вот и всё, — выдохнула Света. — Санитарная обработка помещения завершена. Мам, ты как?
Галина прислонилась спиной к двери. Она прислушалась к себе. Там, внутри, не было ни боли, ни тоски. Было огромное, звенящее чувство облегчения. Как будто сняла тесные туфли, в которых проходила весь день.
— Я? — она улыбнулась дочери. — Я отлично. Света, у нас шампанское осталось?
— Осталось. И икры еще полбанки.
— Открывай. Праздник продолжается.
Они прошли на кухню. Внуки уже доедали торт, Игорь разливал чай. Телевизор бубнил какой-то старый концерт.
Галина села за стол, взяла на руки внучку Лизу. Девочка пахла конфетами и детским шампунем.
— Бабуль, а дедушка уехал? — спросила Лиза.
— Уехал, зайка. В экспедицию.
— Надолго?
— Навсегда, — ответила Галина.
Она посмотрела в окно. Такси внизу тронулось и медленно поползло по заснеженному двору, увозя Геннадия в его новую, «свободную» жизнь. Галина Петровна подняла бокал.
— За нас, девочки, — сказала она, чокаясь со Светой. — И за то, чтобы мы всегда вовремя выносили мусор.
Света рассмеялась.
— И за кислый борщ, мам! Он у тебя самый вкусный.
Галина Петровна отпила шампанское. Жизнь, вопреки всему, была прекрасна. А Геннадий… Ну что Геннадий. Он был всего лишь старой, ненужной привычкой, от которой она наконец-то избавилась.
А впереди была весна, рассада, поездка в Турцию и целая жизнь, в которой больше никто не будет красть её кофемашину и её душевный покой.