Тишина длилась ровно семь минут. Ровно столько, сколько показывали цифры на электронных часах, когда Анна открыла глаза. Она лежала, не шевелясь, прислушиваясь к этому хрупкому, невозможному спокойствию. Сквозь щель в шторах пробивался холодный рассветный свет, ложась на пустую половину кровати. Максим опять не пришел. Вернее, пришел под утро, отсыпался теперь в гостевой, чтобы «не будить их». Чтобы не будить ее.
Семь минут тишины. Потом за стеной послышался знакомый скрип — это Лидия Петровна передвигала стул на кухне. Еще через минуту — включенный на полную громкость телевизор, утренние новости. Голос диктора, металлический и бодрый, пробивался сквозь стену. Анна закрыла глаза, сделала глубокий вдох, как учил психолог в той единственной консультации, на которую она когда-то отважилась. Воздух в спальне казался спертым, тяжелым, будто его не меняли годами.
Она поднялась, накинула старый потертый халат. Из комнаты Кати не доносилось ни звука — дочь научилась просыпаться тихо, прислушиваясь к настроению дома, как зверек в лесу. Это знание сжало Анне сердце тугой, болезненной пружиной.
На кухне пахло крепким чаем и раздражением. Лидия Петровна сидела, выпрямив спину, будто на параде, и внимательно изучала программу передач. На столе перед ней стояла единственная чашка. Чайник был холодным.
— Доброе утро, Лидия Петровна, — тихо сказала Анна, направляясь к кофемашине.
— Утро действительно доброе, — отозвалась свекровь, не отрывая глаз от экрана. — Пока никто его не испортил. А то вчера опять кто-то не помыл свою кружку. Она на столе простояла до вечера. Муравьев разводим.
Анна взглянула на чистый, вытертый насухо стол. Вздохнула внутренне. Это была ритуальная фраза, первая ласточка. Она достала кофе, налила воды в резервуар. Руки сами помнили последовательность движений. Тело жило отдельной, автоматической жизнью.
— Это, наверное, Максим, — сказала она без упрека, просто констатируя. — Он поздно вернулся.
— Максим устает! — голос Лидии Петровны зазвенел, как натянутая струна. — Он кормит всю эту ораву. Тащит на себе. А здесь ему даже нормальную чашку к приходу подготовить не могут.
«Орава». Это слово означало ее и Катю. Анна прикусила губу, чувствуя, как привычная волна жара подкатывает к горлу. Она повернулась, оперевшись спиной о столешницу.
— Лидия Петровна, давайте как-нибудь иначе. Я тоже работаю. И тоже устаю. Давайте просто… будем жить.
Свекровь наконец оторвала взгляд от телевизора. Ее глаза, холодные и светлые, как у сына, обмерили Анну с ног до головы.
— Жить? — она произнесла это слово с издевкой. — Это ты называешь жизнью? Получать какие-то копейки за свои картинки, пока муж пашет как вол? Обеды разогревать в микроволновке? Ребенка в школу водить с помятым лицом? Это не жизнь, Анечка. Это существование. Нахлебницкое существование.
Слово повисло в воздухе, тяжелое, липкое, как смола.
Анна застыла. Она слышала его и раньше, в разных вариациях. «Сидишь на нашей шее», «муж тебя содержит», «в нашей же квартире». Но сегодня, в это серое утро, после ночи в одиночестве, это прозвучало как приговор. Окончательный и бесповоротный.
Она увидела себя со стороны: в мятом халате, с неубранными волосами, в этой просторной, чужой по духу кухне, которую она так и не смогла сделать своей. Увидела жизнь, расписанную по чужим сценариям. Дни, похожие на чистый лист, испещренный претензиями. Тихие ночи в ожидании мужа, который откупался дорогими подарками и все реже мог смотреть ей в глаза.
И что-то внутри щелкнуло. Не сломалось, а именно щелкнуло, как выключатель. Волна жара отхлынула, сменившись ледяным, кристальным спокойствием. Даже сердцебиение замедлилось.
Она поставила свою чашку на стол. Звук фарфора о стекло получился звонким, отчетливым.
— Хорошо, — сказала Анна. Голос звучал ровно, без дрожи, будто не ее. — Вы абсолютно правы. Это невыносимо.
Лидия Петровна на мгновение сбилась с ритма, ожидая слез или оправданий. На ее лице мелькнуло недоумение.
— Я рада, что ты наконец-то это осознала, — произнесла она, но уже без прежней уверенности.
— Да, — кивнула Анна. Она подняла голову и посмотрела прямо в эти холодные глаза. — Поэтому эту квартиру мы продадим. Сегодня же начну заниматься документами. Искать агентов. Освободим вас от нашей «оравы».
На кухне воцарилась тишина, которую не мог перекрыть даже бодрый голос из телевизора. Лидия Петровна медленно моргала, переваривая слова. Сначала в ее взгляде вспыхнуло торжество: наконец-то эта девчонка собирает вещи! Но почти сразу же его сменила тень сомнения. Потом — понимание. Настоящее, леденящее понимание.
— Продадим? — переспросила она сипло. — Что значит «продадим»?
— Это значит, что я выставлю на продажу трехкомнатную квартиру в центре города, — четко, по слогам, произнесла Анна. — Вашу с Максимом общую собственность. И свою, разумеется, долю. Мы разделим деньги. И вы наконец-то сможете жить так, как хотите. Без нахлебников.
Лицо свекрови стало серым. Она вцепилась пальцами в край стола, костяшки побелели.
— Ты… ты с ума сошла! Это моя квартира! Мне Максим долю подарил!
— Именно поэтому для продажи нужно ваше согласие, — кивнула Анна, как будто объясняла что-то очевидное. — И его. Я поговорю с ним сегодня. Думаю, он будет не против. Ему надоели эти склоки не меньше моего.
— Он никогда на это не согласится! — выкрикнула Лидия Петровна, вскакивая. В ее голосе впервые зазвучал настоящий, неподдельный страх. Страх не перед скандалом, а перед потерей. Перед неизвестностью. — Это его дом! Он здесь вырос!
— Он вырос в общежитии, Лидия Петровна, — мягко напомнила Анна. — А эту квартиру вы получили, когда ему было уже двадцать пять. Он всегда говорил, что это временный вариант. Видимо, время пришло.
Она вышла из кухни, оставив свекровь в оцепенении. В спальне достала телефон. Набрала номер Максима. Тот ответил на четвертый гудок, голос сонный, раздраженный.
— Ань, я же сказал, что у меня сегодня важный день. Совещание в девять.
— Максим, — прервала она его, все тем же ровным, бесстрастным тоном. — Мы продаем квартиру. Я только что сообщила об этом твоей матери. Тебе нужно будет подписать бумаги.
На той стороне повисла мертвая тишина. Потом послышался шум, будто он сел на кровать.
— Ты чего несешь? Какую квартиру? Что случилось?
— Случилось то, что я устала, — сказала Анна, глядя в свое отражение в темном экране телевизора. — Я устала быть нахлебницей в своем же доме. Я устала жить по чужим правилам. Мы продаем. Или ты съезжаешь с ней, а я остаюсь с Катей. Выбирай.
Она не стала ждать ответа, положила трубку. Впервые за много лет ее руки не дрожали. В груди было пусто и тихо. Тишина снова наполнила дом, но теперь это была другая тишина. Не зыбкая и тревожная, а глухая, как перед грозой. Анна подошла к окну, раздвинула штору. Город просыпался, зажигались первые окна. Где-то там была другая жизнь. И она, кажется, только что сделала первый шаг к ней. Самый страшный шаг.
Гроза разразилась не сразу. День тянулся, липкий и томный. Лидия Петровна заперлась в своей комнате. Из-за двери доносились приглушенные гудки телефона — она названивала Максиму, наверное. Катя, чувствуя напряженную тишину, тихонько играла в своей комнате, будто мышь в норке. Анна методично, с почти болезненным вниманием разбирала старые папки с документами в кабинете. Находила договоры, квитанции, страховки. Складывала в отдельную стопку всё, что касалось квартиры. Её пальцы скользили по шероховатой бумаге, а в голове билась одна мысль: «Ты действительно это сделаешь?»
Ответ пришел в семь вечера. Не звонок, а сообщение на телефон. Короткое, как выстрел: «Бар «Гамбринус» на Киевской. Через час. Надо поговорить. Без эмоций.» Максим. Его тон, его «без эмоций» — всё это было частью знакомого ритуала. Так он назначал встречи с проблемными партнерами.
Анна посмотрела на свои старые джинсы и простую футболку. Переодеваться не стала. Только смахнула с лица непослушную прядь волос и накрасила губы яркой помадой, словно броней.
Бар был темным, дорогим, пахнущим дорогим виски и сигарным пеплом. Максим сидел за угловым столиком, спиной к стене, чтобы видеть весь зал. Перед ним стоял ноутбук и почти не тронутый бокал виски. Увидев её, он не улыбнулся, лишь кивнул на стул напротив. В его позе читалась усталость, но не человеческая, а какая-то управленческая, вымученная.
— Закажи что-нибудь, — сказал он, не глядя, закрывая ноутбук.
— Я не для этого пришла, — отозвалась Анна, садясь. Спину держала прямо.
Максим вздохнул, потер переносицу. Этот жест означал: «Ты опять всё усложняешь».
— Аня, давай по порядку. Твой утренний звонок поставил под угрозу очень важные переговоры. У меня сейчас деликатный этап слияния, и семейные скандалы – последнее, что нужно.
Его слова повисли в воздухе, такие же холодные и чуждые, как интерьер этого бара. Анна смотрела на него, на его идеально отглаженную рубашку, на дорогие часы, отсчитывающие время, которое он им никогда не уделял. И вдруг поняла, что он говорит не с женой. Он проводит совещание.
— Это не скандал, Максим. Это решение.
— Решение принимается после анализа рисков и консультаций, — парировал он, наливая себе виски. Лёд зазвенел. — Твой поступок — эмоциональная реакция на слова пожилой женщины. Стратегически неверный ход.
— Меня назвали нахлебницей в моём доме! — голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — В нашем доме.
— И что? — Он пожал плечами, и в этом жесте было столько ледяного презрения, что Анну обдало жаром. — Мама пожилая, у неё характер. Ты должна быть выше этого. Мы взрослые люди, у нас общий актив — эта квартира. Её нельзя просто так взять и выбросить на рынок, как старый диван.
— Общий актив, — повторила Анна без интонации. Это слово резануло слух. — А я что? Я тоже актив? Или пассив?
Максим поморщился, словно она заговорила на непонятном языке.
— Не надо передёргивать. Речь о недвижимости. Её рыночная стоимость сейчас не на пике. Продажа займёт месяцы, съест комиссию, вызовет ненужные вопросы. Это удар по репутации. Представь, если об этом узнадут партнёры? «У Светлова семейные проблемы, распродаёт имущество». Это ненужный сигнал.
Анна слушала и чувствовала, как последние мостки между ними рушатся. Не с грохотом, а с тихим шелестом, будто осыпается песок.
— А что ты предлагаешь? Жить дальше? Как мы жили?
— Я предлагаю рациональное решение, — он отпил виски, поставил бокал. — Ты хочешь другого пространства? Хорошо. Я выкуплю твою долю в квартире по рыночной стоимости. Рыночной на сегодня, не завышенной. У тебя будут деньги. Сними хорошую квартиру, куда-нибудь ближе к твоей студии. Катя будет с тобой, конечно. Я буду помогать. А здесь останусь я с мамой. Ей будет спокойнее. Ей нужен уход.
Он говорил ровно, чётко, словно зачитывал пункты соглашения. И в каждой его фразе звучало не предательство, а холодная, убийственная логика.
— То есть, ты предлагаешь мне… съехать? — прошептала Анна. — А ты останешься здесь. С ней.
— Это самое практичное решение, Аня. Минимальные потери для всех сторон. Мама сохранит лицо и крышу над головой. У тебя появятся свобода и средства. Я смогу сосредоточиться на работе, не разрываясь между двух огней.
«Двух огней». Она и его мать. Война, в которой он был якобы нейтральной стороной, а на деле уже давно выбрал лагерь. Он купил её долю, как выкупают акции нежелательного миноритария. Чтобы вывести из игры.
— И Катя? — спросила Анна, и её голос прозвучал чужо, издалека. — Она что, будет переезжать между «активами»?
— Дети адаптируются, — сказал Максим, избегая её взгляда. — Мы составим чёткий график. Всё будет цивилизованно.
Цивилизованно. Слово-гвоздь, которым он прибивал крышку гроба их семьи.
Анна медленно поднялась. Ноги были ватными, но держали.
— Я всё поняла, — сказала она. — Твоё предложение я не принимаю. Квартиру продаём. Всю. Если ты не дашь согласие, я буду требовать через суд раздела. И тогда вопросы у твоих партнёров будут не только о семейных проблемах, но и о судебных исках. Подумай, какой сигнал это подаст.
Она увидела, как по его лицу прошла судорога злости. Он не ожидал такого хода. Он думал, она сломается, заплачет, согласится на его условия. Как всегда.
— Ты действуешь себе в убыток, — холодно бросил он ей вслед.
— Я уже много лет действую себе в убыток, — ответила Анна, не оборачиваясь.
Она вышла на улицу. Вечерний воздух был тёплым и густым. Глотнув его, она чуть не закашлялась. В груди была пустота, но уже не тихая, а звенящая, как натянутая проволока. Она не поехала домой сразу, а долго шла пешком, без цели, стараясь заглушить этот звон в ушах.
Когда она вернулась, в квартире было темно и тихо. Но в щели под дверью комнаты Лидии Петровны пробивался свет. Анна прошла мимо, на цыпочках заглянула к Кате. Дочка спала, прижав к груди старого плюшевого мишку, подаренного Максимом в её четвёртый день рождения. Лицо у неё было встревоженным даже во сне. Анна прикрыла дверь, пошла на кухню, чтобы выпить воды. И тут её взгляд упал на вешалку в прихожей. Туда, на плечики из дорогого красного дерева, была аккуратно повешена шуба. Длинная, из тёмного норка, с широким воротником. Новая. Анна видела её в витрине самого дорогого бутика в городе. Она подошла ближе, потрогала мех. Он был холодным, шелковистым, смертельно дорогим. В ушах снова зазвенело. Лидия Петровна постоянно жаловалась на маленькую пенсию, на дороговизну лекарств, просила у Максима деньги на процедуры. А эта шуба стоила как годовой отдых всей семьи на море. Отдыха, от которого Максим отказывался, говоря о «нестабильной экономической ситуации». Из комнаты свекрови донесся приглушённый всхлип. Неискренний, демонстративный. Анна отвела руку от меха, будто обожглась. Внезапно её осенило. Это был не просто подарок. Это была плата. Плата за что-то. За лояльность. За молчание. Она медленно поднялась в свою спальню. Телефон лежал на тумбочке. Ни звонков, ни сообщений. Только тишина. Та самая, что теперь была громче любого скандала. Анна села на кровать и закрыла лицо руками. Предательство, которое она ощутила в баре, было теперь не просто эмоцией. Оно обрело вес, цвет и запах. Запах дорогого меха и виски.
На следующий день в квартире воцарилась странная, зыбкая тишина. Максим ушёл на работу ещё затемно, оставив на кухонном столе записку о «срочной командировке на три дня». Бумага была смята, почерк неровный — писал наспех, убегая. Лидия Петровна, облачившись в новую шубу, с важным видом заявила, что идёт к подругам на сеанс в театр, и выплыла из квартиры, не глядя на Анну. Катю отвезли в школу бабушка Максима, её подруга.
Анна осталась одна. Словно в вымершем доме. Тиканье часов на кухне отдавалось в висках ровным, навязчивым стуком.
Она стояла посреди гостиной и понимала, что холодное спокойствие прошлой ночи сменилось другим чувством — острым, ясным, охотничьим любопытством. Он предложил ей сделку. Значит, есть что скрывать. Не только новая шуба. Что-то большее.
Она направилась в кабинет Максима. Комната, куда ей всегда говорили: «Не убирай тут, я сам разберусь». Пространство было стерильным, как номер в дорогом отеле: стеклянный стол, современный стул, на стенах безликие абстрактные картины. Ни одной личной вещи. Ни одной их общей фотографии.
Сейф был встроен в нижнюю часть книжного шкафа, за непонятными томами по экономике и управлению. Комбинацию она знала — дата рождения Кати. Максим считал её сентиментальной и потому безопасной. Он ошибался.
Стальная дверца открылась беззвучно. Внутри лежали аккуратные папки. Она вынула их все, устроилась на полу, прислонившись спиной к шкафу.
Первая папка — «Недвижимость». Договор купли-продажи квартиры, заветные свидетельства о собственности. Она отложила их в сторону. Вторая — «Личное». Их с Максимом паспорта, свидетельства о рождении, о браке. Свидетельство Кати. Всё на месте.
Третья папка была без пометки. Анна открыла её. Внутри — стопка банковских выписок за несколько лет. Не его основной счёт, к которому у неё был доступ, а какой-то другой. Она начала листать. Регулярные, ежемесячные переводы. Суммы варьировались, но всегда были значительными. Половина его средней зарплаты, иногда больше. Получатель — Лидия Петровна Иванова.
Анна закрыла глаза, пытаясь вспомнить. В прошлом году они отказывались от поездки в Сочи, потому что «надо затянуть пояса». Годом ранее Максим говорил, что не может купить ей новую графический планшет, потому что «проект не вышел на окупаемость». А в это самое время он исправно переводил матери суммы, на которые можно было бы жить месяц в хорошем отеле у моря.
Рука сама потянулась к следующему документу. Страховой полис на жизнь Максима. Сумма баснословная. Выгодоприобретатель — Лидия Петровна. Анна даже не была указана как второстепенный получатель. Её пальцы похолодели.
Под полисом лежал маленький конверт из плотной желтоватой бумаги. Не маркированный, без адреса. В нём был ключ. Длинный, стальной, с номером, выбитым на боку: 217. И логотип. «Сбербанк. Хранение». Банковская ячейка.
Сердце забилось чаще. Она положила ключ рядом с собой на паркет, продолжая рыться. На самом дне сейфа, под всеми папками, лежала тонкая картонная папка-скоросшиватель, потертая на сгибах. Она была перевязана бечёвкой. Анна развязала её.
Внутри — письма. Не распечатки, не официальные бланки, а настоящие письма, написанные от руки на листах в клеточку, вырванных из тетради. Чернила были синими, но выцвели до цвета грозовой тучи. Почерк — угловатый, мужской, с сильным нажимом. Она развернула верхний лист.
«Лида. Получил твоё письмо. Требуешь, чтобы я совсем исчез. Чтобы дети забыли. Это жестоко даже для тебя. Катя ещё маленькая, она может и забудет. Но Максим… он уже взрослый. Он будет искать. Я его отец.»
Анна замерла. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Она медленно перевела взгляд на подпись. «Твой Сергей». Отец Максима. Сергей Иванов. Тот самый, который, по семейной легенде, погиб в автокатастрофе, когда Максиму было пятнадцать, а Игорю — семнадцать.
Она схватила следующее письмо. Дата — три месяца спустя.
«…Ты добилась своего. Суд принял твою сторону. Квартиру оставили тебе с детьми. Деньги со счёта, которые я откладывал на их учёбу, ты тоже забрала. Что ж, поздравляю. Ты выиграла. Обещаю, что не буду им писать. Не буду искать встречи. Но знай, что ты украла у них не только меня. Ты украла у них правду. А правда имеет привычку всплывать. Когда-нибудь.»
Голова закружилась. Анна прислонилась лбом к холодному стеклу шкафа. Перед глазами проплывали картинки: Лидия Петровна в чёрном платке на мнимых похоронах, её сдавленный голос: «Отец вами бы гордился, будьте достойны». Максим, сжавший в руке горсть земли и бросивший её в могилу, в которой не было ничего. Их общая, скреплённая ложью жизнь, построенная на этой краже.
Она услышала шаги в коридоре. Лёгкие, шаркающие. Вернулась Лидия Петровна. Анна лихорадочно начала складывать бумаги обратно. Ключ от ячейки она сунула в карман джинсов. Письма… Письма надо было вернуть в самую глубину. Но времени не было.
Дверь в кабинет открылась. На пороге стояла свекровь, уже без шубы, в своём обычном клетчатом халате. Её взгляд скользнул по открытому сейфу, по бумагам на полу, по листам в клеточку в руках у Анны.
Всё её напускное величие, вся надменность исчезли в один миг. Лицо стало землистым, восковым, как у покойника. Глаза, такие же холодные, как у Максима, расширились от чистого, животного ужаса. Ужаса, который был куда страшнее злости.
— Отдай, — прошипела она. Голос был беззвучным, только губы дрогнули. — Это не твоё. Отдай.
Она не бросилась, не закричала. Она застыла на пороге, будто увидела призрак. Анна поднялась с пола, всё ещё сжимая письма.
— Он был жив, — сказала Анна негромко. Констатация. Не вопрос. — Вы солгали. Вы отняли у них отца и отсудили квартиру.
Лидия Петровна сделала шаг внутрь, пошатнувшись. Она схватилась за косяк, чтобы не упасть.
— Ты… ничего не понимаешь, — выдохнула она, но в её глазах не было даже попытки отрицать. Был только страх. — Он ушёл к другой. Бросил нас. Мне надо было поднимать двоих сыновей одной! Он хотел оставить нас ни с чем!
— А вы оставили ни с чем его, — Анна посмотрела на письма. — И их. Вы украли у своих сыновей правду. Зачем?
— Чтобы они выросли людьми! — внезапно выкрикнула Лидия Петровна, и в её голосе прорвалась давно скрываемая ярость. — Чтобы не таскались за ним, по его жалким съёмным углам! Чтобы не знали, что их отец — тряпка, предатель! Я дала им всё! Крышу над головой! Уверенность! Я сделала Максима сильным!
— Вы сделали его лжецом, — отрезала Анна. — Как и себя.
Она протянула пачку писем. Рука не дрожала. Лидия Петровна схватила их, прижала к груди, будто это было не доказательство её обмана, а самое дорогое сокровище. Её плечи затряслись, но слёз не было. Казалось, она даже дышать забыла.
— Если ты расскажешь Максиму… — начала она, и голос её сорвался.
— Что? — спокойно спросила Анна. — Что вы сделаете? Назовёте нахлебницей? Угрожаете? Поздно.
Она стала складывать остальные бумаги обратно в сейф, оставив себе только папку с документами на квартиру. Действовала медленно, методично, под пристальным, полным ненависти и страха взглядом свекрови. Закрыла сейф, провернула ручку. Поднялась.
— Я не буду ему ничего говорить, — сказала Анна, глядя на побелевшее лицо женщины. — Но не потому, что боюсь вас. А потому, что он, кажется, и так всё знает.
Это была догадка, выстрел в темноту. Но она попала точно в цель. Лидия Петровна отпрянула, будто её ударили. В её глазах мелькнуло подтверждение, быстрое, как вспышка, и тут же погасшее. Но Анна уже всё поняла. Она вышла из кабинета, оставив свекровь одну с письмами, с её крахом, который ждал её тридцать лет в глубине стального сейфа. Ключ от ячейки жёг её карман. Теперь ей нужно было понять, что за секрет хранился под номером 217. И какую роль в этой старой лжи играл её муж.
Три дня Максим не звонил. Лидия Петровна превратилась в беззвучную тень. Она не выходила из своей комнаты, только иногда Анна слышала, как скрипит дверь в ванную ночью. Ключ от ячейки лежал в шкатулке для бижутерии, на самом виду, будто вызов. Анна раз десять за день брала его в руки, ощущая холод металла. Но идти в банк одной было страшно. Что она найдёт там? Документы? Деньги? Очередное доказательство лжи?
На четвёртый день, утром, когда Анна пыталась накормить Катю кашей под тревожную тишину, в прихожей грохнуло.
Не звонок, а именно грохот — как будто кто-то ударил кулаком в дверь. Потом ещё один, более сильный. Катя вздрогнула и притихла, ложка замерла у её рта.
— Открывай, мать! Я знаю, ты дома!
Голос был хриплым, грубым, незнакомым. Анна встала, сердце колотясь, подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял мужчина. Высокий, чуть сутулый, в потрёпанной кожаной куртке. Лицо обветренное, небритое, но в чертах… в чертах было что-то от Максима. Только потухшее, ожесточённое. Игорь. Брат Максима, о котором в доме говорили шёпотом: «неудачник», «связался с дурной компанией», «выбрал лёгкий путь».
Она не успела принять решение, как услышала быстрые шаги за спиной. Лидия Петровна, бледная как полотно, стрелой пронеслась из коридора и отодвинула Анну от дверии.
— Не смей открывать! — прошипела она.
— Игорь, уходи! — крикнула она через дверь, но в её голосе не было силы, только паническая дрожь.
— Ага, щас! — послышался громкий, недобрый смех. — Открывай, пока всю парадную не перебудил! Или хочешь, чтобы соседи послушали, как ты своего сына на паперть выставила?
Лидия Петровна метнула на Анну взгляд, полный такого отчаяния, что та невольно отступила на шаг. Свекровья медленно, будто на эшафот, повернула ключ и открыла дверь.
Игорь ввалился в прихожую, принеся с собой запах холода, табака и дешёвого одеколона. Он окинул помещение насмешливым взглядом.
— Ничего не меняется. Всё та же музейная тишина. Только бардака больше.
— Что тебе надо? — выдохнула Лидия Петровна, стараясь выпрямиться, но её выдавала мелкая дрожь в руках.
— А что, к мамаше в гости теперь надо цель визита объявлять? — Игорь прошёл в гостиную, упал в кресло, закинув ногу на ногу. Его глаза нашли Анну, стоящую в дверном проёме кухни. — А, это та самая? Архитектор? Здравствуй, невестка. Красивая. Макс, я смотрю, вкус не потерял.
— Игорь, веди себя прилично, — проскрипела Лидия Петровна.
— Прилично? — Он рассмеялся снова, и в этом смехе было что-то болезненное. — Это ты мне про приличия? Смешно, мама. Очень смешно.
Анна сделала шаг вперёд.
—Катя, иди в комнату, пожалуйста, дорисуй открытку для бабушки, — тихо сказала она дочери. Девочка, широко раскрыв глаза, кивнула и скрылась в коридоре.
— Молодец, — кивнул Игорь Анне. — Детей надо беречь от семейного цирка. Я вот не успел спрятаться. Всё детство на арене простоял.
— Зачем ты пришёл? — повторила Лидия Петровна, подходя к нему. — Денег опять нет? Я тебе в прошлый раз…
— Деньги? — он перебил её, и его лицо исказила гримаса отвращения. — Не твои подачки мне нужны, мама. Хотя… они, по сути, и не твои. Верно?
Он медленно поднялся с кресла. Он был выше её на голову, но в его позе сейчас была не угроза, а что-то иное. Горечь. Обида, копившаяся десятилетиями.
— Я пришёл за правдой. Хотя какая уж тут правда… — он горько усмехнулся. — Я пришёл за тем, что ты украла. У отца. У нас. Где они?
— О чём ты? — голос Лидии Петровны стал тонким, как стекло. — Что украла? Я вас подняла одна, я…
— Одиннадцать лет назад, — чётко, словно читая протокол, перебил её Игорь. — Когда отец умер. Вернее, когда ты всем сказала, что он умер. Куда делись деньги с его сберкнижки? С той, на которую он получал премии с Севера? Ты говорила, что там пусто. А я недавно с одним его старым другом бухал… Он помнил. Помнил, как папа хвастался, что копит нам с Максом на учёбу. Сумму назвал приличную. По тем временам — целое состояние. Где они, мама? На шубу хватило?
Он бросил ядовитый взгляд на вешалку, где висела норковая шуба. Лидия Петровна задрожала так, что ей пришлось ухватиться за спинку кресла.
— Ты пьян… Ты ничего не понимаешь… Он всё прокутил, всё пропил…
— Врёшь! — Игорь ударил кулаком по журнальному столику. Хрупкое стекло зазвенело. — Он не пил! Он работал, как вол! А ты… ты всё отсудила. И квартиру, и деньги. И ещё сделала из него в наших глазах мёртвого героя, чтобы мы даже не думали искать. Удобно, да? Мёртвые не оправдываются.
— Он бросил нас! — внезапно закричала Лидия Петровна, и в её крике прорвалась вся накопленная годами ярость и боль. — Ушёл к той… к этой стерве! Оставил меня с двумя подростками на руках! Я должна была бороться! Я должна была вас защитить!
— Защитить? — Игорь рассмеялся, и на глазах у него выступили слёзы. От смеха или от горя — было не разобрать. — Ты продала нашего отца. Продала, как ненужную вещь. А нас… ты сделала соучастниками. Макс до сих пор верит, что мы поступили правильно. Что ты — жертва. А я… я просто сбежал. Потому что задыхался здесь, в этой прекрасной квартире, купленной на костях.
Он отвернулся, вытер лицо рукавом куртки. Плечи его тяжело вздымались.
—Отдай мне хотя бы деньги. Мою половину. Я уеду. И больше никогда не напомню о себе. Ты ведь этого и хочешь?
— У меня нет твоих денег, — прошептала Лидия Петровна, но её глаза бегали по сторонам, выдав страшную ложь.
— Конечно нет, — с горьким пониманием произнёс Игорь. — Они же все ушли на поддержание фасада. На дорогие шторы, на статусные вещи для золотого сыночка Максима… чтобы он мог чувствовать себя успешным, не думая, на чём это успех построен. Ладно. Играем дальше в твою игру.
Он направился к выходу. Проходя мимо Анны, остановился.
—А тебе, невестка, сочувствую. Ты просто попала в эту прекрасную семейную историю. Но если у тебя есть мозги — беги отсюда. Пока не стало поздно. Пока твоя дочь не начала думать, что это — нормально.
Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с зеркала в прихожей упала фарфоровая статуэтка и разбилась. Лидия Петровна не двинулась с места. Она стояла, глядя в одну точку, её тело будто окаменело.
Анна подошла к осколкам, медленно присела, начала их собирать. Действие хоть как-то возвращало способность думать.
— Он… всегда был таким, — тихо, без интонации, начала Лидия Петровна. Говорила она, глядя в стену. — Неуправляемым. Пошёл в отца. Тот тоже… бросал слова на ветер, строил воздушные замки… обещал золотые горы…
Анна подняла голову.
—Он говорил о деньгах на учёбу. Это воздушные замки?
Свекровь обернулась. В её глазах не осталось ни злости, ни надменности. Только пустота и усталость, страшная, бездонная.
— Я боялась, — сказала она так просто, что Анна вздрогнула. — Я боялась остаться на улице с двумя детьми. Он уходил. Он собирался забрать всё. Адвокат сказал… адвокат сказал, что если я докажу его неадекватность, если будут свидетели, что он выпивает… а он действительно выпивал иногда, после работы… то суд будет на моей стороне. И я… я сделала это. Я сказала детям, что он погиб. Что это будет чище. Лучше для них. Чтобы они не разрывались. Чтобы не выбирали.
— А деньги? — спросила Анна, поднимаясь с пола с осколками в руках.
— Деньги… — Лидия Петровна отвела взгляд. — Они были. Я положила их на сберкнижку. Хотела отдать, когда они вырастут. Но потом… потом началась жизнь. Максиму нужен был хороший институт, репетиторы… Игорю надо было вытаскивать из неприятностей… Потом эта квартира, ремонт… Всё как-то незаметно ушло. Осталось… не так много.
Она посмотрела на Анну, и в её взгляде вдруг мелькнуло что-то похожее на мольбу.
—Максим не знает, что я взяла эти деньги. Он думает, что их и не было. Он верит в нашу версию. Он… он построил на ней свою жизнь. Не разрушай это.
Анна смотрела на эту сломленную женщину, на осколки фарфора у себя в руках, и думала о том, как хрупки все их жизни. Построенные на песке лжи, они рассыпались от первого же честного слова. И она держала в кармане ключ от последнего тайника.
Максим вернулся на пятый день. Не с цветами и не с извинениями. Он вошёл в квартиру поздним вечером, когда Катя уже спала, и прошёл прямо в спальню, не заглянув ни на кухню, ни в гостиную. Анна сидела в кресле у окна, смотрела в тёмный квадрат ночного города и слушала, как скрипит паркет под его тяжёлыми шагами.
Он появился в дверях, всё в той же идеальной рубашке, но галстук был снят, и первые две пуговицы расстёгнуты. Лицо выглядело осунувшимся, под глазами залегли тёмные тени. Он не стал включать свет.
— Где мама? — спросил он тихо.
— В своей комнате. Не выходит. Говорит, что мигрень.
Он кивнул, прошёл внутрь, сел на край кровати, положил лицо в ладони. Поза была усталой, но Анна уже не верила этой усталости. Она видела в ней спектакль.
— Игорь был здесь, — сказала она ровно.
— Знаю. Он мне названивал. — Максим не поднял головы. — Ты довольна? Ты добилась того, что эта грязь всплыла наружу. Что наша семья превратилась в базар.
— Я? — Анна медленно повернула к нему голову. — Это я сделала вас лжецами? Это я заставила вашу мать объявить вашего отца мёртвым и отсудить у него всё?
Он резко поднялся, и в полумраке его глаза блеснули холодным огнём.
—Ты не понимаешь, в каком положении мы тогда были! Он пил! Он выносил из дома вещи, чтобы пропить! Мама боролась за наше выживание! Да, методы были жёсткие, но мы с Игорем не голодали, у нас была крыша над головой! Мы смогли учиться!
— На чьи деньги? — встала и Анна. Её голос оставался тихим, но каждое слово падало, как камень. — На те самые, что он откладывал на вашу учёбу? Которые ваша мать… «взяла во временное пользование»?
Максим замер. В тишине комнаты было слышно, как за стеной захрипели старые батареи.
— Ты полезла в сейф, — констатировал он без эмоций.
— Я искала документы на квартиру. И нашла не только их. И нашла письма. Ты знал, Максим. Ты знал, что отец жив. Все эти годы.
Он отвернулся, подошёл к туалетному столику, взял в руки её флакон духов, посмотрел на него, не видя.
—Мне было шестнадцать, когда она всё рассказала. После суда. Она сказала: «Теперь ты мужчина в доме. Ты должен понять и принять. Ради нашего будущего». И я… я принял. Я решил, что она права. Что отец нас предал. Что мы должны держаться вместе. Что эта тайна… это как цемент. Он скрепляет. Делает нас сильнее против всего мира.
Он поставил флакон на место с такой осторожностью, будто это была хрустальная бомба.
—А что было делать? Кричать на всех перекрёстках, что мой отец — алкоголик и бабник, который сбежал? Сделать из нас жалких, всеми покинутых детей? Нет. Мы сделали из него героя, погибшего на работе. И жили с этим. Я жил.
— Ты не жил, — прошептала Анна. — Ты построил вокруг этого жизнь. Всё твоё стремление к успеху, твоя бесконечная гонка… это чтобы доказать, что она была права? Что её выбор — жестокий, бесчеловечный — был оправдан? Чтобы эта ложь хоть как-то окупилась?
Он обернулся, и на его лице впервые за многие годы Анна увидела не управленца, не стратега, а мальчика. Запуганного, загнанного в угол мальчика, который до сих пор боится признаться самому себе в правде.
— Она сделала это ради меня! — вырвалось у него, и голос дал трещину. — Чтобы я стал кем-то! А я стал! Я всё сделал правильно! Я построил карьеру, я обеспечиваю семью, я…
— Ты обеспечиваешь её, — перебила Анна, указывая рукой в сторону комнаты свекрови. — Ты годами переводишь ей огромные деньги. Ты купил ей шубу, которая стоит как наша поездка на море, от которой ты отказывался. Ты платишь за её молчание. За то, чтобы этот фасад благополучия не рухнул. А мы с Катей… мы просто часть этого фасада. Удобная, тихая, не требующая лишних правд.
— Это неправда! — он сделал шаг к ней, но она отступила. Этот жест остановил его. — Я люблю тебя. Люблю Катю.
— Любишь? — в её голосе зазвучала горькая ирония. — Ты любишь нас, как любишь свой дорогой диван или картину на стене. Как часть интерьера, который соответствует твоему статусу. Но как только мы перестаём быть удобными, ты предлагаешь сделку. «Выкупить твою долю». «Составить график». Ты торгуешь своей семьёй, Максим. Ты научился этому у неё.
Он опустил голову. Плечи его ссутулились. Момент слабости длился всего секунду. Потом он снова выпрямился, и в его глазах появилось знакомое, ледяное решение.
— Хорошо. Допустим, ты права. Допустим, всё так. Что ты предлагаешь? Устроить публичное разбирательство? Очернить память отца, которая, хоть и ложная, но всё, что у нас есть? Разрушить жизнь матери? Опозорить себя и Катю? Это того стоит?
— Правда всегда того стоит, — сказала Анна, но в её собственных словах уже слышалась усталость.
— Нет! — он резко махнул рукой. — Не всегда. Иногда правда — это просто разруха. Вот что я предлагаю. Мы продаём квартиру. Все деньги, все три доли, делим по закону. Мама получает свою часть и уезжает. В тот пансионат, о котором она давно говорила. Ты и Катя получаете свою часть. Мы… — он сделал паузу, проглотил комок в горле, — мы можем попробовать начать сначала. Всё с чистого листа. Без её вмешательства. Без прошлого. Забудем этот разговор, как страшный сон.
Он смотрел на неё с каким-то странным, смешанным выражением: в нём была и надежда, и отчаянный расчёт. Он снова вёл переговоры. Он снова предлагал сделку. «Купим новую квартиру, новую жизнь, вычеркнем старую». Как будто людей и боль можно было стереть, как досадную описку. Анна смотрела на этого красивого, успешного, абсолютно чужого человека и думала о том, что он до конца не понимает. Не понимает, что цементом для неё никогда не была ложь. Цементом была любовь. Доверие. И этот цемент он сам, кирпичик за кирпичиком, выскоблил из их общего дома, пока не остались голые, холодные стены.
— Ты хочешь забыть, — сказала она. — А я не могу. Я теперь знаю, на что ты способен. На какую ложь ты готов закрыть глаза ради спокойствия. Как легко ты готов купить или продать тех, кого, как ты говоришь, любишь. Какой пример ты подаёшь нашей дочери.
— Я подаю пример успеха! Упорства! — в его голосе снова зазвенели стальные нотки.
— Ты подаёшь пример предательства, Максим. Молчаливого согласия. И я не хочу, чтобы моя дочь этому училась. Не хочу, чтобы она думала, что так и надо — замалчивать, прятать, притворяться, лишь бы сохранить красивую картинку.
Она повернулась и вышла из спальни. В коридоре было темно и тихо. За дверью комнаты свекрови не было ни звука. Казалось, Лидия Петровна затаила дыхание, слушая крах всего, что она построила. Анна прошла в гостиную, села на диван, обхватила себя руками. Дрожь началась где-то глубоко внутри, мелкая, неконтролируемая. Она только что отвергла последний мост. Последнее предложение о капитуляции на, казалось бы, выгодных условиях. Но капитуляция перед ложью — это не мир. Это поражение. А она устала проигрывать. Даже если цена победы — полное одиночество.
Дрожь не проходила. Она сидела в темноте, прислушиваясь к звукам квартиры. Из спальни доносился приглушённый гул голоса Максима — он с кем-то говорил по телефону, вероятно, решая очередную «важную проблему». Из комнаты свекрови — тишина, словно там никого не было. Анна закрыла глаза, пытаясь собрать в кулак разбегающиеся мысли. Но они рассыпались, как сухие горошины.
Тихонько скрипнула дверь. Анна открыла глаза. В проёме стояла Катя, в своей пижамке с кроликами, бледная, с широко раскрытыми глазами.
— Мама, я не могу уснуть, — прошептала она. — У меня в голове червячок.
— Какой червячок, солнышко? — Анна протянула к ней руки, и девочка подошла, забралась к ней на колени, прижалась теплым лбом к её шее.
— Он всё время шевелится и шепчет страшное. Что вы все друг друга не любите. Что вы будете кричать.
Анна сжала её, зажмурилась от внезапной острой боли в груди.
—Мы не будем кричать, рыбка. Мы с папой просто… разговаривали громко.
— Бабушка тоже с дядей Игорем кричала. А ты с бабушкой. А теперь папа с тобой, — перечислила Катя с безжалостной детской логикой. — Все кричат на всех. Только я молчу.
— Ты… ты не должна молчать, если тебе страшно, — Анна отстранилась, чтобы посмотреть ей в лицо. — Ты всегда можешь сказать мне.
Катя кивнула, но в её глазах была тень недоверия, которой там никогда не должно было быть. Она слезла с коленей.
—Я нарисовала картину. Хочешь посмотреть?
— Конечно, хочу.
Девочка принесла из своей комнаты лист бумаги формата А4. Анна включила торшер, и мягкий свет упал на рисунок.
Сердце её остановилось.
На листе было изображено большое, угловатое, чёрное что-то, похожее на дом, но без окон. Рядом с ним — три фигуры, нарисованные грубыми чёрными штрихами, с огромными ртами, из которых исходили зигзаги, как в комиксах, обозначающие крик. Они были большими, заполняли собой почти весь лист. А в углу, зажатая этими фигурами, сидела маленькая-маленькая фигурка, нарисованная ярко-красным цветом. У неё не было рта. Только два огромных, непропорциональных глаза.
— Это я, — тихо сказала Катя, ткнув пальчиком в красную девочку. — А это вы. Вы все большие и чёрные. И кричите. А я маленькая. И мне некуда спрятаться.
Анна не могла оторвать взгляд от этого рисунка. Он был уродливым, страшным и самым честным из всего, что она видела за последние годы. Это было зеркало, в которое она боялась смотреть. В нём отражалась не их ссора, не их боль, а её самый страшный кошмар — травма её ребёнка. Травма, которую они наносили ей вместе, всей этой системой лжи, молчания и крика.
Она обняла Катю так крепко, как будто хотела защитить её от всего мира, но в первую очередь — от них самих.
— Всё, моя хорошая, — прошептала она в её волосы. — Всё, хватит. Больше никто не будет кричать. Обещаю.
Она уложила дочь, долго сидела с ней, пока та не заснула, сжимая её руку в своей. Потом вышла, прикрыла дверь и, держа в руках тот самый рисунок, поняла, что точка невозврата пройдена. Продать квартиру, уйти, разорвать отношения — этого было мало. Нужно было вырвать с корнем эту систему. Уничтожить ложь, которая, как ядовитый плющ, оплела их жизни. И начинать нужно было с единственного человека, который, кажется, не боялся правды, даже если она была горькой и циничной.
Она нашла в телефоне номер, который дал ей Игорь в день своего визита. Набрала. Тот ответил после второго гудка.
— Алло? — его голос звучал хрипло, будто он спал или уже пил.
— Это Анна. Максимова жена. Нам нужно встретиться.
На другом конце провода наступила пауза.
—Мать что, умерла?
— Нет. Но я знаю, где могут быть деньги вашего отца. Или то, что от них осталось.
Встретились они на следующее утро в забегаловке возле автовокзала. Место было грязным, шумным и абсолютно анонимным. Игорь сидел за столиком у окна, пил кофе из пластикового стаканчика. Увидев её, кивнул на свободный стул.
— Ну, рассказывай, что там у тебя за сенсация, — сказал он без предисловий. Его лицо казалось ещё более усталым, чем в прошлый раз.
Анна достала из сумки ключ и положила его на липкую поверхность стола.
—Я нашла это в сейфе вашего брата. В банковской ячейке. Номер двести семнадцать.
Игорь взял ключ, повертел в руках, и в его глазах что-то дрогнуло. Не жадность, а что-то глубже — болезненное, давно забытое.
—Старик всегда говорил, что самые важные бумаги хранит в «железной комнате» в банке. Я думал, это байки. — Он поднял на Анну взгляд. — И что, Максим тебе это отдал? Не верю.
— Максим не знает, что я это взяла. Он не знает многих вещей, — ответила Анна. Она решила быть честной. С этим человеком, кажется, другой стратегии и не требовалось. — Ваша мать… она сказала, что деньги с той сберкнижки почти все ушли. На жизнь, на учёбу, на ремонт.
— Почти все, — иронически повторил Игорь. — Значит, что-то всё-таки осталось. Или она врёт, как всегда. Интересно, почему она не забрала этот ключ себе?
— Возможно, не успела. Или… — Анна помолчала. — Или это была часть соглашения. Ваш отец, судя по письмам, обещал не беспокоить вас. Но, видимо, что-то оставил. На чёрный день. Или… чтобы когда-нибудь передать вам.
Игорь усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
—Романтик. Наивный был человек. Верил, что можно всё исправить. — Он сжал ключ в кулаке. — Зачем ты отдаёшь это мне?
— Потому что это по праву ваше. Вашего отца. Вас и Максима. Но Максим… он сделал свой выбор. Он выбрал ложь. Он считает, что ваша мать поступила правильно. Я не хочу, чтобы эти деньги, если они там есть, стали ещё одной платой за молчание. Ещё одним цементом для их фасада.
— А тебе-то что? Ты могла бы проверить самой. Взять себе. Ты ведь в разводе, наверное, уже?
— Мы ещё не начинали, но да, это неизбежно, — Анна покачала головой. — И мне не нужны деньги, построенные на чужой боли. Мне нужна… справедливость. Хоть какая-то. Ваша мать отняла у вас отца. Пусть хоть это — если там есть что-то — будет вашим. Вашим лично. Чтобы у вас был выбор. Чтобы вы могли начать с чистого листа, без её подачек.
Игорь долго смотрел на неё, и его взгляд постепенно менялся с циничного на что-то более сложное, почти уважительное.
—Ты знаешь, почему я сбежал из этой семьи? — спросил он неожиданно. — Не потому что был неудачником. А потому что не мог дышать этим враньём. Максим… он втянулся. Он стал частью этой системы. Он научился думать, как она. Всё оценивать, всё покупать, всё контролировать. А я… я просто сломался. Мне было легче стать тем, кем они меня считали — алкашом, неудачником, — чем жить в их прекрасной, вылизанной лжи. Отец… он тоже не выдержал. Он просто ушёл. Без борьбы. Сдался. Видимо, это у нас семейное.
Он встал, сунул ключ в карман джинс.
—Спасибо. За то, что не стала ещё одним винтиком в их механизме. За то, что даёшь мне шанс. Я… я постараюсь им не облажаться.
Он повернулся к выходу, но потом обернулся.
—А с Катей что будешь делать? Детей эта ложь калечит больше всего. Я вот тому пример.
Анна достала из сумки сложенный вчетверо рисунок, развернула его и положила на стол.
—Это она нарисовала сегодня ночью.
Игорь взглянул, и его лицо исказила гримаса настоящей, физической боли. Он резко кивнул.
—Да. Всё правильно. Именно так это и выглядит. Не дай ей превратиться в такую же красную девочку лет через двадцать. Вырывай её отсюда. Пока не поздно.
Он ушёл. Анна сидела ещё несколько минут, допивая остывший чай и глядя на пустой стаканчик из-под кофе Игоря. Потом аккуратно сложила рисунок Кати, убрала его в сумку. Она достала телефон, нашла в контактах номер юриста, подруги со времён университета. Написала короткое сообщение: «Лена, привет. Нам нужно встретиться. Мне нужна помощь с разделом имущества и определением порядка общения с ребёнком. Дело срочное». Она нажала «отправить», положила телефон в карман и вышла на улицу. Утро было пасмурным, но сквозь разрывы в тучах пробивался слабый солнечный луч. Анна подняла лицо к небу, закрыла глаза. Впервые за много дней она не чувствовала себя заложницей. Она чувствовала себя солдатом, который, наконец, получил чёткий приказ. И этот приказ был прост: спасти своего ребёнка. Всё остальное было не важно.
Две недели пролетели в каком-то сумеречном, бумажном аду. Квартира превратилась в лабиринт из коробок, опиловок и молчания. Анна сняла маленькую, но светлую двушку в старом доме с лепниной на потолках, в двадцати минутах езды от центра. Всё, что было нужно ей и Кате, уже перевезли. Остались последние коробки.
Максим практически жил теперь в гостиничном номере возле офиса, появляясь лишь изредка, чтобы подписать очередной документ от юриста. Их общение свелось к коротким, деловым фразам. Лидия Петровна за эти дни словно усохла, стала меньше и тише. Она бродила по опустевшим комнатам, не прикасаясь к вещам, будто боясь оставить след. Её господство кончилось. Здесь больше не было империи, которой можно было управлять. Были лишь голые стены, ожидающие новых хозяев.
В день, когда приехали грузчики за последними коробками и мебелью из гостевой, Максим пришёл утром. Он ждал в гостиной, глядя в окно, за его спиной зияла пустота, где когда-то стоял их диван.
Анна вынесла последнюю коробку с кухонной утварью, поставила у двери. Они остались вдвоём в этой опустевшей, звучной квартире, где каждый шёпот отдавался эхом.
— Я договорился с мамой, — тихо начал Максим, не оборачиваясь. — Она поедет в тот пансионат под Звенигородом. Тот, что она когда-то выбирала. За мой счёт. Там у неё будет свой угол, уход… она согласилась.
Анна молча кивнула. Это было его решение, его способ замкнуть круг. Купить ей покой, как он всегда покупал решение проблем.
— Квартиру… — он обернулся, и она увидела в его глазах не боль, а пустоту, ту самую, что скрывалась за всей его деловой активностью. — Агент нашел покупателей. Всё будет оформлено через месяц. Твою долю переведут на твой счёт, как мы договаривались с юристами.
— Хорошо, — сказала Анна. Больше нечего было сказать.
Он сделал шаг вперёд, и на его лице появилось что-то похожее на смятение.
—Аня… а если… — он запнулся, слова, дававшиеся ему так легко в переговорах, теперь вставали комом в горле. — Может, не надо так сразу? Может, просто пожить отдельно? Взять паузу? Я… я всё обдумаю. Я найду способ всё исправить.
Он снова предлагал сделку. Отсрочку. Ещё одну попытку залить трещины деньгами и обещаниями. Анна покачала головой.
— Нельзя исправить то, что сломано в самой основе, Максим. Мы с тобой построили дом на лжи. Ты привык в нём жить. А я нет. Я задыхалась. И теперь мне нужно дышать. Просто дышать. Ради себя. И ради Кати.
— Я буду видеться с ней? — спросил он, и это был, пожалуй, первый за долгое время искренний вопрос.
— Конечно. Это же твоя дочь. Мы составим график. Ты сможешь брать её на выходные, возить в школу, на кружки. Если захочешь. Если по-настоящему захочешь.
Он кивнул, опустив голову. Он понимал подтекст. Видеться — это не значит купить дорогую игрушку и отдать через секретаршу. Это значит быть. Присутствовать. А он разучился этому.
Из своей комнаты вышла Лидия Петровна. Она была одета в простой тёмный костюм, волосы аккуратно убраны. В руках она держала маленький чемоданчик, тот самый, с которым, по её рассказам, приехала в Москву сорок лет назад. Она выглядела не просто старой. Она выглядела оконченной.
Её взгляд скользнул по сыну, задержался на Анне. В её глазах не было ни ненависти, ни упрёка. Было какое-то странное, почти безразличное понимание.
— Я готова, — тихо сказала она Максиму. — Машина ждёт внизу.
Она медленно прошла к выходу, остановилась на пороге пустой гостиной, оглядела её один последний раз. Не было в этом взгляде ностальгии. Была лишь констатация.
—Всю жизнь боялась остаться одной, — произнесла она вдруг так тихо, что слова едва долетели. — И делала для этого всё, что могла. Держала всех на коротком поводке. Лгала, требовала, манипулировала… И в итоге всё равно осталась. Одна.
Она не стала ждать ответа, не посмотрела больше ни на кого. Медленно вышла в прихожую. Через мгновение донесся звук закрывающейся входной двери. Не громкий, а какой-то мягкий, окончательный.
Максим вздрогнул, будто от щелчка. Он стоял, сжав кулаки, глядя в пол. Потом резко повернулся и вышел в коридор, в свою бывшую спальню, хлопнув дверью.
Анна вздохнула, подняла последнюю коробку. В детской Катя уже ждала её, одетая, с собственным маленьким рюкзачком. В руке она сжимала того самого плюшевого мишку.
— Всё, мама? — спросила она.
— Всё, солнышко. Мы едем домой.
Они вышли в подъезд. Лифт плавно понёс их вниз. На улице у подъезда, кроме грузовой газели, ждало такси. Анна усадила Катю на заднее сиденье, убрала рюкзак, села рядом. Водитель тронул с места.
Катя прилипла к окну, смотря, как знакомый дом уменьшается, превращается в одну из многих коробок на улице. Потом она повернулась к матери.
— Папа с нами? — спросила она своим тонким, чистым голоском.
Анна посмотрела в её большие, серьёзные глаза, в которых плескалось столько невысказанных вопросов и страхов. Она обняла дочь, прижала к себе, глядя уже поверх её головы в мелькающие за окном улицы, в эту новую, незнакомую, пугающую жизнь, которую она выбрала сама.
— Нет, рыбка, — тихо, но чётко сказала Анна, целуя её в макушку. — Папа не с нами. Но мы с тобой — есть. Я с тобой. И это теперь главное. Это и есть наш дом.
Такси свернуло на набережную, и в окно хлынул широкий, холодный свет с реки. Катя притихла, устроившись у неё под боком. Анна закрыла глаза, ощущая под ладонью тёплые, живые плечики дочери. Впереди были адвокаты, распилы, одинокие вечера, страх и сомнения. Но было и это — тишина. Не зловещая, а простая, человеческая тишина. Тишина после бури. В ней не было ответов на все вопросы. Но в ней было право дышать. И этого, возможно, было достаточно, чтобы начать всё сначала.