Жойчи сидел на крутобоком обломке, испещренном разводами бурого и зеленого мха. Он смотрел на голубые воды, которые расстилались перед его взором. Чудная земля, полная изобилия. Так много богатств и так мало времени, чтобы насладиться богатством. Жойчи с хрустом сжал пальцы. Перстни тяжелой ковки блеснули самоцветами. Не давала покоя хану мысль о старой шаманке, которую нашли его воины. Почти полностью заросшая мхом землянка находилась в углублении горы и обнаружили её совершенно случайно, когда один из мальчишек, отводивший жеребят с водопоя, буквально наткнулся на затянутый корнями и сухими ветками вход. Старая шаманка лежала на истлевших лапах сосны недвижимая и едва дышала. Ей оказали нужную помощь и напоили водой. Когда шаманка пришла в себя, она открыла удивительно яркие синие глаза. Запыхавшийся мальчишка, бежавший до ханских охранников, клялся, что глаза у старухи горят небесным огнём, синим, как самоцветы на перстнях Жойчи. Он поглядел на свой любимый перстень. Среди красных и жёлтых выделялся особенно крупный синий, подаренный отцом в знак признания заслуженных побед. Посмотрел и невольно передёрнул плечами. Когда он взглянул в глаза шаманки, вытащенной из своей убогой лачуги на свет, она посмотрела на него так пристально, что холодок пробежал по спине. Шаманка продолжала глядеть, и хан, будто примагниченный эти резким взглядом синих глаз показался сам себе мальчиком, которого не отпускает тревога. Однако, взгляд синих глаз вдруг смягчился и его слуха коснулся необыкновенно нежный женский голос, тихо позвавший его: «Бусияр». От этого имени хан вздрогнул могучими плечами. Что-то тонкое, знакомое и щемящее было в этом странном голосе, пронзительно застывшем в сердце янтарной каплей. Капля расширялась, заполняя пространство сердца, наплывала как душистый мед, переливалась сладостью и томлением. Хан буквально задохнулся от щемящего чувства нежности, грусти и любви. Хрипло вскрикнув, усилием воли сбросил наваждение. Холодная капля пота мучительно долго ползла по лбу, стекала по щеке…. Или это слеза… Шаманка приподняла иссохшую как птичья лапка руку. И хан нисколько не сомневаясь коснулся её сухой маленькой руки. То, что произошло дальше, заставило его мгновенно отшатнуться. Но было поздно. Обрывки видений затопили мозг, заставив лицо хана исказиться в мучительной гримасе. Верные охранники уже занесли копья, чтобы пронзить безвольное тело старухи, но Жойчи остановил их повелительным жестом. Шаманка не казалась опасной. Её глаза почернели, ввалились, и будто замутнелись, подёрнувшись белой пеленой. Хан с изумлением понял, что она совершенно слепа. Шаманка что-то прошептала сиплым, шелестящим шёпотом. С напряжением выдохнув, Жойчи встал с колена и отошёл от неё. Нужно было подумать.
И вот теперь он сидел на камне и смотрел вдаль, на белые гребешки волн, катившихся от края до края горизонта. Прищурив глаза, всматривался в танцующие на воде солнечные блики, и в его голове тихим шёпотом отражалось незнакомое, но такое волнующее имя «Бусияр». Это имя звало, манило, как и тонкое ощущение радостного воспоминания, щемящего и грустного одновременно. Охрана стояла совсем недалеко. Их руки уверенно держали оружие. Особенно среди них выделялся Тука. Гибкий и юркий как кошка с задорными глазами, искрящимися весельем. Тука был любимцем хана. Он не раз своей проницательностью и гибкостью удивлял воинов мины. Их отборная тысяча, придирчиво выбранная из передового тумена хана прошла не одну тысячу алхамов. Много ночёвок отделяло сейчас войско хана от привычных уютных степей. Здесь, в этих густых таёжных лесах, полных непуганого зверья и несговорчивых жителей лесных племён, гибкая подвижная фигура Туки не раз защищала хана от опасностей. Но сейчас опасность была не внешняя. Жойчи будто ощущал острие копья, зависшее буквально на высоту ладони от своей макушки.
Он стянул с головы походную шапку и нетерпеливо помял в пальцах мягкое сукно, обитое куньим мехом. Мучительно выдохнул. Но легче не стало. Ощущение копья, прижатого к темечку, стало еще более явственным. По телу прошла сильнейшая волна жара, наполнившая его изнутри расплавленным огненным потоком. По спине поползли многочисленные струйки пота. Не в силах сдерживаться, хан вскочил с камня, распустил тяжелый пояс, сбросил с себя и дэгэл, и терлиг, оставшись лишь в тонкой шёлковой рубашке. Плотный кафтан побитой собакой упал под ноги. Только Тука с тревогой взглянул на хана. Остальные старательно делали сосредоточенный и незаинтересованный вид. Но Жойчи чутко уловил исходившую от его охранников тяжёлую волну странного беспокойства и жгучего едва скрываемого любопытства. Вздохнул поглубже и быстро зашагал на самую вершину крутого скальника, простиравшего вверх острые гребнистые пальцы. Тука было сделал попытку броситься вслед за ним. Но хан остановил парня резким жестом, и верный охранник остался на месте.
Здесь, на самой вершине дышалось легче. Вокруг открывался изумительный вид. Где-то внизу спокойно паслись лошади. Затейливо переплетаясь, поднимались в небо сероватые дымы костров. Доносились резкие гортанные выкрики, взрывы короткого смеха. Чуткие ноздри Жойчи едва улавливали запах варёного мяса. Он намеренно отвернулся от привычного лагеря, расслабил плечи, выпрямился во весь свой рост и прикрыл глаза. Тихо-тихо внутри него поплыл женский голос. Голос переливался и звенел колокольчиками, всё также на все лады повторяя странное волнующее имя… Бусияр. Внезапно Жойчи вздрогнул. В его мозгу резко встали необычные яркие картинки. Прекрасная женщина с чудесными синими глазами, белокожая и статная, с пшеничными тяжёлыми косами протягивает руки к нему и смеётся. Не в силах побороть волнение, он протянул руки вперёд и буквально провалился в своё видение.
Это было необычное ощущение. Он был маленький и бегал по огромному росистому лугу, гоняя тонконогого вороного жеребенка. Вороной звонко ржал, подкидывая вверх изящную голову с нежными, будто вырезанными рукой мастера шелковистыми ноздрями. По-взрослому бил копытом и высоко задирал пушистую репицу хвоста. Жойчи видел свои руки – белые, сильные руки мальчишки, выросшего на воле в труде. Обкусанные ногти, тонкий порез на большом пальце, не иначе свирельку себе вырезал. Внезапно Жойчи обожгло ещё одним воспоминанием. Он увидел отца, идущего широким шагом через покосную луговину. Широкоплечий, огромный, он казался великаном, разрезающим поле наискось, как могучий корабль режет океанскую волну. Приблизившись, отец присел на колени и крепко обнял. Защипало в груди и невыносимо заныло сердце. Жойчи ощутил подкатывающий комок в горле и невольные слёзы. А затем увидел их. Уходящих в рассвет. Светлые ратники. Витязи в сияющих золотом и серебром доспехах. Великаны шли молча, походным строем и лишь один обернулся назад, махнув ему на прощание рукой. Слезы брызнули из глаз хана и задохнувшееся на мгновение горло издало тяжёлый тоскливый стон. А потом кадры замелькали так быстро, что он едва мог осознать, что происходит. Он видел серый грязный туман, накатывавшийся волнами на их родное поселение. Днями туман стлался по низу земли, дрожа тонким маревом и испуская грязные неопрятные завитки, похожие на опасных змеек. К вечеру сгущался, поднимался почти в рост человека, захватывая все новые пространства, завоевывая новые территории. Все казалось прежним. Но свободно дышать, расправив плечи, как раньше, в присутствии этого странного марева было труднее. Оно будто прижимало своей плотностью к земле, делая тело тяжелым и неповоротливым. И наступил день, когда серая пелена встала выше роста и даже днем не желала уползать из порубежья в свою навью глубину. Древние ведуны собирались вместе и подолгу совещались тихими певучими голосами. И настал тот день, когда за ними пришли. Множество малых кораблей собирали тех, кто решился покинуть эту землю. Вайю-ат-таманы будто возникали из ниоткуда в теплом дрожащем воздухе, уплотнялись и проявлялись. Забирали людей, их скарб, домашних животных и затем бесследно исчезали, унося в иное пространство. Жойчи с грустью наблюдал, как пустеют близкие поселения. Как красивые белокожие люди, высокие и могучие, необыкновенно красивые, покидают Землю, будто растворяясь в пространстве и во времени. Но были те, кто не ушёл в иную мерность. Их, оставшихся, провожали с отеческими наставлениями, женщины крепко прижимались на прощание, мужчины долго держали друг друга за локти, обнимая руками, сплетаясь ладонями. Те, кто оставался, тоже покидали селения, уходили малыми группами, расходясь по множествам дорог в вечернем мареве, заплетая Большую Сварожью Ночь тугими русколаньими косами.
Жойчи выдохнул, пытаясь вынырнуть из омута памяти, но тут же погрузился еще глубже, будто упал в глубокий колодец, затянувший его в неведомые дали. Сделав несколько судорожных вдохов, хан, наконец, разрешил себе расслабиться, раскинул руки широко и позволил своему сознанию плыть и падать…. Отпустило напряжение и навершие копья над головой растворилось, обняв голову тёплым золотистым теплом. Пространство распахнулось, и он с удивлением обнаружил, что идет по тайге. Верхушки могучих деревьев доставали ему едва ли до груди. Здесь, на этом краю земли он ощущал себя великаном, привольно шагающим по пружинящей земле невесомыми шагами. Не приминались травы под широкой босой ступней, и будто деревья расступались, давая проход своим любимцам. Рядом с ним той же вольной летящей походкой шёл брат-близнец. Яр был копией его. Та же задорная улыбка, тот же пронзительный синий взгляд, такой же непокорный чуб на высоком белоснежном челе. Здесь, у кромки синего пресноводного моря оба они остановились, разглядывая удивительное место, полное жизни и света. Бус опустил громадную длань в тихие утренние воды. Мелкая рябь чистейшей воды ответила тонкой вибрацией. Узнала сына. Бус погладил нежную волну и выпрямился во весь могучий рост. Будем здесь ставить!
И Жойчи с радостью слился с этим удивительным могуществом и свободой, дышал так, будто никогда раньше и не дышал, буквально втягивая вкуснейший густой воздух всем телом. Видел, как сосредоточенно и бойко они с братом работали, выставляя широкие плашки сияющих ретрансляторов. Зеркала светились, отражая глубокое синее небо, искрились радостью васильковые глаза брата, лазурная вода пресноводного моря отражала синь, ширь и свободу. Зеркала возникали из воздуха, буквально собираясь из мельчайших кусочков света. Яр их оглаживал, собрав пальцы в щепоть, делая стремительные и очень точные движения в воздухе. Полузакрыв глаза, шептал нужные слова, вплетая их в ритм особенного дыхания, тихо прищелкивал и припевал. Бус видел, как вибрации звуков соединялись в единый узор, выплетая будто невидимую жемчужную сеточку. Она покрывала зеркала, делая их удивительно прозрачными, кристаллически идеально выверенными. Зеркала чуть выгибались, живые и чуткие, послушные точным движениям руки Яра. Наконец застывали в определённом положении, повторяя каждым своим изгибом многомерную воздушную глубину уникального рисунка этого места. Закончив работу, Яр мягким плавным движением отправлял Бусу готовое зеркало, и он его таким же затейливым движением руки ставил в нужное место, мягко вворачивая в землю. Земля расступалась, расползалась перед зеркалом, открывая свои каменные недра, уютно принимала подарок и обнимала основание крепко и бережно. Когда работа была завершена, над уютной долиной светились и переливались яркими цветами ретрансляторы. Чистая вода буквально вибрировала от силы и мощи, плескалась в своем ложе, тянулась мельчайшей взвесью капелек к этим чудесным зеркалам. И тонкая сеть их необычной связи – небесной и водной обнимала всю землю, сливаясь единым потоком, отражая ультрамарин небес и огненную мощь солнечного Яр-светила. Камни, принявшие в свое чрево чудесные зеркала, тихо и радостно гудели.
Бус спустился к основанию горного массива, вышедшего из своего ложа скалистым гребнем. Погладил шершавый камень. Массив был молодой, растущий, полный сил и энергии, любопытный как ребёнок и отзывчивый на ласку. Бус нежно гладил камни и ощущал ответное тонкое певучее урчание в самой глубине каменного сердца. Яр подошёл к брату и приложил к чуткому певучему камню печать Свет-Лады. Завибрировал камень. По поверхности пошли мягкие всполохи и постепенно проступил во всю ширь и высоту светлый образ Матери Сва. Улыбнулась приветливо, кивнула одобрительно. Улыбнулись Бус и Яр. Добро получилось, верно. Пошла рябью каменная поверхность и поверх светлого образа проступили руны дкхарийские. Глубоко вошли в камень, прочертили так, чтобы на многие века сохранилась печать глубокая, тисненая символами многослойными, многомерными. Завершилась работа ответственная, важная. Можно было расслабиться.
С плеском и шумом купались братья в прозрачных водах чудесного синь-озера Б-Ай-Кха-Ала, как назвал его Яр, певуче нарекая воды «Бысь чудо, подобное любови чистой, да духовной, во всех измерениях верной». Плавали наперегонки, а потом наслаждались искрящейся прохладой и закатными зарницами, расцветившими небо во все оттенки пурпура и алого золота.
Жойчи мотнул головой, его личная ре-альность проступила смазанными мазками. Сильный порыв северного ветра потрепал хана за черный ус, уже слегка подёрнутый сивой сединой. Глаза слезились от холодного резкого воздуха. Или это снова непрошенная слеза? Жойчи нахмурился и крепко закрыл глаза, позволив мягкому укачивающему ритму вновь овладеть телом и сознанием. Его манила эта бархатная темнота, из которой проступали непонятные, но такие чарующие образы. Но в этот раз в провал ухнуло его сознание как камень, пущенный из пращи. Глухой рёв накрыл, буквально перевернув мир с ног на голову и разорвал его ослепительной яркой молнией. Ослепнув и оглохнув, Жойчи попробовал было вырваться из этого светопреставления, однако провалился ещё глубже. Он ощутил вновь тело гиганта и мощную силу, рвущуюся из могутной груди. Бус управлял невиданным механизмом. Огромным, похожим на пасть неведомого монстра. Из него на землю рвался чудовищный огонь, буквально спекая и плавя камень. Бус работал быстро и чётко, громадные мускулы перекатывались, а пламя изливалось потоком на почерневшую и обугленную землю. В земле, в самой глубине скрывалось что-то удивительно прекрасное, переливающееся нежным розово-жемчужным светом. Сейчас это свечение меркло, растворяясь в копоти и саже. Но не плавилось, а будто заглублялось в горячую землю так, как кусочек лакомства проваливался бы в мягкое масло. Земля вбирала розовое свечение, убаюкивая его как младенца и сверху колыбели, спекаясь в белоснежные пласты, застывала пластинами мраморная жила. Когда Бус почти завершил работу, сильнейший взрыв потряс всё основание мраморной скалы. Буквально над головой пролетел огромнейший металлический осколок главного ретранслятора. Бус едва увернулся от грохнувшегося с высоты осколка. Осколок прочертил широкую полосу в белоснежном, еще не до конца остывшем мраморе и остался недвижим. Бус хмуро посмотрел туда, где работал Яр. Его брат с почерневшим от усталости и копоти лицом громил последние столпы ретрансляторов, с такой любовью и радостью когда-то созданные. Навершие огромной башни покачнулось и сползло вниз. Сверху на него полились потоки плазмы. Материал плавился и застывал причудливыми каменными глыбами, пластинами и зубцами. А затем оба отправились к лику Матери Сва. Здесь было тихо и густо дышать. Сварожья ночь уже вычерчивала тёмные знаки поверх светлых рун. Бус с сожалением перемешивал руны, лишая их порядка. На местах портальных ключей появлялись трещины и сколы, искажения росли и множились, закрывая любые возможности для входа и выхода. Гасли древние знаки, путались смыслы, преломлялось пространство. Лик Матери сжался и уменьшился. Лицо её темнело с каждой минутой, уходя в камень, оплывая и разрушаясь. Яр между тем изменял и запечатывал то, что осталось от зеркальных конструкций. Лишенные основы и перевернутые в ложных направлениях, они потухли и свернулись, потеряв силу и смысл. Их геометрия померкла и превратилась в пустотность, рухнув в пласт небытия. Оба брата долго смотрели на печальные деяния рук своих. А затем медленно двинулись вглубь долины, унося из этой чудесной страны свой Дух и силу. Под их стопами прощально гудела земля, исходил дрожащим воздухом остывающий мрамор. Из тёмных скальных трещин причудливыми змейками поползло серое марево… А над недвижно застывшей на тысячелетия скалой одиноко кружил беркут.
Жойчи пришёл в себя не скоро. Он все вспоминал и ощупывал памятью кусочки цветных мозаик, никак не желающих складываться в осмысленные картины. Кто был этот Бусияр, кто были два гиганта? Что за странное серое марево наползало на тот чудесный мир? А что было дальше? Его память хранила молчание. И как не пытался хан уловить ещё хоть какие-то отблески знания, оно ускользало от его напряженного внимания, искажалось и вихлялось, будто издеваясь над попытками выхватить его за кончик смысла. Близкий закат уже охватил верхнюю часть небосвода, когда хан решительно встал. Мягкие золотые сполохи переходили в розовато-фиолетовую окалину со стороны густых сизых туч. Намечался ветренный завтрашний день. Хан с хрустом потянулся, ощутив, как закаменели мышцы поясницы. Быстро спустился вниз. Верный Тука подал хану его терлиг и сопроводил к подножию. Стремительно смеркалось. Жойчи чувствовал себя утомлённым. Голова была тяжёлой, скованной обручами тягучей боли. Сжимался голодный желудок так, будто хан не ел неделю. Однако, непонятная грусть и странное томление не отпускало. Казалось, вот-вот и он всё поймет, все обрывки видений сложатся в какую-то важную мысль. Но мысль ускользала. Нужно будет навестить шаманку. Она знает точно, она уже коснулась его руки. Значит, сможет передать ещё больше. Но это будет завтра. А сейчас его ждёт ужин и сон.
Хмурый, с головной болью, он пребывал в странном забытьи мало похожем на сон. Всю ночь в его голове вихрем кружились осколки воспоминаний. Синие глаза внимательно и нежно наблюдали за ним. Под утро он забылся тяжелым сном, в котором видел свою жену – гордую мусульманскую принцессу с любимым сыном на руках. Принцесса смотрела неласково, однако сын тянул к нему пухлые ручонки, и его чудесные глазёнки-смородинки искрились смехом. Сердце хана и во сне умягчилось и поплыло расплавленным воском. Принцесса вновь повернулась к нему, и он увидел пронзительные синие глаза старой шаманки. Она смотрела на него спокойно и мудро. Сердце хана дёрнулось и замерло, будто сжатое прохладной крепкой рукой. Хан во сне тихонько застонал, заскрежетав зубами. Голова Туки тут же нырнула в разрез полотна. Усмотрев спящего Хозяина, голова вновь исчезла в просвете светлеющего неба. А хан всё сражался со сжимающей его сердце рукой. Наконец, холодная хватка ослабла. Синие глаза улыбнулись лучисто и проницательные льдинки растаяли. Шаманка кивнула почти по-родному и взяла его за руку. Во сне её рука была необыкновенно горячей и полной силы. «Будь добр к лесному народу, как был добр к тем, кто заслуживал уважения, - тихо сказала она, - мы веками хранили эту землю и её истинные сокровища. Теперь – это ваша забота». Шаманка моргнула и её раскосые глаза сверкнули ночными ониксами. Хан судорожно выдохнул и проснулся. Лагерь только оживал. Тусклый свет едва проникал в верхнее отверстие шатра. Жойчи резко встал и быстро оделся. Его неумолимо влекло к старой шаманке. Прикоснуться, понять… Резкий выкрик приказа. Тука приносит студёную воду для питья и умывания, сухие сапоги. Заспанным глазам хана казалось, что мир подёрнут весь серым мороком, как туманом. Он плеснул на усталые глаза ледяной свежестью. Мир не прояснился, но голова стала легче. Посланный до берега вёрткий мальчонка уже здесь. Его глаза круглые и губы вытянуты в смешную трубочку. Сердце хана ухнуло в бездонную глубину. Ушла. Опоздал…
Ближе к полудню лишь основательно вытоптанная долина напоминала о том, что здесь стояло передовое войско. Напряжённая тишина и сизые клочки тумана заползали в осиротевшую землянку. Над широким скальным утёсом высоко в небе кружит пара молчаливых беркутов, описывая охотничьи спиральные круги.