ИЗ ПРИАЗОВСКОГО КРАЯ.
Письмо в Редакцию.
„Приазовским“ краем у нас называют местность, окружающую Азовское море, исключая, впрочем, ту часть, которая относится к Таврическому полуострову. К району этого края причисляются кубанская и часть донской области, ставропольская и южные оконечности екатеринославской и таврической губернии. История экономического развития приазовского края знакомит нас с одною из характернейших сторон русской жизни. Сто лет назад местность, ныне называющаяся приазовским краем, представляла собою пустынные, безлюдные пространства, не тронутые рукою земледельца, и только недавно избавившийся от военных эволюций. Население составляли срытые крепости, слободки, военные форштадты, кордоны, и проч.; в кубанской области, в то время именовавшейся „Черноморьем“, то там, то здесь гнездились казачьи курени; на севере — бродили калмыки. Первыми оседлыми обывателями северной части приазовского края были армяне и греки, перекочевавшие к нам сто с лишним лет назад из Крыма, от татар, и основавшие — первые г. Нахичевань при р. Доне, близ крепости св. Дмитрия Ростовского, вторые — Мариуполь у Азовского моря. Эти инородцы были вызваны правительством того времени (при Екатерине II) и, вероятно, были очень желательны, так как им даны были большие угоды и всевозможные права и привилегии, признаваемые и утверждаемые и последующими императорами (Александром I и Павлом I). Этих двух промышленных инородческих колоний было, однакож, недостаточно для громадного края; надо было вызвать поселенцев из России; кликнули клич, но отклика не последовало. Жилось ли хорошо, или боязно было идти в далекий неведомый край, да еще без всякой существенной поддержки, — неизвестно, только „новые земли“, до которых наши крестьяне теперь большие охотники, оставались пустынными, и попытки краевой администрации заселить их выходцами из внутренних губерний оставались тщетными. И этот неуспех был очень продолжителен; очень может быть, что это неприятное положение продлилось бы еще больше, если бы одному из главноначальствующих не пришла гениальная мысль разрешить тяготивший переселенческий вопрос самым легчайшим способом: решили объявить нечто в роде амнистии всем преступникам, преследуемым законом и так или иначе поставленным в необходимость скрываться от „глаза“ людского. Обвялено было, что на новые земли примутся и запишутся все без исключения, без представления „видов“, паспортов и документов, и никаких напоминаний о прошедших проступках делаемо не будет. Средство это оказалось самым удобным во всех отношениях: без всяких субсидий и поддержек на новые земли двинулись массы непомнящих Иванов, без имени и родства и без всякого „вида“. Ни у кого не спрашивали, кто он, откуда и какого звания. „Как тебя?“ — Иван Безродный. „Пиши! А тебя?“ — Иван Бездомный. „Пиши“, и т. д.
Вот эти-то непомнящие родства Иваны и положили основание главнейшим городам приазовского края—Ростову-на-Дону, Ейску, Темрюку, Анапе, и пр. Недаром эти Иваны бежали из родных палестин: видно, они — люди не дюжинные. И действительно, благодаря энергии и предприимчивости этих вольных и даровых поселенцев, край, в сравнительно короткое время, быстро выдвинулся в экономическом отношении, и через какие-нибудь полсотни лет обогнал коренные торгово-промышленные центры. Размножение населения производилось, как говорится, не по дням, а по часам. На „новые земли“ шли уже не скрывавшиеся от казней Фемиды преступники, которых, к слову сказать, набралось очень много, а коренные обыватели внутренних и южных губерний; „на Дон“ и „на Кубань“ гуськом поплелись искатели лучших мест, и эти реки до сих пор еще кажутся теснящимся в России крестьянам млечными и благодатными. Очень скоро край заселился земледельческим классом, вышедшим преимущественно из Украйны, и соха с бороной дружно начали взрывать до того еще нетронутую землю; большая часть поселившихся в северной части края, в нынешних миусском округе, ростовском и мариупольском уездах, екатеринославской губернии —малороссы, по местному—„хохлы“.
Единственная и главнейшая забота высшей местной администрации, таким образом, была устранена; край заселен людьми; дальнейшее экономическое развитие края и его население предоставлено было ему самому; эта задача была выполнена с успехом, отчасти благодаря предприимчивости населения, а отчасти — природным богатствам края и его благоприятным условиям в географическом отношении. С замирением северного Кавказа потребовались промышленные силы в кубанскую и терскую область и ставропольскую губернию. Завязались тесные деловые сношения с южными окраинами края, и смелые пионеры промышленности двинулись вглубь новопокоренных мест — „на линию“, в „Черноморье“, к Тамани, за Кубань — всюду, куда только можно было проникнуть.
Преследование наживы и стремление к заработкам двигали народными массами сильнее всяких мероприятий. Таким путем произошло воссоединение интересов обеих частей приазовского края; сближение это становилось год от году все сильнее и сильнее, и в настоящее время передний Кавказ и северное побережье Азовского моря составляют одно неразрывное целое, вследствие общности интересов, причем южная часть, т.-е. кубанская область и ставропольская губерния, являются поставщиками сырых произведений, главным образом, хлебного зерна и затем шерсти, кожи и сала, а северная — эксплуатирующею, а отчасти перерабатывающею. С течением времени роли эти за обеими частями края упрочились настолько, что какое-либо разъединение представлялось делом немыслимым. В кубанской области, ставропольской губернии, все более и более развивалось хлебопашество и сельское хозяйство, а на севере, централизующемся у Ростова-на-Дону, упрочивалось эксплуатирование этим хлебопашеством, путем скупки всего хлеба и перепродажи его за границу. Сначала главная посредническая роль в этой операции принадлежала Таганрогу, пользовавшемуся этим благом вплоть до сооружения ростово-владикавказской железной дороги, но потом она перешла к Ростову, который в данной деятельности проявил изумительные успехи и готов был перещеголять главный наш отпускной пункт — Одессу.
Нечего и говорить о том, что, вследствие отсутствия удобных путей сообщений и неимения тесных связей с центрами потребления, продукты местного произведения отличались баснословной дешевизной и не имели поэтому, в первую пору своего развития, особенного сбыта. Напр., не дальше как 30—40 лет назад, или даже того меньше, поселяне казаки или закубанские черкесы привозили на рынки дрова и продавали воз не дороже одного обаза (20 коп.); фунт прекрасной паюсной икры —7—8 коп., меру пшеницы—за пару иголок или пасму ниток; шерсть овечья пуд — 50 коп. и дешевле. Примеры, правда, мелочные, но более крупных и нет. Легко из этого представить, как скоро в те времена составлялись капиталы людьми предприимчивыми и торговыми.
Но, вероятно, не все вечно под луною; очевидно, изолированности края близился конец. Край будто находился и в России, а между тем сообщенье, например, с Москвою требовало почти двухмесячной езды. Сооружение р.-х.-азовской железной дороги сразу же вызвало край из того оцепенения, в котором он находился; завязались сношения, и очень тесные, с центральными пунктами России, и требования на его произведения сразу же возросли; мало-помалу „новая земля“, еще недавно представлявшая собою тот далекий угол, от которого до Москвы в три года не доскачешь, заняла роль необходимой и важной поставщицы всякого рода сырья. Главнейшие продукты местной производительности — хлебное зерно, шерсть и рыба—стали занимать в заграничном экспорте одно из первых мест; потребовались рабочие руки, завелись земледельческие машины, появились немцы-колонисты и вообще стали обнаруживаться все признаки прогресса и цивилизации. Особенно двинут был край по этому направлению ростово-владикавказскою железною дорогою: земледелие, овцеводство, рыболовство, бывшие до того занятием чисто хозяйственным, превратились в промысел; всех обуяла промышленная горячка: сеяли хлеб, заводили овец и ловили рыбу с исключительною целью нажить деньги; но „нажить“ успели только перекупщики, хозяйство же земледельца, овцевода, рыболова, не поправилось, а пришло в расстройство; экономический упадок стал обнаруживаться с замечательной быстротой. Прежний достаточный „хозяин“, вывозивший на рынок лишь излишки, теперь превратился в мелкого промышленника, кругом задолжавшего и уже продающего не излишки, а обязанного (по условию и за взятые вперед задаточные деньги) „доставить“ к сроку, в указанное место, известное число четвертей пшеницы. Какие уж тут излишки!
Явилось экономическое рабство, вольное денежное крепостничество. Производительная природные силы края выжимались народом, народные —посредниками. Разумеется, в барышах оставались последние. Сразу же поставленное на дурных и ложных началах, экономическое дело повлекло за собою обнищание, и этот богатейший край, где прежде был такой заманчивый достаток, приблизился в разорению, и один год неурожая ставил его лицом к лицу с голодухой. И сами промышленные двигатели, увлеченные на первых порах легким способом наживы и уже так легко относившиеся к делу и впоследствии, наивно огорчались и, в свою очередь, близились к разорению, когда, по странной случайности, в том или другом году, а иногда и два года подряд, земля отказывалась давать требуемое и рассчитанное количество зерна, овцы — шерсти, реки — рыбы.
Неблагоприятное положение это объясняется тою, весьма, впрочем, обыкновенною, ненормальностью, что успехи цивилизации не прикасаются непосредственно с „корнем“. Проведенные в приазовский край железные дороги, например, связали с внутренними центрами спроса только некоторые пункты его, а весь край поработили действиями и движениями этих пунктов. Образовались, таким образом, менторские указательные пальцы, по мановению коих дышало и существовало все многочисленное рабочее производящее население края.
Главнейшим торгово-промышленным пунктом приазовского края, на котором действие неправильного порядка вещей отразилось с поразительной силой, — бесспорно должен назваться Ростов-на-Дону. Город этот, занимая в географическом отношении сравнительно очень небезвыгодное положение, счастливым сочетанием случайностей, быть может, и не простых, стал в руках фортуны любимой игрушкой, ради которой забрасывались в угол все другие предметы. У Ростова сошлись все юго-восточные линии железных дорог — курско-харьково-азовской и козлово-воронежско-ростовской,—следовательно, к нему стали привозить, у него же и спрашивать. Небольшой, незначительный городишко — в двадцать-пять лет преобразился до неузнаваемости и стал первостепенным южнорусским торговым центром; по заграничному же экспорту в иные годы он превосходил даже Одессу. К Ростову-на-Дону, чуть ли не исключительно, потянулись караваны с сырьем из кубанской области, ставропольской губернии, терской области, донской и части екатеринославской; Ростов все это собирал и отправлял за границу и в то же время снабжал край другими потребностями: лесом, железом, товарами, изделиями. Ростово-владикавказская дорога довершила дело и, перевозя всякие грузы с большим успехом, чем „чумаки“, поощрила производителей. Ростов-на-Дону поднялся еще более. На Ростов стали направляться жадные взоры со всех сторон и не только с матушки-Руси, но и из-за границы. Греки, немцы, англичане, на каждом шагу, начали гнездить свои земледельческие, комиссионерские и прочие конторы; северяне затеяли заводы; поднялась „белокаменная“ Москва с своей мануфактурой, но, как и всегда, неудачно; открытые ею здёсь фабричные торговли, за неумёньем конкурировать, одна за другою стали прекращаться; в Ростове одной только Москве плохо везет. Несколько десятков лет ростовские купцы ездили в Москву и привозили оттуда горы нашей мануфактуры, рассовывая ее уже от себя по лицу приазовского края — Москва спала: „приедут, мол, поклонятся“. И действительно, кланялись всем: Морозовым, Третьяковым, Прохоровым, Разореновым, и пр., потому — нужда. Но, видно, всему бывает конец: народилась Лодзь и стала высылать в край своих агентов с образцами и товарами; раскусили купцы, что у лодзинских фабрикантов и удобнее, и выгоднее, и дешевле — и стали, разумеется, покупать у них. Долго крепились москвичи: опомнятся, мол, приедут с повинной. Но местные купцы с повинной не попали; и поднялась тогда тяжелая Москва и выслала в Ростов своих агентов с товарами, да все вдруг: и Морозовы, и Симанины, и Бакакины, и Разореновы, и Ганшины и др. Кончилось тем, что начали москвичи друг с другом конкурировать и, в виду бесплодности этой борьбы, сочли за благо возвратиться вспять, оставив мечту о возможности покорить лодзинских фабрикантов, к этому времени начавших работать товары, превосходящие московскую фабрикацию и качеством, и выгодностью цен.
Остановившись на иллюстрации главенствующей отрасли торговых оборотов г. Ростова-на-Дону — хлебной отпускной торговли, мы должны привести здесь основные условия ее. Центр тяготения всех зерновых произведений края — Ростов-на-Дону. Здесь существует до двадцати хлебных контор, отправляющих хлеб за границу; все они принадлежат грекам и другим иностранцам, за исключеньем одной лишь русской фирмы — бр. Мордовцевых. Ни одна из этих контор не имеет никакого прямого отношения к производителям, а действуют (покупают зерновой товар) или через перекупщиков, или через комиссионеров, живущих в Ростове и имеющих в краю, по несколько каждый, доверителей. Без этого посредничества, без комиссионеров, контора не купит непосредственно ни одного фунта зерна, если в этом не будет какой-либо исключительной надобности; результатом такой постановки дела явилось необыкновенное размножение всякого рода комиссионеров наживающих громадные деньги от своего посредничества. Операции этих господ заключаются в том лишь, чтобы с образчиком чьего-нибудь хлеба отправится в контору и продать; затем получается куртаж. Вследствие такой непоколебимой самостоятельности хлебных контор, цены на зерно являются не следствием хода дел, а произвольные: одному комиссионеру контора предложит за четверть ржи 5 руб. 80 коп., допустим, а другому, за этот же самый товар, гривенником дороже, — по одному лишь тому, что этот комиссионер больше нравится конторовладельцу. Законных, установившихся оснований нет, потому что это и невыгодно хлебным тузам: при настоящих условиях они держат весь земледельческий край в ежовых рукавицах. Стоит местным конторам захотеть — прекратит покупку хлеба, даже по их ценам, — и застой, безденежье в крае будет ответом на их желание. Продать хлеб кроме Ростова — некуда; купит Ростов — спасибо, не купит — разорение. Правда, Таганрог еще отправляет за границу; но он, во-первых, как-то изолирован от края, а во-вторых, большинство его экспортирующих фирм принадлежит тем же лицам, что и в Ростове. В кубанской и терской обл. и ставропольской губ. зерновой товар собирается от производителей кулаками, причем обмер и обвес играют в приеме важную роль. Насколько мужик эксплуатируется — видно из следующего факта: конторская цена на лен—12 р., с доставкой в Ростов и сдачей на указанное место; кулаки, не стесняясь этой цифрой, в случай надобности, далеко от Ростова, платят за это же самое семя 13 р. (рублем дороже); затем он перепродает скупщику, а скупщик, через комиссионера, продает, с доставкой в Ростов, конторам по 12 р.; между тем пользуются все: и кулак, и скупщик, и комиссионер, не считая расходов по перевозкам и перегрузкам. Все хлебные амбары местных негоциантов расположены по берегу реки Дона; тянутся они на расстоянии не менее пяти верст у Ростова и Нахичевани. Сюда свозятся все зерновые товары со всего приазовского края, и отсюда, после очистки, отправляются на баржах, специально для этой цели существующих, вниз по Дону, через донские гирла на таганрогский рейд (Азовское море), откуда вновь перегружаются на иностранные пароходы, которые развозят хлеб уже непосредственно по заграничным рынкам. В летнее время, на берегу Дона для нагрузки, выгрузки, очистки и прочих работ копошутся свыше 10 тыс. человек, получающих хорошую поденную плату. Но зато и труд каторжный: в летнюю знойную жару работают от 4-х часов утра и до 8 вечера, почти без всяких привалов, т.е. ровно 16 часов. Это только русский человек может вынести такую работу. Не знаю, право, сказать ли, что вся плата за этот нечеловеческий труд в первый же праздник, а многими и в ту же ночь, прошивается в кабаках и харчевнях до последней копейки?! За береговые амбары, нанимаемые под склад зерна, негоцианты, вообще избегающие приобретения недвижимостей в городе, платят страшные арендные деньги; это привожу я с целью указать, сколько повинностей ложится на приазовский хлеб прежде, чем он направится к заграничным портам; в амбарах, в навигационное время, благодаря спешной отправке, зерно задерживается недолго и тотчас после очистки нагружается на баржи для отправки на рейд (у Таганрога), к бортам иностранных пароходов, на которых, после новой перегрузки, уже прямо идет за границу, если только, впрочем, в Керченском проливе не произойдет какой-либо задержки. За перевозку зерна от ростовской пристани до таганрогского рейда раньше, лет 8—10 назад, платилось по 1 руб. 50 коп. от четверти (расстояние — 70 верст), но цена эта постепенно падала, благодаря размножению перевозочных средств, и теперь средняя норма — 40 коп. Между прочим, в деле уменьшены перевозочной платы немалую роль играло улучшение состояния донских гирл.
Донские гирла—это и богатство, и несчастье Ростова. Богатство—потому, что они одни дали ему все то, что он имеет, а несчастье — оттого, что гирла никогда не отличались постоянством, никогда не сохраняли должную, требуемую глубину для свободного прохода груженых судов и чуть ли не ежечасно изменяли уровень своего фарватера. Случалось очень часто так, что малейший верховой (северный) ветер сгонял воду из гирл совершенно, и тогда, вместо водяного пути, открывался сухой. С своей стороны, наносный ил и песок возвышали фарватер гирл, так что сглаживалась всякая возможность совершать плавание. Почти сплошь и рядом, благодаря этим тормозам, пароходы и суда, шедшие на море, стояли у перекатов по неделям и „ждали у моря погоды“ — в буквальном смысле слова, выжидая, пока подует низовой ветер и нагонит из моря воды. Для наблюдения за донскими гирлами и содержания их в исправности существует в Ростове с 1865 года Гирловый комитет — очень богатое учреждение, но только недавно начавшее проявлять свою более или менее. фактическую деятельность. До сих пор комитет довольствовался сбором определенных в его пользу сумм и выделением из них ежегодно в городскую казну по 25 тыс. руб., специализируясь, впрочем, в буксировке своими пароходами застрявших в гирлах судов и барж. Труды и попытки его к установлению постоянной глубины в гирлах никогда не были удачны, и очистка фарватера их землечерпательными машинами очень напоминала переливание из пустого в порожнее: грязь, ил, песок отвозились из главного рукава—„Егурча“—в другие, а оттуда это добро вновь попадало в первое же гирло и вновь засоряло его; это, впрочем, мимоходом: у комитета вообще недоставало средств и уменья успевать очищать гирла, так как природа обладает значительно более превосходными силами для борьбы. В результате получались: страшные расходы, бесполезность и негодность донских гирл. Только в очень недавнее время Гирловый комитет в изменившемся составе энергичнее отнесся к своим гирлам и настолько подвинул дело, что в бо́льшую часть навигационного времени прошлого года глубина в главном рукаве гирл редко уменьшалась до 7 футов — высоты воды, вполне достаточной для свободного прохождения судов с грузом, конечно, мелко сидящих.
В этом году комитет обещает еще больше.
К невыгоде Ростова, установление достаточной глубины в гирлах Дона и связанных с ней удобств для судоходства, пришло очень поздно. В 1882 году, когда отвратительное состояние донских гирл дошло до кульминационной точки, а вместе с тем, и условия хлебного экспорта стали крайне убийственны для производящего северного Кавказа, — враги Ростова-на-Дону ловко воспользовались этим обстоятельством, чтобы избавиться от зависимости от него в экономическом отношении, и нанесли ему страшный удар. Надо сознаться, что удар был нанесен вовремя и по всем правилам экономической борьбы. Инициатива открытия ея принадлежит бывшему начальнику кубанской области, генералу Кармалину, с цифрами и неопровержимыми данными выступившему пред правительством с проектом сооружения новой железной дороги на переднем Кавказе и нового порта для отпуска за границу сырья, более выгодного для края, чем крайне неудобный монопольный Ростов, налагающий на приазовский хлеб массу сторонних излишних расходов, убавляющих приход производителя. Проект рекомендовал местом сооружения порта Новороссийск на Черном море, а новым путем — железнодорожную линию от одной из станций ростово-владикавказской жел. дор. в районе кубанской области.
Проект произвел во всей юго-восточной окраине России страшную бурю; периодическая печать приняла самое горячее участие, и большинство было за необходимость приведения в исполнение проекта.
„Голос“, доживавший тогда последние свои дни, — незаметно, впрочем, для себя, — основательно доказывал законность идеи сооружения новой железнодорожной ветки на переднем Кавказе и с уверенностью предсказал осуществление этой идеи; пророчество „Голоса“ сбылось: после долгих обсуждений, решено было устроить железнодорожную ветку от ст. Тихорецкой, ростово-владикавказской жел. дор., через Екатеринодар, до Новороссийска, а в последнем — порт. В 1885 году, по Высочайшему повелению, приступлено было к сооружению дороги и порта в Новороссийске, с тем, чтобы в 3 1/2 года работы были совершенно окончены. Устройство новороссийской ветви поручено было Обществу „ростово-владикавказской" жел. дор., причем оно переименовалось в „Общество владикавказской железной дороги". К работам приступили весною прошлого года и настолько успешно, что позднею осенью путь от ст. Тихорецкой до Екатеринодара был совершенно готов, и началось движение рабочих поездов. В настоящем году началось движение товарных поездов, причем пассажирам удавалось проезжать лишь по протекции. Однакож, потребность в пассажирском сообщении между этими пунктами оказалась настолько настоятельною, что нашли необходимым обратится куда следует с ходатайством об официальном открытии пассажирского движения. Сооружение остальной половины пути, от Екатеринодара до Новороссийска, идет очень деятельно, и к весне будущего года откроется движение; мост через р. Кубань почти готов. Всех станций будет между Тихорецкой и Новороссийском 12. Нечего и говорит о том, что с окончанием устройства дороги и новороссийского порта — Ростову-на-Дону, до сих пор служащему непосредственным посредником между Кавказом и внутренними и заграничными рынками, нанесен будет серьёзный экономический удар, и все хлебные грузы и сырые продукты переднего Кавказа, идущие за границу через Ростов, направятся уже к Новороссийску. Можно было ожидать, что, с лишением посреднической роли, Ростов-на-Дону займется более прочною промышленною деятельностью и станет на почву фабрично-заводского труда; но до настоящих пор данных к энергическому стремлению к такому обороту, в смысле каких-нибудь общих предположений и мероприятий, — не замечается.
Наоборот, Ростов, угрожаемый Новороссийском, основал новый проект с целью продолжения деятельности облюбованного им посреднического характера и, в ответ на сооружаемую новороссийскую дорогу, создал колоссальный проект волго-донского канала, или, проще говоря, осуществил идеи Петра Великого.
Мысль о соединении Волги с Доном каналом подана была в прошлом году ростовским головою, А. М. Байковым, и, признанная очень полезною, дружно была поддержана крупнейшими ростовскими капиталистами. Г. Байков довольно верно определил те выгоды, которые может иметь Ростов-на-Дону от волго-донского канала: Ростов — крайний пункт р. Дона и первый у Азовского моря юго-восточный центр всех русских железнодорожных ветвей — с устройством проектируемого канала превратится в тот счастливый край, куда неуклонно будут стекаться природные дары и приволжских, и донских берегов. Для Ростова такая постановка дела лучше всякой манны небесной, и жалеть об уходящем из рук сёверном Кавказе, пожалуй, не пришлось бы. К предприимчивым ростовцам примкнули не менёе предприимчивые парижане, и компания в 36 человёк (18 человёк в Ростове и 18 в Париже) затёяла великое общегосударственное дело. Получивши разрёшение на производство изысканий, компания, ассигновав из своих средств 18,000 р., командировала на мёсто партию инженеров (французы и русские), имеющих во главе известного и у нас, в России, французского инженера, Леона Дрю, и энергично приступила к исследованию местности, по которой предполагается прорытие канала. В августе и сентябре прошлого 1885 г. инженеры работали над изысканиями и, по окончании, все добытые данные и сведения увезли в Париж.
Там их подвергли должной оценке и разработке, и в настоящее время проект волго-донского канала готов со всеми подробностями и деталями, и, по рассмотрении его членами-инициаторами канала, будет представлен высшему правительству. Было бы очень странно иметь что-либо против прогрессивного развития наших экономических условий, пока очень тяжелых и ставящих росту нашей торгово-промышленной деятельности массу преград, и против волго-донского канала в частности; но было бы, в то же время очень желательно, чтобы эти улучшения шли рука об руку с интересами общими, без ущерба для жизненных потребностей какой-либо заинтересованной стороны, и такая эксплуатация, и такое чужеядство, какие составляли исключительное качество Ростова, в течение нескольких десятков лет, по отношению к сёверному Кавказу, поставлены были вне всякой возможности. Самый же проект и люди, создавшие его, заслуживают, в интересах экономического благосостояния нашего отечества, самого искреннего сочувствия.
Переходя, в заключение, к административному устройству края, нельзя не остановится на судьбе одного из главнейших уголков его — юго-восточной части екатеринославской губернии — ростовского уезда, совершенно изолированного от нее географически и отдаленного, и таганрогского градоначальства, окаймленных со всех сторон областью войска донского. Самостоятельное таганрогское градоначальство составляет, вместе с ростовским уездом, одну земскую единицу екатеринославского губернского земства; но ростовский уезд, подчиняясь, в судебном отношении, таганрогскому окружному суду, административно состоит в распоряжении екатеринославского губернатора; в акцизном отношении оба города с округами подчинены Новочеркасску. Таким образом, связь ростовского уезда и таганрогского градоначальства с екатеринославской губернией все время была искусственная и, вызывая массу неудобств, тяготела над населением очень продолжительное время. Такая-то ненормальная постановка дела с давних времен создала вопрос об образовании в этом районе новой губернии, причем в Таганрог должно было сосредоточиться губернское управление. Составленные по этому вопросу проекты, очевидно, не были удовлетворительны, так как не возымели должного результата, и мечты о новой губернии оставлены были на неопределенное время. В шестидесятых годах этот вопрос вновь возник, но также неудачно.
Между тем население увеличивалось, деятельность оживлялась все более и более, и на необходимость организации более самостоятельной администрации стала указывать сама жизнь. Это обстоятельство не прошло незамеченным, и в последнее время на сцену вновь был выдвинут этот „жгучий“ вопрос, но на этот раз с большею определенностью; очевидно, было желание покончить с давно тянущимся преобразованием, так как препятствий не предвиделось никаких, и остановка была за выбором центра губернской администрации. Дело в том, что в прежнее время на Таганрог указывалось, как на единственный пункт сосредоточения губернской власти, но в последние двадцать лет сосед его, Ростов-на-Дону, настолько развился и увеличился, а Таганрог, наоборот, упал, что не заметить Ростова при избрании губернского центра было бы непростительною близорукостью. Поэтому-то в последнее время возник новый вопрос: где быть губернской администрации — в Ростове или Таганроге? Это обстоятельство послужило, кажется, причиной гибели проектируемого образования новой губернии; проект разрабатывался в течение десяти лет; в район новой губернии должны были войти следующие местности: таганрогское градоначальство, ростовский уезд, миусский округ, обл. войска донского, бахмутский и мариупольский уезды. Понятно, что те местности, участь которых решалась, не могли оставаться безучастными; выразителями общественного мнения явились, как и следовало ожидать, земства и в очередных своих собраниях решили сообщить свои мнения. Голоса двух земств — бахмутского и мариупольского — оказались на стороне Таганрога, причем указывались соображения, на которых построены причины подачи голоса за Таганрог (отдаленность Ростова, дороговизна, его подавляющее влияние на край); назначение же Ростова губернским центром поддерживалось единоличным желанием его, а включение в состав новообразуемой губернии миусскаго округа вызывало, со стороны донского войска, серьезные затруднения.
Вообще комиссию, работавшую над этой нелегкой задачей, преследовали неудачи. Проект этой комиссии, окончательно разработанный и представленный высшему правительству, возвращен был им одесскому генерал-губернатору (в 1884 г.) для окончательного рассмотрения, что и было исполнено начальником края в том же году.
Объездив интересующий нас край, генерал-губернатор имел в Ростове совещание с представителями местного населения, где и выразил свое мненье, что самым удобным пунктом для сосредоточения губернской администрации представляется Мариуполь, за который высказалось также „Императорское географическое общество“.
Из приглашенных на совещание сведущих лиц большинство высказалось в пользу Ростова, хотя собственно его представитель, городской голова Байков, подал совершенно новую мысль: изолирование Ростова из ведения и екатеринославской, и новообразусмой губернии, перевод уезда и земства в другой город и назначение в нем должности капитана порта, как представителя административной власти.
Вероятно, результат рассмотрения вопроса генерал-губернатором не говорил в пользу скорейшего разрешения его, так как с отъездом его из Ростова сразу прекратились всякие слухи о новой губернии, и десятилетние труды канули в Лету. Взамен новой губернии, Ростову предложили образование в нем градоначальства; вскоре слухи заменились положительными сведениями, и на екатеринославскаго вице-губернатора, барона Рокасовскаго, указывали как на будущего ростовского градоначальника. В состав градоначальства должны были войти Ростов и Нахичевань; думы обоих городов получили запросы относительно участия их в расходах по содержанию канцелярии градоначальника, исчисленных в сумму около семи тысяч руб.; две трети предлагалось принять Ростову, а треть — Нахичевани. Нерасположение обоих городов к образованию градоначальства ясно проглядывало в уклончивых ответах этих городов на означенный запрос: ростовская городская дума ответила, что она и так много расходует на содержание всевозможных казенных учреждений, а потому не может принят участия в новых расходах, а нахичеванская — что она примет весь расход, если центр градоначальства будет находится в Нахичевани; это почти одно и то же, что отказ. Тем не менее, слухи о предстоящем учреждении градоначальства в Ростове не прекращались, но сразу же оборвались недавно самым неожиданным образом: и Ростов, и Нахичевань с уездом, и Таганрог с градоначальством, включаются в состав области войска донского.
Сведенье это, полученное в Ростове по телеграфу, подтвердилось лично военным министром Ванновским, проезжавшим через Ростов, а к 20-му июня в Новочеркасск съехалась, по Высочайшему повелению, комиссия для разработки деталей вопроса о присоединении, так как самый вопрос, в принципе, Высочайше разрешен. Комиссия состоит под председательством тайного советника Коссаговскаго и из представителей ведомств — юстиции, финансов, военного и внутренних дел; в качестве совещательных членов приглашаются представители заинтересованных мёстностей.
В присоединяемом к донской области районе имеется: одно земское управление (ростовское уездное, екатеринославской губернии), в состав которого входят таганрогское градоначальство и ростовский уезд; четыре города с городовым положением: Ростов, Нахичевань, Азов и Таганрог (общее население — 200 тыс.) и до двадцати волостей; к этому району присоединяются: миусский округ и черкасский округ области войска донского, и все вместе составят два округа, причем окружным городом черкасского — будет Ростов, а миусского — Таганрог. Таким образом, к району ростовского уезда присоединится округ с 16-ю казачьими станицами и 4-мя волостями, а таганрогского градоначальства (которое будет упразднено) — округ с одной казачьей станицей и 44-мя волостями.
Задачи комиссии по разработке условий присоединения к донской области новой территории очень серьёзны: здёсь приходится помирить две резкие противоположности; укажем на главнейшие из них: 1) в присоединяемых городах действует городовое положение, — в области его нет, и попытки ввести его в единственном донском городе — Новочеркасске — были до сих пор, благодаря протесту казачьего населения, бесплодны; 2) в донской области земское управление, после кратковременного существования, по настоянию коренного военного населения, пять лет тому назад было упразднено, и вместо земских учреждений в области действует областной земский распорядительный комитет, который, находясь под контролем правительства, составляет вполне правительственное учреждение; наоборот, в присоединяемой местности существует земское управление — одно из лучших в России; 3) донская область принадлежит к числу трёх местностей, где абсолютно воспрещается евреям жительство, и не далее как четыре года назад из пределов области изгнаны были последние остатки евреев. В Ростове же и Таганроге — полная свобода для евреев, и в особенности в первом число их возросло до 20,000 душ; здесь они пользуются всеми правами, ведут большую торгово-промышленную деятельность и участвуют даже в городском управлении. Помирить эти противоположности, а также и многие другие, истекающие из них, дело не легкое, да и едва ли в настоящее время возможное; если имеется в виду уравнять „права“ и условия, то надо сделать выбор — кому отдать предпочтение: правам и условиям области или новоприсоединяемых местностей. Между тем уже теперь известно, что городовое положение в Ростове, Нахичевани, Азове и Таганроге сохраняется, хотя затруднение встречалось в неимении в Новочеркасске губернского по городским делам присутствия; но так как в нем имеются все элементы для образования губернского присутствия — нет только губернского городского головы — то и это препятствие легко устранимо, имея в виду претендента в Москве; московский городской голова участвует в тех лишь заседаниях присутствия, когда стоят на очереди дела московской думы; в других же случаях приглашаются головы других городов. Так точно может быть и здесь. Вопрос о земстве вызвал раскол: есть сторонники его, но есть и враги.
Председатель ростовского земства, уездный предводитель дворянства, Г. М. Сарандинаки, выступил пред комиссией с запиской, в которой, шаг за шагом, очерчено историческое развитие деятельности ростовского земства, охарактеризованы его работы и фактически изложены те благотворные плоды их, которые едва ли могли быть достигнуты при другом виде местного хозяйства. Есть полное основание думать, что и в этом отношении ломки не произойдет; наоборот, можно сомневаться в долговечности неимения земских учреждений, на общих условиях, в самой области, казачье население которой, пользующееся пока традиционными привилегиями, чуждается земства, как унизительного для них „мещанского управления“, посягающего, по их мнению, на „освященные временем казачьи права и вольности“. Что же касается третьего спорного пункта — вопроса о евреях — то и он остается без изменения для присоединяемых местностей, судя по дошедшим до нас сведениям — из надежных, впрочем, источников. Многие евреи здесь имеют недвижимую собственность, осёдлость, ведут большие торговые дела, и изгнать их, ради „присоединения и уравнения“ — значило бы разорить их, хотя мы должны констатировать тот факт, что ненависть местного населения к евреям стоит вне всякого сомнения, что и подтверждалось погромами и выражается и теперь. Кстати, один факт: в виду ожидаемого разрешения вопроса о евреях, ростовское мещанское общество, впредь до окончательного выяснения его, отказало в принятии в свою среду несколько еврейских семейств; это маленькое произвольное предупреждение правительственных мероприятий хорошо характеризует степень сплочения и объединения русского населения с еврейским...
По всем признакам, все присоединение сведется лишь к тому, что высшая местная администрация перенесется из Екатеринослава в Новочеркасск, и вместо екатеринославскаго губернатора губернская власть, для Ростова с уездом и Таганрога, будет сосредоточена в руках донского наказного атамана. Все же другие порядки и условия их останутся по прежнему.
При изложении истории административного устройства края, необходимо упомянуть здесь об одном „моменте“. Ростовское уездное земство — одно из громаднёйших как по числу волостей, так и землевладельцев); речь о разделении ростовского земства на две отдельных земских единицы должна выступить на сцену рано или поздно: трудно управлять земскому управлению, с одинаковою плодотворностью для всех, большим районом. В недавнее время, когда раздробление земских единиц вообще поощрялось, возбужден был вопрос о выделении из ростовского земского района таганрогского градоначальства и нахичеванского округа и образование из них самостоятельного земства, но вопрос этот, по некоторым обстоятельствам, не мог иметь существенных результатов. Признавая в принципе большую полезность деятельности мелких земских единиц пред крупными, нельзя не указать на то, что возбуждение вышеприведенного вопроса теперь или в недалеком будущем было бы очень желательно.
И. А—ов.
) Ростовское уездное земство состоит из 58 гласных: 19 от землевладельцев, 19 — от Ростова, Нахичевани и Азова, 12 — от сельских обществ и 8—от Таганрога.
Источник: Из Приазовского края // Вестник Европы. Журнал истории-политики-литературы, ноябрь. СПб., 1886
Убедительная просьба ссылаться на автора данного материала при заимствовании и цитировании.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене, в Телеграмме и ВКонтакте