Уезжая на войну, Артём сказал Алисе: «Не надо говорить мужу о разводе. Не надо никаких движений. Просто определись — хочешь быть со мной или нет. Если да — я вернусь, и мы будем решать вопрос вместе. Если нет — ничего страшного».
Он искренне хотел, чтобы его выбрали. Понимая, что чувства — вещь нестабильная, он считал, что люди остаются в отношениях потому, что каждый день делают этот выбор заново. Артём верил, что только так они смогут построить что-то настоящее, а если нет — значит, так будет лучше для всех.
Эту часть их истории не знала даже Алиса. Он так и не рассказал ей, о чём думал тогда, стоя на пороге неизвестности, сжимая её руки в своих — шершавых от оружия, но ещё не познавших настоящей смерти.
---
Пока он ехал и находился на базе, они разговаривали каждый день. Она выворачивала наружу самые болезненные, спрятанные от всех шрамы. Рассказывала об отчиме — прямолинейном офицере, ставшем для неё эталоном мужчины, и о родном отце, который любил, но не участвовал в её жизни. Говорила, что главной фигурой всегда была мать, а появившийся отчим стал тем примером, которым должен быть мужчина. Она годами пыталась быть похожей на него — правильной, сильной, неуязвимой.
Они начали копать глубже: детские травмы, родительские установки, та самая «нормальность», к которой она безнадёжно стремилась и которая медленно душила её изнутри. Артёма заинтересовала её позиция: мать говорила ей, что она не должна показывать плохое настроение. Алиса рассказывала, как в подростковом возрасте, приходя со школы, натягивала улыбку за семейным ужином, потому что отчим так привык. Каждый раз, делясь этим, она переспрашивала: «Это же нормально?» — как будто искала его одобрения.
Артём, с его бунтарской, холостой, бродяжнической жизнью, считал иначе. Если у человека плохое настроение — зачем скрывать его за улыбкой? Если нет желания убираться, когда ты один, — зачем себя изматывать? Его поражало, как Алиса самостоятельно, без чьей-либо силы, загоняла себя в клетку «нормальной» жизни — жизни для других. А где была жизнь для себя? Его понятия о свободе, о праве на лень и собственные желания сталкивались с её внутренней тюрьмой. Его шокировало, когда она говорила, что не представляет себя на «гражданке», потому что не хочет быть «обслуживающим персоналом». Для Артёма, работавшего на самых грязных работах, это звучало дико. Он считал, что все профессии нужны, и если копнуть глубже — мы все в чём-то «обслуживающий персонал». Даже её служба, приводил он в пример, — такой же обслуживающий процесс.
Он понял, что свою службу она выбрала, глядя на отчима, в отчаянной попытке получить хоть какое-то внимание извне. Ещё в начале общения она не раз упоминала, что специально одевалась на работу так, чтобы мужчины обращали на неё внимание. Позже она призналась и в изменах мужу. Рассказывала, как целовалась с мужчинами, уже будучи замужем. В этой истории было больше безрассудного, почти подросткового бунта, чем взрослого, осознанного поступка. На вопрос «зачем?» она лишь пожимала плечами: «Хотела проверить…».
Артём понимал, что это поступок глубоко неуверенного в себе человека. Страх накатывал на него волной — он оказался в ситуации, когда хочется бежать, но ноги будто вросли в землю. Она была олицетворением той женщины, с которой в здравом уме и твёрдой памяти он бы никогда не сошёлся. Наступил этап прозрения, когда он видел эти недостатки ясно — и боялся их. Каждый раз, раскрываясь, он получал ожог, и внутренний голос шептал: «Закройся, стань каменным, и тогда никто не причинит тебе вред». Но он не мог уйти. «Люблю», — твердило сердце, вопреки всему. Он погружался в этот омут чужих переживаний и травм, стараясь помочь, стараясь спасти.
«Интересная формулировка — проверить», — думал Артём. Она спрашивала, считает ли он её шлюхой. Одна часть его, полная любви и жалости, твердила: это поступок глубоко несчастного, запутавшегося человека. Другая, холодная и рациональная, нашептывала: «Артём, ты не видишь? Она ненадёжна. Ты будешь думать, что твой тыл прикрыт, а она будет вечно жаждать мужского внимания. И ты окажешься следующим Иваном, которому другой мужчина будет жаловаться, какой ты плохой». Тогда он верил, что если найти корень её боли и вырвать его, всё станет иначе. Он верил, что их чувства уникальны в своей природе, что они — исключение из всех правил.
Сначала ему было жалко её мужа. Чисто по-мужски. Но потом его накрыла другая мысль, куда более страшная: как вышло, что за пять лет брака Иван так и не увидел, кто она на самом деле? Он искренне не понимал: либо она так изящно играла роль той, кем хотел её видеть муж, либо он сознательно не замечал. Довольно странно звучали его реплики о том, что она должна готовить, стирать, убирать, пока он на работе. С одной стороны — естественное желание мужчины. Но парадокс заключался в том, что у неё, по её же словам, не было этого желания. У неё отсутствовало элементарное желание заботы о любимом человеке. Она призналась, что не помнит, когда переживала, поел он или нет, поспал или нет. Но она спорила, что любила его. А любовь ли это? Как её мать, отчим и отец за 27 лет не разглядели, чего хочет их дочь, о чём мечтает, от чего бежит? Неужели для стольких людей стало нормой — носить маски и не замечать проблем за ними? От этой мысли становилось одновременно интересно и жутко.
Однажды он спросил её: «Чем бы ты занималась, если бы не было службы, если бы не надо было думать о деньгах?»
Она,не задумываясь, ответила: «Макияжем».
Это было поразительно.Когда она говорила о том, что ненавидит в своей работе, она перечисляла всё, что составляет её суть: жёсткие рамки, бессмысленные приказы, сухой регламент. А любила она лишь внимание и общение. Ему тогда не хватило мудрости соединить эти точки в одну линию.
Он понял главное:она — дикое, свободолюбивое существо. В рамках она задыхается и чахнет. А вся её жизнь была одной большой, душной клеткой. Он понимал, что главный её плюс — это спонтанность, которая в семейной рутине могла бы раскрасить жизнь. Он начал замечать за ней её плюсы и недостатки, они начали спорить насчёт походов в клуб. Алиса пыталась убедить его, что ходит туда просто потанцевать, он откровенно не доверял её словам. Они спорили об этом до самого конца. Артём честно говорил, что ревнует, да, но тут ещё стоял вопрос безопасности: он мужчина и боялся, что её там обидят. Хотя оба понимали, зачем ей на самом деле нужен клуб. Как минимум — чтобы получить мужское внимание.
А потом он уехал на позиции.
---
Сказать, что там было плохо, — не сказать ничего. В первую ночь, когда их везли менять позицию, машина попала под вражеские дроны. Спрятавшись в лесу в снегу, они ждали полночи, пока опасность минует. Когда вышло время, они рванули дальше. Артём с каждым взглядом на пустые тёмные деревни без людей понимал, что дальше — только хуже. Их быстро высадили, машина рванула обратно. Времени на раскачку не было. Спрятавшись в пустом частном доме, они ждали, пока вражеские «птички» устанут их искать. В окне герой увидел Мёртвый город: развороченная земля, зимнее небо, припорошенное пеплом. И постоянная, осязаемая угроза смерти, витавшая в воздухе, как запах гари.
С проводником они добрались до позиции. В промёрзшей земле был свой островок жизни — блиндаж. Там он встретил мужчин, привыкших к этой ситуации. Они с пониманием отнеслись к новоприбывшим. Артём всеми силами пытался скрыть свой страх. Первые пару дней он боялся выходить из блиндажа даже в туалет. Хотя было относительно тихо, страх всё равно присутствовал, липкий и холодный, как пот на спине.
Единственной отдушиной была она. Ему было приятно, что за него переживают. Ему многое хотелось рассказать, и он понимал, что матери рассказывать такое нельзя.
Каждый выход на связь был смертельным риском.Сто метров перебежками от укрытия к укрытию, лишь бы на несколько минут услышать её голос. Его даже в шутку прозвали «связистом» — ему было плевать на условия, лишь бы была возможность. Он рисковал под постоянным мониторингом дронов, под свист миномётных снарядов.
Но он не боялся.Вернее, страх был, но поверх него лежало что-то иное. Он вспоминал своих предков — казаков, отчаянных и свободолюбивых воинов. Они шли на подвиги не по приказу, а по зову крови и сердца. Вот она — истинная свобода: принять полную ответственность за свой выбор. Вот оно — мужество: рисковать всем ради цели, известной лишь тебе и Богу. Его поражало отношение его народа к смерти. Для мира смерть — нечто ужасное и конечное. Для казака — встреча со старым другом, который всегда рядом, незримо присутствуя в каждом вздохе, в каждой песне. В их фольклоре о смерти пели с дикой, удалой веселостью, в которой, если прислушаться, сквозила бездонная, вековая грусть. «Я сын этого народа, — думал Артём. — И я такой же». Часто он сам пел песню «Когда мы были на войне». Невольно он понимал, как же всё-таки похожа его история и история в песне. «Я только верной пули жду», — думал он каждый раз, слушая, как Алиса не знает, что делать и кого выбрать. Артём жил по принципу: «Если у кого-то стоит выбор между мной и кем-то, выбирай того, потому что меня ты уже не выбрала». Он понимал, что это унизительно — когда тебе в лицо говорят, что не знают, с кем быть. Но они договорились говорить правду, какой бы она ни была, а «Pacta sunt servanda» — договоры должны соблюдаться. Она оправдывала свои метания тем, что Иван — отец её ребёнка, и если бы не Миша, она бы уже всё решила. И он верил.
Он знал, что единственное, что могло порадовать его в этом аду, — её шёпот: «Я люблю тебя. Я жду». Это придавало сил. Даже в эти короткие минуты он старался дать ей выговориться, потому что ей это было нужно. А для него ценен был только этот мир — мир её внутренней правды. Всё остальное теряло смысл.
Именно там, под обстрелами, он понял одну простую и страшную истину: в отношениях нужно делиться всем. Даже самыми тёмными, ранящими мыслями. Потому что все проблемы должны решаться вместе, как одна команда. Когда он слышал в её голосе грусть и спрашивал: «Что случилось?», а она отвечала: «Не хочу тебя грузить», он твёрдо говорил: «Если не мне, то кому?» И она рассказывала. Он слушал.
---
Ситуация на позиции ухудшалась. Нервы были на пределе у всех. Из-за постоянных бомбёжек и перестрелок даже у самых сильных наступали моменты ярости. Энергия должна была куда-то выходить, и на этой почве в нём начала просыпаться острая, едкая ревность всякий раз, когда в разговоре мелькало имя Иван. Позже он всегда понимал, что был не прав, и извинялся. Алиса старалась проявлять терпение.
В один день они поспорили, и связь прервалась. Он вернулся в блиндаж и не мог найти себе места, не мог уснуть. Мысли о том, что он её обидел, не давали покоя. Тогда он собрался и один пошёл звонить, чтобы убедиться, что всё в порядке. Возвращаясь обратно, его засек вражеский дрон. Он успел спрятаться в заброшенном сарае. Адреналин заполнил всё его тело. Он слышал нависший над ним дрон, мерзко жужжавший то громче, то тише. Он знал, что если его обнаружат, за ним отправят «камикадзе». Дождавшись, пока дрон чуть отдалился, Артём рванул что есть сил в сторону своих. Добежав до блиндажа, он минут десять пытался прийти в себя. И тогда один товарищ спросил: «Ну что, это стоило того?»
Артём ответил:«Стоило».
---
В марте она сообщила, что сказала мужу о разводе. Хотя Артём не просил её об этом. Он понимал, что может и не вернуться. Зачем портить ей жизнь? Она мать в первую очередь. Тем более, если она его так любит, по её словам… Делать было нечего, приходилось работать с тем, что есть. Естественный вопрос последовал: хочет ли Алиса быть с ним? Она ответила: «Да».
Артём обрёл упокоение на некоторое время.Он очень устал от этой неопределённости, а тут — ясность. Он сможет наконец выдохнуть. Все их разговоры до этого момента вызывали у него чувство, будто он уговаривает её быть с собой, а он этого не хотел. Старался подходить объективно, с точки зрения чувств и последствий. И наконец она решилась.
Тогда же, в марте, он впервые столкнулся с животным, первобытным страхом смерти. На позиции начался бой. Противник обстреливал со всех стволов, заканчивая «шоу» своими «птичками». Взрывы и пули пролетали рядом. Творился хаос. Артём выбежал на позицию и отправлял пулю за пулей в сторону врага. В этот момент адреналина и ярости шёл бой. Снаряды начали рваться вплотную к их окопам. И он с леденящей ясностью подумал: «Я могу умереть. Сейчас. Вот здесь». Раньше всё было будто не по-настоящему, он ловил себя на мысли: «Меня не зацепит». Теперь же его пронзила суровая правда бытия: всё, что навязывают общество, люди, статусы, — всё это блеф и манипуляция. В пылу боя ощущалась пьянящая свобода: вот сейчас — либо жизнь, либо смерть. Подлинное откровение приходит, когда видишь конец. И тогда думаешь не о деньгах, квартире или друзьях. Ты думаешь только о единственном, что по-настоящему ценно — о своей жизни, которая вот-вот прервётся.
Бой закончился без потерь.Возможно, это была демонстрация того, что обе стороны готовы биться. Но как бы там ни было, наступила холодная тишина в замёрзшем городе.
В затишье между взрывами к нему пришла другая мысль: а когда человек становится завершённым? Когда у него не остаётся незавершённых дел? Только когда он устаёт от самой жизни? Он вспомнил седого 78-летнего учителя с Кавказа, с которым как-то разговаривал. Тот, окружённый внуками, слушая вопросы о свадьбах и правнуках, вдруг произнёс тихо и мудро: «Хорошо, что жизнь скоротечна. Это придаёт ей невероятную красоту — неожиданность конца. Но я устал. Я проводил всех друзей. Мне больше не с кем шутить на свадьбах. Я похоронил самых близких. Я больше никогда не услышу мудрость отца и не почувствую заботу матери. Я жду момента, когда встречусь с ними снова. Честно? Жизнь пресна и однообразна. И от этого ещё тяжелее».
«А как же те, кто погиб здесь, рядом? — подумал тогда Артём. — Те, кто не успел увидеть первые шаги своего ребёнка? Не испытал счастья с любимой? Жалели ли они в последнюю секунду о том, что не успели?»
Лёжа на своей шконке,он каждый раз засыпал, вспоминая Алису. Последняя новость поселила в его душе ту самую надежду, что там, за линией фронта, его ждёт жизнь с любимым человеком, своя счастливая семья. На следующий день он бежал на связь.
После новости о разводе они начали строить планы о переезде. Он сохранял её голосовые сообщения и засыпал под них в окопе, уходя в мир грёз, где они были счастливы. Он знал, что сделает её счастливой. Будет трудно, будет больно, но он сделает.
---
В начале апреля ему удалось ненадолго выехать с позиции. Два дня они не слазили с телефона. Они говорили обо всём: о будущих кризисах, о бытовых недостатках, о том, как будут их преодолевать. Они строили планы на будущее: как она переедет к нему с ребёнком, как они будут жить вместе, как дома будет уют и тепло, которого он так желал с любимой женщиной. Это казалось ему взрослым, зрелым подходом. Вот она — женщина, которая подарит ему покой. «Мы идеально дополняем друг друга, — говорил он ей. — Я — спокойствие и рассудительность. Ты — то самое безрассудство, которого мне так не хватало». Ему казалось, что только рядом с ним она сможет раскрыть весь свой потенциал. Ему представлялась картинка трудностей, с которыми они справятся, потому что любят друг друга.
Однажды, вернувшись в окоп после разговора с ней, он спросил у товарищей: что такое всеобъемлющая любовь? Разговоры с Алисой наводили его на такие философские мысли. Он понимал это как готовность делать для человека больше, чем для себя. Так он и вёл себя с Алисой — старался радовать её как можно чаще всеми доступными средствами, показывая свою любовь. Каждый мужчина вкладывал в это слово своё значение. Артём сам же вывел формулу: «Любовь — это прощение и принятие». Принять недостатки другого и простить его за них. Без одного не бывает другого. Они с Алисой говорили о счастье, о любви, о фундаменте, на котором можно построить всё.
---
А в мае начался настоящий ад.
Противник пошёл в крупномасштабное наступление.Артиллерия работала по их позициям две недели, с перерывами не больше десяти минут. Страх и отчаяние стали их соседями по блиндажу. Нельзя было высунуться. Кончались еда и вода. Не было связи. Они не спали почти неделю, каждый раз подрываясь в бой. Противник, как волна, то приближался, то отступал.
Он сходил с ума от мысли,что она не знает, жив ли он. Каждый день — бой. Каждый день — смерть товарищей. Каждый день — ярость, смешанная с беспомощностью. Противник был безликой мишенью, и это немного облегчало совесть. В эфире рации творился хаос из страшных сводок и тяжёлых потерь. Но даже в пылу боёв он помнил её слова и её глаза. Лёжа под навалом взрывов, он хотел лишь одного — увидеть её ещё раз.
Они чувствовали себя брошенными на произвол судьбы. Оставленными умирать, как псов. Это не передаваемое словами чувство тотального, всепоглощающего отчаяния.
А потом пришёл приказ: занять круговую оборону. Их окружали. Эти две недели показали: помощи ждать неоткуда. Они могли лишь надеяться на храбрость товарищей на других направлениях, потому что сами были на острие этого окружения. Бежать было некуда.
От этой новости Артём онемел. Выход он видел только один. Он не сдастся. Никогда. Значит — смерть. Он мысленно прощался со всем, что у него было. Прощался с Алисой и просил у неё прощения. Он чувствовал вину за то, что если он не вернётся, ей придётся одной выходить из ситуации с мужем. Он просил прощения за то, что так и не смог осчастливить её. И надеялся, что это сделает кто-то другой. Ему было жалко несделанного. Жалко, что после него не останется ничего. Жалко за то будущее, которое было у них с Алисой. Невозможно описать то состояние в полной мере. Еды не было, каждый пытался найти что-нибудь, чтобы хоть как-то утолить голод. Сон отсутствовал как таковой — как можно спать, зная, что в любой момент ты можешь не проснуться? Лишь речка рядом снабжала их водой. О какой-то санитарии думать не приходилось.
Чудом, ценой невероятных потерь, окружения удалось избежать. По всему городу, на улицах и в развалинах, лежали тела. Молодые, старые, разорванные осколками, обезображенные. Они лежали там, разлагаясь под солнцем, никому не нужные. Артём привык. Привык к разрывам, к виду смерти. Ему начало казаться, что так было всегда. Интересное чувство: он знал, что есть другая жизнь, но воспоминания превращались скорее в разыгравшуюся фантазию, чем в напоминание о том, что было. Что было хорошо, было тепло и уютно. Для Артёма вот она — реальность: разрушенные дома, вечный поиск еды. Каждый раз, выходя на связь, он проходил мимо тел своих ещё недавно живых товарищей, нежно упакованных в мешки для «двухсотых». Раньше он боялся таких мест — заброшенных, тёмных зданий. А теперь это стало его реальностью, и он как у себя дома проходил ночью через пустые промышленные помещения с аккуратно сложенными трупами.
Изредка, когда удавалось выйти на связь, он «возвращался» из этого ада. Разговоры о будущем вытягивали его, как спасательный трос. Фантазии о том, как Алиса будет ходить «беременным хомячком» (это была первая женщина, которую он хотел видеть беременной от себя, в отличие от Леры, с которой всячески пытался оттянуть этот момент), о том, как назовут детей — всё это давало хрупкую, но жизненно необходимую надежду. Он хотел видеть Алису матерью своих двух азартных малышей.
И он поверил. Он вцепился в её фразу: «Я так хочу, чтобы ты наконец понял, как прекрасно — доверять человеку полностью». Он захотел в это верить. Это чувство уникальности, избранности опьяняло его. «Пушкин неправ, говоря, что мы любим тех, кто нас не любит, — думал он. — В наших отношениях любовь вынесет всё».
Он заранее, под обстрелами, договорился с друзьями, чтобы они помогли с подарком на её день рождения. Выйдя ночью на связь, он отправил точные инструкции, что подарить. Как раз за день до её дня рождения связь пропала на десять дней. Он представлял её улыбку, представлял, как она почувствует, что он рядом, даже среди этого кошмара. Жалел, что не увидит её лицо, не обнимет. Но был рад, что смог её порадовать.
Теперь на связь было выходить ещё сложнее.В отдалённой позиции была возможность выйти в интернет, но путь был ещё длиннее и опаснее. Когда он всё-таки смог добраться туда, первым вопросом было: «Ну, что с разводом?»
«Двадцать первого июня подадим»,— ответила она.
Двадцать первого июня он снова спросил.
«Иван уже что-то делает…»— прозвучало в ответ.
Надежда— величайший дар и самый ужасный яд. И опять в сердце появился тот самый изначальный страх. Её слова разбивались о скалу фактов. Но он думал: надо только выйти отсюда, и тогда он сможет всё разобраться.
---
Он ждал. Ждал приказа на выход. И его удача, казалось, выкрутилась на максимум. Смерть снова прошлась рядом, едва не задев. Во время вылазки их снова накрыло. Необходимо было забрать припасы в семи километрах от их позиции, но путь был максимально опасным. Противник всё ожесточённее напирал на них после неудачного наступления. «Птички» с утроенной силой осматривали каждую улочку, а к ним прибавился и артиллерийский огонь — хаотичный, но мощный. Выбрав трёх самых безбашенных (Артём был в их числе), они отправились в путь. Сначала всё шло неплохо, перебежками от укрытия к укрытию, от куста к кусту они старались не попадать в поле зрения летающих дронов. Но в один момент, забегая за высокий тополь возле дороги, над ними зависла взявшаяся ниоткуда вражеская «птичка». Резкий, оглушающий взрыв раздался в ста метрах от них — это была вражеская артиллерия. Один за одним снаряды падали вблизи. Думая, что их заметили и отрабатывают по ним, Артём вжимался в землю. Осколки с визгом секли стволы деревьев. В пяти метрах лежал раздувшийся на жаре труп — чей-то сын, чей-то муж. Сладковато-приторный запах смерти заполнил всё вокруг. «Скоро и мы с тобой будем лежать рядом, — пронеслось в голове. — Станем пищей для бродячих псов». Животный страх заставлял его вгрызаться в землю пальцами. Рядом были его товарищи — такие же молодые, такие же, казалось, бесстрашные. Но, глядя в их глаза, Артём видел тот же ужас. Вопрос был не в том, боишься ли ты. Вопрос был в том, сможешь ли ты не сломаться, не впасть в истерику, когда страх становится твоей второй кожей. И резкое затишье… Подождав немного, пока улетит «птичка», они убежали оттуда как никогда в жизни не бегали.
Потом был взрыв в окне, лёгкая контузия, сброшенный в четырёх метрах снаряд… Мельканье лиц, выстрелы, крики. Артём даже не успел понять, что произошло, когда над ним пролетели осколки. Он чудом по инерции лёг на пол.
---
Спустя пару дней наконец прозвучала команда на выход. Он мчался. Он умолял судьбу, Бога, всех святых дать ему добраться до неё. Десять километров перебежками под палящим солнцем, без воды, в полной выкладке. Он не чувствовал усталости — лишь дикое, всепоглощающее желание жить. Он шёл вместе с товарищем, с которым успел подружиться. Медленно, но уверенно они продвигались через тот ад, что остался после полугода пребывания там. И вот в один момент под кустом им надо было преодолеть двести метров бегом, не останавливаясь. Проблема была лишь в том, что эту улицу постоянно мониторил противник. Тут нужно было надеяться только на удачу. Мощный рывок: 100, 150, 170 метров… И вот, забежав в лесок, он слышит, как над его отставшим товарищем уже завис этот дрон. Добежав до леска, он крикнул ему, что надо уйти вглубь, спрятаться. Забежав в чащу, они упали под деревья. Дрон уже завис над ними, пытаясь высмотреть. Артём знал, что это дело случая: зная координаты, артиллерия их накроет, как это уже было недавно с другими бойцами именно на этом месте. Сжавшись возле дерева, он увидел в восьми метрах глубокую воронку как раз от артиллерии. Дрон всё кружил над ними. Только воля случая — пролежавшая мимо машина союзников — отвлекла его от нашего героя. Они рванули в другое укрытие.
Добравшись до условно безопасного места,он рухнул на матрас — грязный, вонючий, контуженный, но счастливый. Он выжил.
Позвонив ей из города, где не надо было прятаться от дронов, он впервые за много месяцев мог просто наслаждаться звуком её голоса. Он был на пути домой. К ней.
Он не знал тогда,что самое страшное испытание ждёт его не на развороченной войной земле, а в тишине мирной жизни, где битвы ведутся не за высоты, а за человеческие сердца. Где снарядами становятся слова, а окопами — молчание. Он ещё верил, что пройдя через ад, заслужил своё счастье. Но война, как оказалось, не отпускает так просто. Она меняет не только ландшафты, но и души. И то, что казалось ясным и прочным под свист пуль, в тишине может рассыпаться в прах...
(Продолжение следует?)