Глава 4
Операционная восприняла Ольгу Костромин как очередной вызов, невинную в своей механической беспристрастности. Елена, погрузившись в холодную ванну работы, ощущала себя инструментом — скальпелем, который должен выполнить задачу. Отключить сердце, чтобы спасти его. Отключить мозг, чтобы не думать.
Она видела не жену Андрея, а пациентку К.: беременную 32 недели, кардиомиопатию, высокий риск для матери и плодов. Ольга была худая, с синяками под глазами, которые говорили не только о болезни, но и о длительном стрессе. Под наркозом её лицо выглядело не старым, а измождённым. Елена, работая, думала: «Вот она, та самая несчастливая жизнь. Вот оно, ледяное молчание».
Операция на сердце прошла на грани. Орган был слабым, изношенным не только болезнью, но, казалось, годами невысказанной тоски. Елена боролась за каждый удар. Когда показатели стабилизировались, в дело вступили акушеры-гинекологи. Кесарево сечение провели быстро, профессионально.
На свет появились два крошечных, хрупких комочка. Мальчик и девочка. Тихие, не сразу закричавшие. Их быстро передали неонатологам. Елена, закончив свою часть, наблюдала краем глаза, как их уносят в кувезы. В её груди что-то дрогнуло — острый, болезненный укол. Дети Андрея. Дети, которых он никогда не увидит.
Ольгу перевели в реанимацию. Елена, нарушая собственное правило, лично наблюдала за её состоянием сутки. Не из чувства вины, убеждала она себя. Из профессиональной ответственности. Сложнейший случай.
На вторые сутки Ольга пришла в себя. Елена была у её постели, когда та открыла глаза.
— Дети? — первое, что прошептала Ольга, её взгляд метнулся, полный животного страха.
— Живы. В детском отделении, под наблюдением. Двойня. Мальчик и девочка, — голос Елены звучал сухо, как справка.
Слёзы покатились по щекам Ольги. Не от счастья. От облегчения и неподдельной, всепоглощающей усталости.
— Спасибо, — просто сказала она, глядя в потолок.
Елена кивнула и уже хотела уйти, когда Ольга тихо добавила:
— Вы... вы его оперировали. Андрея. Я виде́ла вашу фотографию в статье о клинике, когда искала... куда ехать.
Ледяная игла прошла по спине Елены.
— Да, — коротко подтвердила она. — Он был моим пациентом.
— Он много о вас рассказывал, — продолжила Ольга, и её голос был плоским, без эмоций. — После той первой операции. Говорил, что вы гений. Что вы... вернули ему веру.
Елена молчала, чувствуя, как под халатом холодеет кожа.
— Странно, — Ольга медленно повернула голову, её взгляд был мутным, но пронзительным. — Он будто заново родился тогда. И... будто сразу начал отдаляться. Окончательно.
В этих словах не было обвинения. Была усталая констатация факта. И от этого было ещё больнее. Елена нашла в себе силы ответить:
— Сейчас вам нужно думать о себе и о детях. Вам потребуются силы.
— Да, — Ольга закрыла глаза. — Силы... Их нет.
Дни шли. Новорожденных — Артёма и Лизу — перевели из реанимации в обычную палату детского отделения. Они были маленькие, но крепчали на глазах. Елена иногда заходила, будто случайно проходя мимо. Смотрела на них через стекло. У мальчика был упрямый, нахмуренный лоб. У девочки — ямочка на щеке. В ней.
Ольга не поправлялась. Физически — да, сердце работало стабильнее. Но внутри у неё, казалось, сломался какой-то стержень. Она была апатична, молчалива, смотрела в окно часами. Психолог, которого к ней пригласили, разводил руками: «Реакция на тяжёлую двойную потерю — мужа и прежней жизни. Нужно время».
Время кончилось через две недели. Ночью у Ольги открылось внезапное, профузное внутреннее кровотечение. Осложнение, которое никто не мог предсказать.
Елену вызвали из дома. Она мчалась по ночному городу, как когда-то в ночь аварии, с тем же леденящим ужасом в груди. Но теперь её ждал не разбитый автомобиль, а операционный стол, на котором угасала жизнь женщины, чьего мужа она любила.
Борьба была долгой, отчаянной и неравной. Двенадцать часов Елена и команда сражались с невидимым врагом. Переливали литры крови, коагулировали, зашивали. Но повреждения были катастрофическими. Организм Ольги, истощённый беременностью, болезнью сердца и, как теперь понимала Елена, потерей воли к жизни, не отвечал.
На рассвете, когда мониторы выдали ровную, безжалостную зелёную линию, Елена отступила от стола. Руки её опустились. В ушах стоял звон.
— Время? — спросила она хрипло.
— Семь двадцать три, — тихо ответила анестезиолог.
— Констатирую смерть пациента, — прозвучал её собственный голос, странно глухой. — Причина — массивное неконтролируемое кровотечение на фоне коагулопатии.
Она вышла из операционной, сняла окровавленный халат и шапочку. Зашла в ординаторскую, опустилась на стул и уставилась в стену. Перед глазами стояли не мониторы, а лицо Ольги. Не обвиняющее. Просто уставшее. И голос Андрея: «Мы спим в разных комнатах».
Теперь они оба спали. Навсегда. А двое крошечных существ в палате на третьем этаже оставались совершенно одни в этом огромном, безразличном мире.
Через час, когда первые лучи солнца упали на подоконник, Елена поднялась. Она умылась ледяной водой, снова став доктором Вишневской. Ей предстояло сделать самое тяжёлое. Пройти в детское отделение. Взглянуть в глаза медсёстрам. И сказать то, что уже было записано в историях болезни маленьких Костоминых красной строкой: «Мать умерла. Отец умер. Статус — круглые сироты. Готовить документы для перевода в дом малютки».
Она шла по длинному белому коридору, и каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте её собственной души. Двери в палату были открыты. Изнутри доносился тихий, прерывистый плач. Девочки. Лизы.
Елена остановилась на пороге. Медсестра качала на руках запелёнутого младенца, пытаясь успокоить. Мальчик лежал в соседней кроватке, сжав крошечные кулачки, и смотрел в потолок своим серьёзным, недетским взглядом.
Они были одни. Совершенно одни.
И в этот момент что-то в Елене, что держалось на плаву все эти недели — профессиональный долг, чувство вины, простое человеческое отупение от горя — дало трещину. И из трещины хлынуло острое, ясное, почти физическое чувство.
Это были не просто «дети пациента» или «дети Андрея».
Это были дети. Которые теперь никому не нужны.