Глава 5
Решение созрело не в один миг. Оно росло, как опухоль — тихо, неотвратимо, вытесняя всё остальное.
Формальности заняли несколько дней. Пока оформляли документы, пока ждали одинокую, далёкую бабушку Ольги, которая после одного звонка прислала телеграмму: «Не могу, здоровье не позволяет». Пока социальные службы выверяли каждую букву.
Детей перевели в дом малютки на окраине города. Елена поехала туда через неделю. Будто навязчивая идея, будто её туда тянуло невидимой нитью. Она сказала себе, что это профессиональный интерес — проследить судьбу сложных пациентов. Врач обязан.
Дом малютки оказался не страшным, а ужасающе обычным. Чистые, вылинявшие от частой уборки коридоры, запах каши и антисептика. Гулкий плач из-за закрытых дверей. Заведующая, усталая женщина в белом халате, провела её в игровую.
«Вот ваши Костромины. Артём и Лиза. Адаптируются плохо. Мальчик почти не спит, девочка — мало ест».
Они лежали в двух соседних прозрачных кроватках. Не спали. Артём, как и тогда, смотрел куда-то поверх неё, в свою внутреннюю вселенную боли, которую не мог выразить. Лиза же, увидев новое лицо, затихла и уставилась на Елену огромными, синими, как у Андрея, глазами. В них не было ни укора, ни просьбы. Была лишь чистая, беззащитная незащищённость.
— Можно... взять? — услышала Елена свой собственный голос.
Заведующая пожала плечами.
— Конечно. Только осторожно, они ещё легкие.
Елена подошла, сначала взяла на руки Лизу. Девочка весила как пушинка, её крошечное тельце тепло прильнуло к груди. Потом, одной рукой поддерживая Лизу, она другой коснулась Артёма. Провела пальцем по его сжатому кулачку. И он разжал его. Его пальчики обвились вокруг её указательного пальца с силой, невероятной для такого крохи.
В этот миг в ней рухнула последняя плотина. Не мысль, а знание, физическое и неоспоримое, пронзило её: Они не должны здесь остаться. Они — мои.
Она пришла в отдел опеки на следующий же день. Без звонка, без подготовки, в своём лучшем деловом костюме, с папкой документов. Представилась заведующей кардиохирургическим отделением, профессором. Говорила чётко, уверенно: хочу оформить опеку над близнецами Костромиными. Готова предоставить все финансовые гарантии, жилищные условия.
Социальный работник, немолодая женщина с усталыми глазами за толстыми стёклами очков, выслушала её, полистала документы. Потом сняла очки и протерла переносицу.
— Елена Сергеевна, всё, что вы говорите, очень впечатляет. Ваша репутация безупречна. Но... — она сделала паузу, и в этом «но» прозвучал приговор. — Вы не замужем. У вас нет полной семьи. Мы не можем передать детей, особенно таких маленьких, и особенно двоих, под опеку одинокому человеку. Это против внутренних правил и, откровенно говоря, против здравого смысла. Им нужны мать и отец. Стабильная среда.
— Я могу дать им всё необходимое! — в голосе Елены впервые прозвучали нотки отчаяния, которые она ненавидела. — Квартира, деньги, лучшие врачи, образование...
— Любовь одного человека, какой бы сильной она ни была, — мягко, но твёрдо перебила её работница, — это не то же самое, что любовь семьи. Им нужна модель. Норма. Мы не можем рисковать. Простите.
Елена вышла из кабинета, ощущая себя выжатой и беспомощной. Её титулы, её репутация, её деньги — всё оказалось бессильным перед бюрократическим «правилом». Мир, который она так хорошо контролировала, вдруг показал ей жёсткие границы.
Отчаяние было тёмным и липким. Она звонила бывшим мужьям — первый, финансовый директор, вежливо сослался на новую семью и «полную неадекватность предложения». Второй, художник, расхохотался и спросил, не сошла ли она с ума. Коллегам? Она представляла их лица: «Вишневская, усыновившая детей своего умершего пациента? Да вы спятили!»
И тогда, в глухой ночи, сидя в темноте с бокалом недопитого вина, она увидела его лицо. Не Андрея. Другого. Спокойное, немного грустное, с добрыми глазами за очками. Дмитрий. Дмитрий Соколов, врач-рентгенолог из их же клиники. Они когда-то, лет десять назад, вместе начинали в ординатуре. Он помогал ей с трудными диагностическими случаями. Он всегда смотрел на неё с тихим, ни к чему не обязывающим восхищением. Он был одинок, тих, надёжен как швейцарские часы. И он, кажется, всё ещё был одинок.
Она нашла его номер в памяти телефона. Набрала. Было три часа ночи.
Он ответил на третий гудок, голос был сонный, но не раздражённый.
— Алло? Лена? Что случилось? Ты в порядке?
Это «Лена», это «ты в порядке» — такое простое, человеческое участие — чуть не сломило её.
— Митя. Мне нужна помощь. Не медицинская. Человеческая. Можем мы встретиться? Завтра? — её голос дрогнул.
Он не спросил «почему ночью?». Не потребовал объяснений. Просто сказал:
— Конечно. В восемь утра, наша столовая? Я буду до дежурства.
Встреча была короткой и сокрушительно откровенной. Она сидела перед ним, не притрагиваясь к кофе, и выкладывала всё. Всю правду. Об Андрее. Об Ольге. О детях. О своём визите в опеку и о категорическом отказе. Он слушал, не перебивая, его лицо было серьёзным. Когда она закончила, в столовой повисло тяжёлое молчание.
— И что ты хочешь от меня, Лена? — тихо спросил он.
Она вдохнула полной грудью, глядя ему прямо в глаза.
— Мне нужно выйти замуж. Формально. Фиктивно. Чтобы забрать этих детей. Я всё тебе объяснила. Я не буду требовать от тебя ничего, кроме подписи в документах. Ты сможешь жить своей жизнью. Я обеспечу всё финансово. Это будет... деловая договорённость.
Дмитрий долго молчал. Он смотрел не на неё, а в свою чашку, будто разглядывая там какие-то узоры.
— Ты уверена, что это не разрушит твою жизнь? — наконец произнёс он те самые слова, которые она боялась услышать, потому что на них был только один честный ответ.
— Моя жизнь уже разрушена, — сказала она тихо, но чётко. — Но у этих детей ещё есть шанс. И я могу его им дать. Только так.
Он поднял на неё глаза. В них не было шока, ни осуждения. Была лишь глубокая, сосредоточенная грусть.
— Хорошо, — сказал Дмитрий.
— Что? — она не поверила.
— Я сказал, хорошо. Я сделаю это.
— Но... почему? Ты же понимаешь, на что соглашаешься?
— Понимаю, — он слабо улыбнулся. — Я десять лет наблюдаю за тобой со стороны, Лена. Знал, что ты никогда не посмотришь в мою сторону. По крайней мере, так, как я мечтал. Но если я могу помочь тебе стать счастливой... или хотя бы дать шанс стать счастливой этим детям... то почему нет?
Елена онемела. Его слова, его тихая, непоказная жертвенность обожгли её сильнее любой страсти.
— Это несправедливо по отношению к тебе, — прошептала она.
— Жизнь вообще редко бывает справедливой, — пожал он плечами. — Когда нужно идти в ЗАГС?
Они расписались ровно через неделю. Быстро, без гостей, без колец. Свидетельницей стала пожилая секретарша из ЗАГСа. Дмитрий переехал в её квартиру с одним чемоданом, заняв гостевую комнату. Опека, получив заявление от «полной, финансово обеспеченной семьи врачей», дала добро.
В день, когда Елена приехала в дом малютки за детьми, шёл мелкий, противный дождь. Заведующая вручила ей два крошечных свёртка и папку с документами. Лиза крепко спала. Артём, как всегда, бодрствовал. Когда Елена взяла его на руки, он впервые не нахмурился. Он просто уставился на её лицо, будто изучая.
«Всё, — подумала она, усаживаясь с двумя конвертами жизни на заднее сиденье такси. — Точка невозврата пройдена».
Дмитрий ждал их дома. Он растерянно улыбнулся, глядя на то, как она вносит в прихожую два детских конверта.
— Ну, вот и мы, — сказала Елена, и её голос прозвучал странно — устало, но без тени сомнения. — Знакомься. Наша новая реальность.