Когда говорят об Андрее Сахарове как о диссиденте, мне всегда важно не скатиться к шаблонным речам. Не хочется рисовать его в виде бронзовой фигуры с правильными словами. Сахаров как диссидент интересен именно своей неудобностью, своей внутренней неустроенностью, постоянным ощущением риска и сомнения.
До своего диссидентства он был трижды Героем Социалистического Труда. Академиком, ключевой фигурой советского военно-промышленного комплекса. Этот бэкграунд делает его отказ от безопасности не просто протестом, а сознательным отказом от власти. И привилегий. Он не был человеком, который изначально жил в оппозиции. Его диссидентство не выросло из бунтарского темперамента или романтической тяги к протесту. Оно рождалось медленно, почти мучительно, из наблюдений, чтения документов, разговоров, попыток понять, что происходит со страной и с людьми внутри неё. В этом смысле Сахаров выглядел чужим и для власти, и для привычного образа оппозиционера. Слишком рациональный, слишком спокойный, слишком вежливый.
Андрей Дмитриевич не кричал лозунгов. Не лез на трибуны. Он писал письма, записки, обращения. Тексты, в которых старался говорить максимально точно. Квинтэссенцией его интеллектуального перехода стала книга 1968 года "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе". Эта книга не о борьбе. Она о взаимозависимости и выживании. Иногда кажется, что он верил в силу аргумента дольше, чем это было разумно. Но, возможно, именно это и делало его позицию особенно опасной для системы.
Меня всегда поражала готовность Сахарова оставаться одиноким. Диссидентская среда тоже не была монолитной, там хватало споров, обид, разногласий. Андрей Дмитриевич не всегда вписывался и туда. Он не стремился быть лидером, не собирал вокруг себя поклонников. Он просто продолжал делать то, что считал необходимым. И в этом упрямом одиночестве было что-то особенно сильное.
Ссылка в Горький стала попыткой стереть Сахарова из общественного пространства. Не суд, не публичный процесс, а тишина и изоляция. Казалось бы, идеальный способ сломать человека. Но именно там его диссидентство проявилось особенно ясно. Он остался фигурой морального сопротивления даже без прессы, без возможности напрямую говорить с миром. Сам факт его существования в этом статусе уже был вызовом.
Сахаров не обещал, что правда победит. Что страдания обязательно будут вознаграждены. Он считал, что говорить правду нужно не потому, что это "круто", а потому, что иначе нельзя. Поэтому, когда я думаю о Сахарове именно как о диссиденте, я вижу не символ и не икону. Я вижу человека, который шаг за шагом лишал себя удобства, безопасности, покоя. Ради внутренней необходимости. И в этом выборе есть что-то тревожное и честное. То, от чего трудно отмахнуться даже спустя годы. Сахаров как диссидент - это совесть! Совесть, которая не подлежит партийной или государственной юрисдикции. Она осталась категорическим императивом личности.