Запах чужих перчаток не выветривается сразу.
Он держится в квартире, как чужое мнение: вроде бы никто не говорит вслух, а всё равно давит на виски.
Надя проснулась от того, что тётя Лида тихо ругалась на кухне. Не громко — так ругаются люди, которые умеют сдерживаться, но уже устали быть приличными.
— Он опять… — шептала Лида, — опять не туда положил! Я же говорила: ключи на блюдце. Ключи. На. Блюдце.
Надя вышла в коридор, тронула в кармане телефон — как проверяют пульс. Всё живое.
— Что? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
Лида держала в руках связку ключей, как улику.
— Я положила на блюдце у двери запасной ключ, — сказала она. — Чтобы мастер, когда придёт менять замок, не бегал по подъезду и не звонил в домофон. Я его положила. Утром — его нет.
Надя замерла.
— Ты уверена?
— Надя, — Лида посмотрела на неё с той самой медицинской жалостью, которую обычно оставляют пациентам. — Я живу по ритуалам. Если я положила ключ на блюдце, то он там лежит, пока не наступит конец света.
Надя медленно подошла к двери, осмотрела коврик. Ничего.
— Значит, они вернулись, — тихо сказала она. — Или кто-то из соседей…
— Соседи максимум вернут твой ключ на блюдце и поставят сверху пакет с картошкой, — отрезала Лида. — А эти… эти не соседи.
В груди у Нади стало холодно. Не паника — хуже: ясность.
Она достала телефон.
Савельев ответил почти сразу, будто тоже не спал.
— Да?
— У нас исчез запасной ключ, — сказала Надя. — Я его не брала. Лида не брала.
Секунда тишины.
— Понял, — сказал Игорь. — Замок меняем прямо сейчас. И никаких «потом». Я пришлю своего слесаря, он нормальный, не болтун. А ты — слушай внимательно: сегодня ты никуда не ездишь.
— Ты уже в «Маяке»? — спросила Надя.
— Выехал, — коротко ответил Савельев. — Проверю дорогу, посмотрю, кто там крутится. Я на связи. И, Надя…
Он запнулся, и это было хуже любых криков.
— Что?
— Если увидишь что-то странное — не геройствуй. Сразу звони. Мы теперь не в прятки играем.
Он отключился.
Надя посмотрела на Лиду.
— Ты слышала?
— Я слышала не то, что он сказал, — ответила Лида. — А то, что он не сказал.
Она стукнула пальцем по столу.
— Значит, нас уже «ведут». И, милая моя, если нас ведут, то они либо ищут, либо ждут, когда мы сами приведём их к нужной двери.
Эта фраза легла в Надю камнем. Слишком точная.
Слесарь пришёл через сорок минут — молодой, в рабочей куртке, молчаливый, без лишних вопросов. Смотрел на замок так, будто тот лично его оскорбил.
— Дверь не взламывали, — сказал он, ковырнув личинку. — Открывали аккуратно. Либо ключ, либо отмычка. Но отмычка тоже бывает «свой человек».
Лида хмыкнула:
— У нас всё бывает «свой человек». Даже чужие.
Пока он менял замок, Надя ходила по квартире и пыталась вспомнить, что ещё могло «случайно» исчезнуть. Не вещи — смыслы.
Сумка стояла на месте. Документы — в папке.
Ленина тетрадь — на полке.
Но она вдруг поймала себя на том, что смотрит на лампу у письменного стола не как на лампу, а как на потенциальную дыру.
Она подошла ближе, наклонилась.
Под абажуром, на проводе, была маленькая пластиковая «капля», словно кто-то неудачно закрепил держатель.
Надя аккуратно коснулась пальцем. «Капля» держалась слишком уверенно.
— Лида, — тихо сказала она, — иди сюда.
Тётя подошла, присмотрелась.
— Вот тебе и гости, — спокойно произнесла Лида. — Камера? Микрофон?
— Похоже, — ответила Надя.
Слесарь, услышав, обернулся:
— Я ничего не видел, — автоматически сказал он, и Надя внезапно оценила в нём здравый инстинкт.
— И не надо, — сказала она. — Просто закончи замок.
Лида, не моргнув, сняла со стола медицинские перчатки, которые всегда лежали «на всякий случай», и ловким движением сняла «каплю» с провода.
— Я сейчас позвоню в своё отделение и скажу, что у нас тут… профилактика, — сообщила она буднично. — И пусть мне принесут контейнер для биоматериала. Уж если хранить чужие железки, то красиво.
Надя смотрела на тётю и думала: вот она — школа выживания девяностых. Спокойная, хозяйственная, без истерик. Просто действует.
— Значит, они слушали нас, — сказала Надя.
— Слушали, — кивнула Лида. — И теперь будут пытаться слушать дальше. Только вот…
Она подняла глаза.
— Теперь мы знаем, что они рядом. А знание — вещь неприятная, но полезная.
Замок щёлкнул новым железным голосом. Дверь стала чуть «чужой» — когда меняешь замок, кажется, будто меняется не железка, а граница жизни.
— Всё, — сказал слесарь. — Ключи только вам. Запасной не оставляйте нигде. Даже на блюдце.
— Поздно, — вздохнула Лида. — Блюдце уже предало нас.
Надя улыбнулась одними губами, но внутри всё было натянуто.
Телефон завибрировал.
Савельев.
— Ну? — сказала она сразу.
— Я в «Маяке», — голос Игоря был тихим. — Здесь две машины стоят на въезде. Не местные. Одна — тёмная «Камри» с тонировкой, вторая — серая «Нива», но не дачная, а такая… служебная.
Пауза.
— Я не уверен, что это наши. И это мне не нравится.
— Гришин дома? — спросила Надя.
— Дома, — сказал он. — Но дверь не открывает. Сидит, как крот. Я с соседом поговорил: вчера вечером к нему приезжали двое. Долго стояли у калитки, потом уехали. Сегодня с утра его видели, он ходил к колодцу и выглядел… злым.
Надя почувствовала, как что-то внутри скрипнуло: злой — значит, живой. Пока.
— Он выйдет к тебе? — спросила она.
— Выйдет, но не ко мне, — сказал Савельев. — Я постучал, он спросил, кто. Я сказал фамилию — и он ответил: «Система, иди в огород».
Игорь выдохнул.
— Он согласен говорить только с тобой. Но не здесь. Он сказал: «Пусть приезжает в город. Я в „Маяк“ никого не пущу — я не хочу, чтобы за ней пришли сюда».
Надя на секунду закрыла глаза.
— Куда? — спросила она.
— Он назвал место, — сказал Савельев. — Рынок у старого вокзала. Там, где рассаду продают. В двенадцать.
Пауза.
— И ещё: он сказал фразу, от которой у меня волосы встали дыбом. «Скажите ей — у Лены был не только архив. У Лены был список».
Надя медленно вдохнула.
— Я еду, — сказала она.
— Ты меня слушала? — резко спросил Савельев. — Я сказал: ты сегодня никуда не ездишь.
— Игорь, — Надя говорила ровно, как по стеклу. — Если Гришин выйдет к нам на рынок, а не к нам домой, это уже его попытка защитить себя и нас. Если мы его не встретим — он либо закроется окончательно, либо его закроют другие.
Савельев молчал.
— Ладно, — наконец сказал он. — Тогда так: ты едешь не одна. И не на такси, не на своей машине, и не по прямому маршруту. Я вас встречу. Поняла?
— Поняла, — ответила Надя.
Она повесила трубку и увидела, что Лида смотрит на неё так, будто уже всё прочитала по лицу.
— Рынок? — спросила тётя.
— Рынок, — кивнула Надя.
— Тогда слушай старшего врача, — сказала Лида. — Ты берёшь не сумку — ты берёшь пакет. Обычный пакет с картошкой или яблоками. С сумками люди ходят «по делу». С пакетом — «по жизни».
Она ткнула пальцем.
— И ещё: ты не разговариваешь ни о чём важном по телефону, пока не отойдёшь от дома метров на двести. Я не хочу, чтобы наши гости слушали даже звук твоих вдохов.
Надя кивнула. В этот момент Лида была не тётей, а командиром.
— Я с тобой не поеду, — добавила Лида, опередив её мысль. — Потому что если меня увидят рядом, они поймут, где твой дом. А мне нравится, когда мой дом — не объект.
— Ты права, — тихо сказала Надя.
— Я всегда права, — спокойно ответила Лида. — Но иногда мне тоже страшно.
И в этой последней фразе было больше правды, чем во всём утреннем воздухе.
Рынок у старого вокзала жил своей жизнью — как будто в мире не существует ни портовых «стратегов», ни угроз по телефону, ни микрофонов под абажуром.
Пахло мокрой землёй, укропом и дешёвыми пирожками.
Женщины в платках продавали рассаду, мужики ругались у ящиков с рыбой, кто-то кричал: «Клубника сладкая, как первая любовь!»
Надя шла с обычным пакетом яблок, как велела Лида. Чувствовала себя странно: взрослая женщина, бывший следователь, а идёт, будто просто за продуктами. Хотя, по сути, она и шла за продуктами — только не для желудка, а для дела.
Савельев стоял у киоска с газетами, делал вид, что читает заголовки. Увидел её — не подошёл сразу. Сначала оглядел вокруг.
Рядом, у ларька с семечками, крутилась молодая женщина в пуховике. Слишком внимательно смотрела по сторонам, слишком мало покупала.
У грузовой «Газели» стоял мужик с сигаретой — тоже слишком «пустой» для рынка.
«Хвост», — подумала Надя.
Савельев подошёл только тогда, когда Надя уже почти прошла мимо него.
— Не смотри на меня, — тихо сказал он, не поднимая головы. — Иди к рядам с рассадой. Он там.
Надя молча кивнула и пошла дальше.
В рядах было тесно. Кассеты с землёй, пластиковые стаканчики с зелёными ростками, таблички: «Помидор „Бычье сердце“», «Перец „Калифорнийское чудо“».
И среди этого зелёного шума стоял мужчина лет шестидесяти с лишним. Невысокий, плотный, в старой куртке. Руки — жилистые, с упрямыми костяшками. Лицо — тяжёлое, но глаза… глаза были живые. Такие глаза бывают у людей, которые видели много и больше не впечатляются чужими званиями.
Он смотрел не на покупателей. Он смотрел на проходы. Контролировал, как Савельев в коридоре управления.
Надя остановилась у его стола, взяла в руки стаканчик с рассадой.
— Это что? — спросила она самым нейтральным голосом на свете.
— Помидор, — коротко ответил он. — Если не сгниёт — будет сладкий. Если сгниёт — значит, не твой год.
Надя подняла на него глаза.
— Гришин? — спросила тихо.
Он чуть прищурился.
— Вереск? — так же тихо спросил он.
— Да.
Он секунд десять смотрел на неё, как смотрят люди старой школы: не верят словам, проверяют нутро.
— Лена тебя сюда привела? — спросил он наконец.
Надя не стала юлить.
— Лена успела оставить материалы, — сказала она. — И успела умереть.
Он сжал губы. Ни удивления, ни шока — только то самое злое молчание.
— Они уже приходили к тебе? — спросил он.
— Приходили, — кивнула Надя. — Домой. Аккуратно. С микрофоном.
Гришин хмыкнул.
— Значит, ты всё правильно делаешь, — сказал он. — Если к тебе пришли, значит, ты на болевом.
Надя почувствовала, как внутри холод сменился странным теплом. Не радостью. Подтверждением.
— Вы сказали Савельеву, что у Лены был список, — тихо произнесла она. — Что за список?
Гришин наклонился, будто поправляя рассаду, и сказал почти шёпотом:
— Список тех, кому тогда было выгодно, чтобы «Северянка» утонула не только в воде, но и в бумагах.
Надя замерла.
— Он у вас? — спросила она.
— У меня только память, — усмехнулся Гришин. — А память, деточка, штука ненадёжная. Её можно и страхом испортить.
Он поднял взгляд.
— Но Лена, умница, поняла это раньше меня.
Он достал из кармана маленький клочок бумаги — будто ценник. На нём был написан один адрес и время.
— Сегодня в шесть вечера, — сказал он, не глядя на неё. — Набережная. Кафе «Чайка». Стол у окна.
Надя чуть вздрогнула: кафе на набережной — знакомая точка их расследования, будто город сам повторял свои сюжеты.
— Почему там? — спросила она.
— Потому что на рынке слишком много ушей, — сказал Гришин. — А на даче слишком много тех, кто может сделать вид, что «случайно ехал мимо».
Он отрезал фразу, как нитку.
— И потому что я хочу увидеть, кто тебя пасёт.
Надя почувствовала, как кровь стала внимательной.
— Вы уверены, что это безопасно?
— Безопасно было тридцать лет назад, — сказал он. — И мы тогда все сыграли в «безопасно».
Он наклонился ближе.
— Лена не умерла потому, что решила прогуляться по скалам. Лена умерла потому, что она вспомнила, кому принадлежал первый ключ от архива порта.
Надя тихо вдохнула.
— Кому? — спросила она.
Гришин посмотрел на неё так, будто проверял, выдержит ли.
— Женщине, — сказал он. — И не молодой.
Он усмехнулся уголком губ.
— Это всегда проще: все ищут мужиков с кулаками, а ключи в итоге у тех, кто «просто бумажки перекладывает».
Надя почувствовала, как в голове вспыхнуло: Грызнова. Но она заставила себя не произнести имя.
— В шесть, — повторила Надя. — «Чайка».
— В шесть, — подтвердил Гришин. — И скажи своему Савельеву: если он придёт в форме, я уйду. Пусть будет просто… знакомый.
Надя кивнула.
— И ещё, — добавил Гришин, вдруг глядя куда-то через её плечо. — Не оборачивайся. Просто знай: вот тот мужик у «Газели» — не за клубникой. И девица с пуховиком — тоже не за рассадой.
Надя не обернулась. Но внутри всё стало острым.
— Поняла, — сказала она.
— Тогда иди, — сказал Гришин. — И не ходи прямо. Сделай круг. Купи что-нибудь. Пусть думают, что ты просто живая женщина. А не пуля, которая ищет цель.
Он снова взял в руки стаканчик с помидорами, словно разговор закончился.
Надя отошла медленно, купила укроп у бабушки, взяла пакет семечек, улыбнулась продавцу пирожков. Делала всё, как учила тётя Лида: жить, а не расследовать на виду.
Только у выхода она увидела Савельева — он стоял чуть дальше и смотрел в отражение витрины, ловя глазами чужие движения.
Когда Надя прошла мимо, он тихо сказал:
— Я видел. Они есть. И их больше одного.
— Гришин назначил встречу, — сказала Надя, не останавливаясь. — В шесть. «Чайка». И сказал: если ты будешь в форме — он уйдёт.
— Прекрасно, — мрачно отозвался Савельев. — Значит, сегодня вечером у нас будет театральная постановка «двое взрослых людей делают вид, что не боятся».
Надя сжала пакет с яблоками.
— Игорь, — сказала она тихо. — Он сказал важное. Про ключ от архива порта.
Савельев напрягся.
— Кто?
— Женщина, — ответила Надя. — Он не назвал имени. Но я думаю, мы оба понимаем, о ком речь.
Савельев молчал, и это молчание было тяжелее ответа.
Дома Лида уже ждала на пороге — как будто по часам.
— Ну? — спросила она.
Надя не стала играть в спокойствие.
— В шесть встреча с Гришиным в «Чайке», — сказала она. — И да, нас пасут.
Лида кивнула, будто услышала прогноз погоды.
— Тогда так, — сказала она. — До шести ты сидишь дома. И не пишешь, и не звонишь, и не разговариваешь о важном.
Она подняла контейнер, в котором лежал их «подарок» под лампой.
— А это я отнесу в отделение. Пусть там полежит, как трофей. Мне спокойнее, когда чужие вещи не в моём доме.
Надя кивнула. Внутри было чувство, что время сжимается, как пружина.
Телефон в кармане снова завибрировал.
Не Савельев.
Номер неизвестный.
Сообщение было короткое, без эмоций:
«Кафе на набережной — плохая идея. Вы не одни.»
Надя прочитала и почувствовала, как по спине прошёл холодный смех — не свой, чужой.
Лида взглянула на экран, ничего не спрашивая. Просто сказала:
— Значит, мы всё делаем правильно.
И в этот момент Надя поняла: сегодняшний вечер решит не только, что знает Гришин.
Он решит, насколько далеко эти люди готовы зайти — и кто в Приморске имеет право на правду.
До шести оставалось четыре часа.
Четыре часа, чтобы город выглядел обычным.
И четыре часа, чтобы тени успели подготовить свой ответ.