Глава 25
Новость о том, что Арина и Кирилл «встречаются» (именно это емкое деревенское слово теперь употреблялось чаще всего), облетела Озерную со скоростью весеннего паводка. И если раньше на Арину смотрели как на чудачку, помогающую чудаку, то теперь взгляды стали иными. Теперь она была «его», и это меняло все.
Тетка Матрёна, получив неоспоримые доказательства в виде свидетельства соседки, видевшей их вечером у озера, пришла в ярость. На этот раз она явилась не одна, а привела с собой Аринину мать, Аграфену, в качестве молчаливого, но красноречивого подтверждения своей правоты.
Разговор происходил в горнице, при закрытых дверях, но голос Матрёны, казалось, сотрясал стены.
— И ты молчишь! — гремела она, обращаясь к Аграфене. — Твоя дочь, твоя кровь, позорит семью, а ты хлеб им печешь! Она теперь у всех на языке! «Вот, Аришка Зимина, — говорят, — днем лозы поливает, а ночью...»
— Хватит, Матрёна! — впервые в жизни резко оборвала ее Аграфена. Лицо ее было бледным, но голос не дрогнул. — Не твое дело, что и как у моей дочери. Она взрослая. Сама решает.
— Сама решает? — Матрёна опешила, но ненадолго. — А честь семьи? А что люди скажут? На нее теперь ни один порядочный парень не посмотрит! Она себя навеки скомпрометировала!
Арина стояла посреди горницы, слушая этот диалог, и чувствовала, как внутри все замирает. Она готова была выдержать любые упреки в свой адрес, но защита матери, столь неожиданная и твердая, переполняла ее такой благодарностью, что слезы подступали к глазам.
— Пусть не смотрят, — тихо, но внятно сказала Арина. — Мне не нужны другие.
— Вот видишь! — торжествующе воскликнула Матрёна. — Совсем обуял ее этот прощелыга! Зомбировал!
— Он не прощелыга, — холодно возразила Арина. — Он лучший человек, которого я знаю. И я не позволю тебе оскорблять его.
Матрёна задохнулась от возмущения. Она посмотрела на Аграфену, ища поддержки, но та лишь отвернулась к окну, демонстративно показывая, что разговор окончен.
— Ну что ж! — фыркнула тетка, хватаясь за последний аргумент. — Раз ты такая самостоятельная, то и живи своей головой. Но помни: когда он тебя бросит, когда его виноградники померзнут, не приходи к нам плакаться! Сама виновата будешь!
Она вышла, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в окнах.
В горнице воцарилась тишина. Аграфена медленно повернулась к дочери. В ее глазах стояли слезы.
— Доченька... — начала она.
— Мама, прости, — перебила ее Арина, подходя и беря ее за руки. — Прости, что причиняю тебе боль. Но я не могу иначе. Я люблю его.
Аграфена долго смотрела на нее, а потом обняла, прижав к себе.
— Знаю, детка, знаю. Сердцем чую. Оно у тебя с детства упрямое. — Она вздохнула. — Ладно. Пусть будет по-твоему. Но... обещай мне быть осторожной. Обещай, что если... если станет совсем тяжело, ты придешь ко мне. Всегда.
— Обещаю, мама, — прошептала Арина, зарываясь лицом в материно плечо. Она чувствовала, как тот лед, что сковал ее отношения с матерью все эти недели, наконец растаял. Ценой ссоры с теткой, ценой осуждения всей деревни, но она получила самое главное — понимание самого близкого человека.
Вечером, когда она пришла на виноградник, Кирилл сразу прочел на ее лице следы пережитой бури. Он не стал расспрашивать, просто обнял ее и долго держал в объятиях, позволяя тишине и теплу своего тела успокоить ее.
— Мама... на нашей стороне, — наконец выдохнула она, отстранившись.
Он улыбнулся, и в его улыбке было облегчение.
— Это самое важное, — сказал он. — Остальное... переживем. Вместе.
Они сидели на своем камне, и Арина рассказывала ему о ссоре, о словах Матрёны, о том, как мать встала на ее защиту. Он слушал, не перебивая, лишь иногда сжимая ее руку.
— Значит, война объявлена официально, — заключил он, когда она закончила. — Не только мне, но и тебе. Готовься, соколенок. Будет жарко.
— Я готова, — ответила она, и в ее голосе не было и тени сомнения.
Он посмотрел на нее, на ее решительное лицо, освещенное лунным светом, и его сердце переполнилось такой нежностью и гордостью, что он не нашел слов. Он лишь наклонился и поцеловал ее — медленно, глубоко, запечатывая этим поцелуем их союз против всего мира.
Внизу, в спящей деревне, уже зажигались огоньки в окнах. Там были те, кто осуждал, сплетничал, предрекал крах. Но здесь, наверху, в царстве молодого виноградника и их любви, было тихо и безмятежно. У них было дело. У них была вера. И теперь у них было официальное, пусть и хрупкое, благословение матери. А это, как знала Арина, в женском мире Озерной значило очень и очень многое.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))