Классический немецкий Щелкунчик — это не просто игрушка, а обереговый предмет, наделённый магической функцией. Его происхождение из Рудных гор (Erzgebirge) — региона, жившего добычей руды и тяжёлым ремеслом, — ключевое. Горняки и плотники вырезали из дерева стражей границы между мирами.
1. Символика формы и функции:
· Карикатурность и гротеск: Уродливое, даже страшное лицо Щелкунчика с огромным ртом — это не случайность. Это архаическая маска-личина, призванная отпугивать злых духов. Как горгульи на соборах, он отводил зло. Его помещали в дом не только для забавы, но и для защиты очага.
· Акт щелканья: Механизм, ломающий твёрдую скорлупу ореха, — это символ победы над твёрдостью, препятствием, скрытой сутью. Орех в фольклоре часто — символ тайны, сокрытого знания (вспомним гадание на орехах в Святки!). Щелкунчик, таким образом, — это инструмент для раскрытия тайн, медиум между явным и сокрытым миром.
· Униформа: Образ солдата, короля или жандарма (который стал каноном благодаря Фухтнеру) — это символ порядка, закона, защиты от хаоса. В самую тёмную и беззаконную пору года (Святки) в дом вводили фигурку деревянного стража, который должен был поддерживать внутренний порядок.
2. Щелкунчик и ритуал:
В XIX веке Щелкунчик стал неотъемлемой частью рождественского ритуала в немецких семьях. Его выставляли на видное место в первый день Адвента или в Сочельник. Процесс колки орехов для праздничной выпечки превращался в семейное действо с участием этого духа-помощника. Он был посредником между миром людей (дом) и миром даров природы (орех), активируясь в сакральное время.
Гофман: тёмное преображение игрушки. Битва в царстве кукол.
Эрнст Теодор Амадей Гофман в своей сказке «Щелкунчик и Мышиный король» (1816) совершил гениальное превращение. Он оживил обереговую фигурку, но вложил в неё травму и миссию, напрямую связанные с рождественской мифологией тьмы.
· Щелкунчик как жертва проклятья: Гофман даёт Щелкунчику (принцу) происхождение, и оно трагично. Он — жертва злой колдуньи (Мышильды), превратившей его в уродца. Это классический святочный мотив оборотничества и заклятия, когда прекрасное скрыто под безобразной личиной.
· Мышиный король как хтоническое зло: Армия мышей во главе с семиголовым королём — это чистейшее воплощение низшего, подпольного, хаотического начала. Мыши грызут, портят, уничтожают запасы (символ жизни и благополучия). Их царство — анти-Рождество, мир паразитирующей тьмы, которая хочет поглотить светлый мир кукол (детства, идеального порядка).
· Битва под ёлкой в рождественскую ночь: Кульминация первой части сказки — ночное сражение игрушек и мышей. Это микро-воспроизведение космической битвы светлых и тёмных сил, которая, по поверьям, происходит в рождественскую ночь. Щелкунчик здесь — военачальник света, деревянный полководец, ведущий свои войска (куклы) против полчищ тьмы.
· Мари (Клара) как избранница: Девочка, поверившая в Щелкунчика и бросившая башмачок в Мышиного короля, играет роль спасительницы. Она — живой человек, чья вера и смелость нарушают правила игры и позволяют победить. Это отголосок веры в то, что в Святки чистое сердце и бесстрашие могут одолеть нечисть.
Таким образом, Гофман взял народный оберег и создал из него героя христианско-романтического эпоса о борьбе добра и зла, красоты и уродства, веры и насмешки, где действие привязано к самой магической ночи в году.
Чайковский и сентиментальное затуманивание. Куда делся Мышиный король?
Балет П.И. Чайковского (1892) и либретто Мариуса Петипа кардинально смягчили и «облагородили» гофмановскую историю, вытеснив её «тёмную сторону» на периферию.
· Смещение акцента: На первый план выходит не битва и проклятье, а лирическая история взросления девочки (Клары/Мари) и её детской влюблённости. Страшное становится волшебным.
· Мышиный король как технический антагонист: Он превращается из мифологического хтонического чудовища в условную фигуру для эффектного танцевального поединка. Его смерть лишается мистического ужаса.
· Апофеоз в Конфитюренбурге: Вторая часть балета — это чистое дивертисментное сладкое царство, путешествие по землям сладостей. Гофмановская же вторая часть — это сложное психологическое путешествие в Кукольное царство с элементами социальной сатиры и довольно мрачными образами.
· Музыкальный код тьмы: Однако гений Чайковского сохранил следы архаического ужаса в музыке. Угрожающие, диссонирующие пассажи в «Битве», зловещий, ползучий марш Мышиного короля, тревожные, «кусающиеся» звуки в его теме — всё это музыкальный аналог святочной нечисти. Даже в апофеозе сладости есть оттенок мимолётности, почти грусти — как будто это сон, который вот-вот рассеется.
Щелкунчик в XX-XXI веках: возвращение тьмы.
В современной культуре мы наблюдаем возвращение «тёмного» Щелкунчика, реакцию на излишнюю слащавость балетной версии.
· Литература и кино: В многочисленных адаптациях (например, в фильмах или графических романах) снова делается акцент на проклятье, битву, уродство, травму. Образ Мышиного короля часто гипертрофируется, становясь по-настоящему пугающим.
· Психоаналитическое прочтение: Щелкунчик часто интерпретируется как символ подавленной агрессии, фаллической силы, преодоления детских страхов. Его уродливая, «кусающаяся» природа выходит на первый план. Он — не милый принц, а деревянный демон-защитник, живущий в подсознании ребёнка.
· Возвращение к обереговой функции: В современном дизайне и коллекционировании вновь ценится гротескность, архаичность образа. Щелкунчики делают в виде демонов, духов леса, воинов-зверей — то есть возвращают ему изначальную роль магического стража, а не просто рождественского сувенира.
Вывод: Щелкунчик как связующее звено.
Щелкунчик оказывается идеальным мостом между разными аспектами нашей темы:
1. Как оберег — он родственник метлы на пороге и ряженым в масках. Он страж границы.
2. Как жертва проклятья — он брат Снегурочки и заколдованного принца, существо, живущее между мирами в ожидании освобождения.
3. Как воин света — он участник рождественской космической битвы, подобной схватке Ра с Апопом или Христа с адом.
4. Как инструмент (для орехов) — он медиум, раскрыватель тайн, подобный гадальным зеркалам и свечам святочных вечеров.
Его деревянное тело, его щелкающая пасть — это механизм ритуала, встроенный в самую светлую и самую тёмную пору года. Он напоминает, что даже в сердце рождественского чуда, среди сладостей и подарков, стучит деревянный солдат, готовый расколоть скорлупу тьмы, чтобы ядро света стало доступным.