Тихий вечер в четверг начинался как самый обычный. Вера стояла у плиты, помешивая овощное рагу, одной рукой листая на телефоне сайт языковой школы. На экране красовалась сумма — двадцать семь тысяч за полный курс для дочери Ани. Деньги серьезные, но они с Димой копили полгода, откладывая понемногу с каждой зарплаты. «Скидка действует до конца недели», — прочитала Вера и, вытерла руки о полотенце.
Она решила оплатить сейчас, чтобы не забыть. Открыла мобильное приложение банка, быстро ввела пин-код. Улыбка еще не успела сойти с ее лица, когда взгляд упал на цифры. Она моргнула, словно отмахиваясь от навязчивой картинки. На экране, где еще вчера красовалась аккуратная сумма в двести сорок три тысячи рублей, теперь гордо светился круглый, невыносимый ноль. И ниже, мелким шрифтом: «Доступные средства: 0,00 ₽».
— Не может быть, — вслух произнесла Вера. В голове пронеслись мысли о сбое, обновлении приложения. Она вышла и зашла снова. Ноль. Она обновила страницу, дергая пальцем вниз, пока не заболело запястье. Ноль.
В кухню, напевая что-то под нос, зашел Дима. Он потянулся к холодильнику за бутылкой воды.
— Дима, — голос Веры прозвучал неестественно тихо, будто не ее. — Зайди в приложение банка. У меня глюк какой-то. Не отображаются деньги.
— Сейчас, — лениво ответил он, доставая телефон из кармана джинсов. Его лицо было спокойным, обыденным.
Вера наблюдала, как его пальцы скользят по экрану. Она видела, как это спокойствие вдруг натянулось, как струна, и медленно ушло с его лица, уступая место... чему? Недоумению? Испугу? Он не поднимал глаз.
— И у меня ноль, — наконец сказал он глухо. — Наверное, системный сбой. У всех так бывает.
— Позвони в банк, — потребовала Вера. Ее собственная паника, пока глухая, начинала биться где-то под ребрами. — Сразу. Прямо сейчас.
Дима вздохнул, сделал вид, что ищет номер, но Вера уже набрала сама, нажав на громкую связь. Автоответчик, клавиши для выбора услуги, настойчивая мелодия ожидания. Наконец, живой голос оператора, вежливый и безразличный.
— Добрый вечер. Хотим узнать о состоянии совместного счета, — начала Вера, стараясь говорить ровно.
— Последняя операция по счету была проведена сегодня в 13:47, — отчеканил оператор. — Полное списание доступного остатка. Перевод на мобильный номер, зарегистрированный на... Светлану Дмитриевну М.
Тишина в кухне стала густой, физической. Дима замер, уставившись в стену. Рагу на плите начало пригорать, и едкий, горький запах вдруг заполнил комнату.
— Дима, — Вера отключила телефон. Ее голос теперь был лезвием, тонким и холодным. — Куда делись деньги с моего счета?
Он обернулся к ней. Его лицо было серым, глаза бегали, не находя точки для остановки.
— Я не знаю... Светка... Она вчера звонила, говорила, что срочно нужны деньги, что отдаст через неделю. Но я же не... Я не давал согласия на все!
— Наш счет привязан к твоему телефону, Дима! Перевод подтверждается кодом из смс! — Вера повысила голос. Ей хотелось кричать, бить посуду, но она стояла, сжимая телефон так, что трещал пластик. — Ты отдал ей все? ВСЕ, что мы копили на учебу Ани, на ремонт, на черный день? Без единого слова мне?
— Она сказала, что ей угрожают! — выпалил он, и в его оправдании сквозил настоящий, животный страх. — Что у нее долги, что могут... Ты же не понимаешь, она в такой ситуации!
— Я понимаю одно: ты украл у своей семьи, — отрезала Вера. Каждое слово падало, как камень. — Ты украл у своей дочери. И даже не посмел сказать мне в лицо.
Она увидела, как он попытался собраться, натянуть на себя подобие достоинства.
— Это не кража! Это семья! Мы должны помогать! — пробурчал он, но его взгляд упорно ускользал от ее лица, от ее глаз, в которых плескалось предательство.
— Помочь можно последними десятью тысячами, Дима! Не всеми сбережениями жизни! — ее голос сорвался. — Где она? Где Света?
— Не знаю, — прошептал он, отворачиваясь к окну, в черную гущу вечера. — Телефон не берет.
Вера отступила на шаг. Запах горелого рагу, серое лицо мужа в синеве экрана телефона, нелепый ноль на табло их общей жизни — все это сплелось в один тугой узел, который встал у нее в горле. Она медленно, очень медленно положила телефон на стол.
— Завтра, — сказала она без интонации. — Завтра мы едем к твоей сестре. И к твоей маме. И мы все это выясним. Всю эту прекрасную семейную помощь.
Она вышла из кухни, не глядя на него. А он так и остался стоять у окна, маленький винтик в механизме чужого долга, глядя на свое отражение в темном стекле. Вечер перестал быть тихим. Он стал звенящим от тишины, тяжелым, как свинец. И где-то там, в городе, двести сорок три тысячи их общей, сбереженной копеечка к копеечке, жизни уже тратила на что-то наглое и ненужное Светлана Дмитриевна М.
Ночь прошла в ледяном молчании. Вера не сомкнула глаз, лежа на краю кровати и уставившись в потолок. Рядом Дима ворочался, делая вид, что спит, но его прерывистое дыхание выдавало его. Между ними лежала пропасть, шире, чем эта двуспальная кровать. Утром он попытался заговорить, протянув к ней руку.
— Вер, давай обсудим...
— Одевайся. Едем, — отрезала она, даже не взглянув в его сторону. Ее голос был ровным и пустым, как тот самый экран с нулем.
Она уже сидела в машине, когда он, помятый и несчастный, выскользнул из подъезда. Дорога до спального района, где в панельной девятиэтажке жили его мать и сестра, заняла сорок минут. Все это время в салоне звучала только тихая музыка из радио. Дима несколько раз открывал рот, но, встретив ее каменный профиль, замолкал. Он лишь нервно постукивал пальцами по рулю.
Мать Димы, Галина Петровна, открыла дверь не сразу. Послышались торопливые шаги, щелчок замка. На пороге стояла полная женщина в ярком домашнем халате, ее лицо, обычно улыбчивое и доброжелательное, сейчас выражало настороженность.
— Сынок! Вера! Какими судьбами так рано? — голос ее прозвучал неестественно бодро.
Они вошли в тесную, но уютную прихожую, пахло пирогами и лавандовым освежителем. Из гостиной доносился звук телевизора.
— Мама, где Света? — спросил Дима без предисловий, срываясь на хрип.
Галина Петровна метнула быстрый взгляд в сторону закрытой двери, ведущей, как Вера знала, в Светину комнату.
— А что такое-то случилось? Вы на нее как на врага какого-то... Она отдыхает, вчера поздно вернулась.
— Она не отдыхает, мама. Она украла у нас двести сорок три тысячи рублей, — Вера произнесла эти слова четко и громко, чтобы было слышно из-за любой двери. Ей было все равно сейчас на такт и приличия.
Галина Петровна аж попятилась, будто от ветра.
— Что? Что за чушь? Какая кража? Света — не вор! Она родная вам сестра, Дима! Как ты можешь такое допустить, чтобы твоя жена...
— Это не жена допускает, — холодно парировала Вера. — Это твоя дочь вчера в час сорок семь дня перевела себе все наши деньги через мобильный банк. Со счета, привязанного к телефону твоего сына. У меня на руках выписка из банка. Хочешь, покажу?
В ее голосе не было истерики, только тяжелая, железная убежденность. Эта убежденность, казалось, испугала Галину Петровну больше, чем крик.
В этот момент дверь в комнату резко распахнулась. На пороге стояла Света. Она была в шелковом коротком халатике, с идеальным маникюром и свежим макияжем, будто собралась не на семейный разбор, а на светскую вечеринку. На лице — выражение возмущенной невинности.
— Ой, какие страсти разводите в семь утра? Я спала! — она зевнула, демонстративно прикрывая рот.
— Где деньги, Света? — Вера шагнула к ней, забыв обо всем. Дима инстинктивно протянул руку, чтобы удержать жену, но опустил ее, не встретившись с ее взглядом.
— Какие деньги? О чем ты? — Света широко раскрыла глаза, ее брови поползли вверх в идеальной дуге удивления.
— Не притворяйся. Все деньги с нашего счета. Ты сделала перевод. Банк все подтвердил.
— А-а-а, — протянула Света, делая легкий, пренебрежительный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Эти. Ну, я же говорила Диме, что мне срочно нужна была небольшая сумма. Чтоб одну проблему решить. Я же верну.
— Небольшую сумму? — голос Веры наконец дрогнул, в нем прорвалась вся накопленная за ночь ярость. — Ты забрала ВСЕ! Каждую копейку! Деньги на учебу Ани! Наш неприкосновенный запас!
— Ну, вы же не умрете! — вспылила Света, ее маска невинности мгновенно сползла, обнажив привычное наглое высокомерие. — У вас работа есть, зарплата! А у меня критическая ситуация была! Вы же семья, должны выручать, а не счета мне предъявлять как в полиции!
Галина Петровна, оправившись от шока, засуетилась, пытаясь встать между ними.
— Девочки, успокойтесь! Светочка, может, и правда, нужно было спросить... Но Вера, нельзя же на родного человека так! Она вернет! Да, доченька?
— Когда? — односложно бросила Вера, не отрывая взгляда от Светы.
— Ну, я не знаю... Через пару месяцев. Как дела пойдут, — Света пожала плечами, ее взгляд скользнул куда-то в сторону, к зеркалу в прихожей, будто проверяя, не испортила ли она себе настроение этой ссорой.
— Через пару месяцев... — Вера вдруг засмеялась, коротко и горько. — А курс для Ани заканчивается через три дня. А ремонт в ванной, на который мы копили? Он волшебным образом сделается сам?
— Ну, подумаешь, курсы! — взорвалась Света. — В муниципальной школе тоже учат! Вы всегда такие жадные, на копейки считаете! Настоящая семья должна делиться!
Этой фразы было достаточно. Вера увидела, как Дима, все это время молчавший и смотревший в пол, напрягся. Но заступиться он не посмел. Он стоял, как мальчишка, пойманный на краже, между оголтелой сестрой, оправдывающей его матерью и женой, в глазах которой он видел только презрение.
— Хорошо, — тихо сказала Вера. Тишина после ее слова стала звенящей. — Раз так. Раз это не кража, а «помощь семье». И раз ты вернешь только через пару месяцев. Тогда у меня для вас, семьи, есть новость.
Она обвела взглядом всех троих: растерянную Галину Петровну, наглую и довольную собой Свету, своего униженного мужа.
— Сегодня же я иду писать заявление в полицию. О краже. Пусть разбираются, что это — «семейная помощь» или мошенничество и растрата. А потом, когда из банка придут официальные подтверждения, я выложу всю историю, со скриншотами и фамилиями, в соцсети. Пусть все ваши друзья, знакомые и коллеги узнают, какая у вас «дружная семья».
Она повернулась к двери. Сзади воцарилась мертвая тишина, которую через секунду пронзил визгливый вопль Светы:
— Ты что, сумасшедшая?! Это же скандал!
— Да, — обернулась Вера, взявшись за ручку двери. Ее рука не дрожала. — Это скандал. Но начала его не я. Вы украли у меня не только деньги. Вы украли доверие. И теперь у вас есть выбор: либо все деньги, до копейки, возвращаются на наш счет сегодня до закрытия банка, либо завтра вы станете местными знаменитостями. Решайте.
Она вышла на лестничную клетку, хлопнув дверью. Через несколько секунд за ней, неловко спотыкаясь, выбежал Дима. В его глазах был уже не просто страх, а настоящий, панический ужас.
Молчание в машине на обратном пути было еще гуще и тяжелее. Дима, сжав руль до побелевших костяшек, развернулся и поехал не домой, а в сторону старого спального района, где в хрущевской пятиэтажке жил его отец, Николай Петрович.
— Куда мы? — спросила Вера устало, не оборачиваясь. Она смотрела в боковое стекло на мелькавшие дворы.
— К отцу. Он должен это знать. И... он может на них повлиять, — глухо ответил Дима. В его голосе сквозил отчаянный расчет на последний авторитет.
Вера ничего не ответила. Внутри у нее все застыло. Угрозу полицией и скандалом она бросила сгоряча, от бессильной ярости, но теперь, по мере того как машина удалялась от дома Светы, эти слова обретали вес и холодную реальность. Она действительно могла это сделать. И, кажется, именно это понимание начало медленно просачиваться и в нее, замораживая панику, заменяя ее решимостью.
Николай Петрович открыл им сам. Высокий, сухопарый мужчина с усталым, умным лицом, изборожденным морщинами. Он был в старых, но чистных тренировочных штанах и футболке, пахло свежезаваренным чаем и старой бумагой.
— Внучка, зять, — кивнул он, без удивления, будто ждал. — Заходите. Чай как раз готов.
Они прошли в крохотную, заваленную книгами и чертежами гостиную. Николай Петрович, бывший инженер, после выхода на пенсию подрабатывал репетиторством. Он молча разлил чай по кружкам, пододвинул Вере банку с медом, который она всегда любила. Эта простая забота неожиданно сдавила ей горло.
— Пап, у нас... большая проблема, — начал Дима, с трудом подбирая слова. Он сел на краешек стула, сгорбившись.
— Светка и деньги, — не глядя на сына, спокойно констатировал Николай Петрович. Он медленно помешал ложечкой в своей кружке.
Дима и Вера переглянулись.
— Ты... как узнал? — выдавил Дима.
— Галина звонила. Минут десять назад. В истерике, — старик вздохнул. — Кричала, что невестка семейку в тюрьму сдать хочет и ославить на весь интернет. Ну, и что ты, Дима, тряпка, жену в узде не держишь. Обычный набор.
Он посмотрел прямо на Веру. Его взгляд был тяжелым, но не осуждающим. Скорее, оценивающим.
— Рассказывай, внучка, по порядку. Без крика. Ясно.
И Вера рассказала. Спокойно, сухо, как доклад. Ноль на счету. Подтверждение банка. Разговор утром. Наглая ложь Светы, оправдания Галины Петровны, ее собственный ультиматум. Дима сидел, уставившись в пол, и все время, пока она говорила, его лицо медленно заполнялось стыдом.
Николай Петрович слушал, не перебивая. Когда Вера закончила, он долго молчал, смотря в окно, где на подоконнике стоял горшок с геранью.
— Двести сорок три, — наконец произнес он, отчетливо выговаривая каждую цифру. — Это не сумма, которую берут, не спросив. Это сумма, которую воруют. У родных воруют.
Он повернулся к сыну.
— И ты, значит, позволил? Ты, взрослый мужик, глава своей семьи, позволил своей сестре обчистить твой же собственный дом? Зная, на что эти деньги?
Дима попытался поднять голову, но не смог.
— Пап, она... Она говорила, что ей угрожают. Что эти люди... Могла быть беда. Я испугался за нее.
— Испугался, — повторил отец без интонации. — И решил, что безопаснее украсть у жены и ребенка, чем сказать «нет» сестре? Или прийти ко мне? Или в полицию, если угрозы реальны?
— Она сказала, что если я кому-то расскажу или откажу, то... то этим людям станет известно про то ДТП. Про ту старую историю. Они используют это против тебя! — выпалил Дима, и в его голосе прозвучал настоящий, детский страх.
Комната замерла. Вера застыла с кружкой в руке. Николай Петрович медленно отставил свою чашку. Его лицо стало каменным.
— Какое... ДТП? — тихо спросила Вера. Она смотрела то на мужа, то на его отца.
Николай Петрович закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами.
— Пять лет назад. Я был за рулем. Ночью, в гололед. Выскочила кошка, я резко дернул руль... Машину занесло, я чиркнул боком о припаркованный мерседес. Никого не было, кроме меня. Повреждения — царапина на его бампере, вмятина на моей двери. Но я... Я испугался. Не тогда, нет. На следующий день. Хозяин той машины оказался... с связями. Мне намекнули, что из-за моей небольшой, в общем-то, провинности, могут возникнуть большие проблемы на работе. Уже на пенсии, понимаешь? Могли лишить всех надбавок.
Он помолчал, глядя на свои руки.
— Дима приехал тогда. Узнал. И... Он убедил того человека, что за рулем был он, а не я. У сына тогда была безупречная репутация, чистая история. Ему выписали штраф, который мы выплатили пополам. Дело замяли. Никто, кроме нас троих и того человека, об этом не знал. Даже Галина. Я думал, Света тоже не в курсе.
— Она подслушала, — прошептал Дима, все еще не поднимая глаз. — Однажды, когда вы спорили об этом по телефону. Я не знал. А вчера... Вчера она сказала, что если деньги не будут у нее через час, то анонимный звонок с подробностями о том, как ты, папа, скрыл ДТП и подставил сына, поступит в нужные инстанции. И еще — тому самому человеку. Она сказала, что у нее есть запись... Я не знаю, есть ли она на самом деле. Но я испугался. Я просто... перевел ей доступ к счету через смс-подтверждение. Она сказала, возьмет только пятьдесят. Взяла все.
В комнате воцарилась тишина, которую нарушал только тихий хриплый звук — это Дима пытался сдержать рыдания, давясь ими, уткнувшись ладонями в лицо.
Вера смотрела на него. И на этого старого, сломленного страхом за свое благополучие мужчину. И на этого молодого, сломленного страхом за отца мужчину, который был ее мужем. И ее гнев, жгучий и острый, начал медленно оседать, превращаясь в другую, более тяжелую и горькую субстанцию — в отвратительное понимание. Понимание того, в какую липкую, грязную паутину их всех затянуло. И главной паучихой в ней была даже не жадная Света, а страх. Страх потерять немногое, что у них было.
Николай Петрович первым нарушил молчание. Он подошел к сыну, положил тяжелую, узловатую руку на его согнутую спину.
— Встань, — сказал он негромко, но так, что Дима вздрогнул и поднял заплаканное лицо. — Встань и посмотри на свою жену.
Дима, с трудом, подчинился. Его глаза были красными, полными стыда.
— Ты совершил две глупости. Первая — пять лет назад. Взяв мою вину на себя. Ты думал, что помогаешь. Но ложь и страх — плохие помощники. Они всегда находят щель и прорастают, как плесень. И вторая глупость — сегодня. Ты позволил этой плесени съесть то, что должно быть для тебя дороже всего. Свой дом. Свое доверие.
Он повернулся к Вере.
— Внучка, твой ультиматум — это единственная за последние пять лет в этой истории разумная и смелая вещь. Они должны вернуть каждую копейку. И я сделаю так, чтобы они это сделали.
— Как? — спросила Вера. Ее голос звучал устало. — У вас же нет таких денег.
— У меня есть кое-что поважнее, — Николай Петрович подошел к старому сейфу в углу, покрутил код. Достал оттуда плотную папку. — Это мои патентные свидетельства и чертежи той самой разработки, из-за которой ко мне тогда прицепились. Я думал, она никому не нужна. Но на прошлой неделе со мной связались с одного небольшого завода. Им интересно. Они готовы обсудить выкуп прав или роялти. Я... Я откладывал разговор, боялся сглазить. Боялся, что снова начнутся проблемы.
Он положил папку на стол.
— Сегодня я позвоню Галине и Свете. И объясню, что у них есть ровно шесть часов. Или они всей семьей, включая меня, идут с тобой в полицию и пишут заявление на Свету, выкладывая всю подноготную. А я начинаю официальные переговоры по этим чертежам. И первое, что я сделаю на полученный аванс, — наниму самого дорогого адвоката, чтобы разобраться с теми старыми «угрозами» и прижать твою сестру по всей строгости закона. Не за кражу у вас — так за шантаж и вымогательство. Уверяю тебя, Дима, реальная угроза тюрьмы охладит ее пыл куда лучше, чем твои слезы.
Он посмотрел на сына строго.
— А тебе, сын, нужно сделать выбор. Прямо сейчас. Ты — со своей семьей, которую ты сам и предал? Или ты продолжаешь дрожать за мой покой, который уже давно разрушен не какими-то бандитами, а нашей собственной трусостью?
Дима смотрел на отца, потом на Веру. В его глазах медленно, сквозь стыд и страх, пробивалось что-то другое. Осознание. И очень слабая, дрожащая решимость. Он кивнул. Слов не было. Но это был первый честный его жест за все эти долгие сутки.
— Хорошо, — сказала Вера, поднимаясь. Она чувствовала себя истощенной. — Шесть часов. Я жду до восьми вечера. Без денег — мое заявление в полиции и пост в сети будут первым, что я сделаю завтра утром.
Она вышла в подъезд, не прощаясь. За ней, через мгновение, вышел Дима. Он уже не пытался что-то говорить. Он просто сел за руль и повез ее домой. Домой, где их ждала дочь, ничего не знавшая о том, что ее будущее только что стало разменной монетой в грязной игре взрослых.
Ожидание было невыносимым. Вернувшись домой, Вера механически покормила дочь, ответила на ее вопросы о том, почему папа такой грустный, уложила спать. Аня, двенадцатилетняя, чуткая девочка, видела, что что-то не так, но спрашивать не стала, лишь крепко обняла маму на ночь. Это объятие, полное безоговорочного доверия, обожгло Веру сильнее любой упреки.
Дима заперся в гостиной. Она слышала, как он тихо разговаривает по телефону. Сначала с кем-то из своих немногочисленных друзей, неуверенно спрашивая совета. Потом, судя по обрывкам фраз и долгому молчанию, — с юристом. Это слабое подобие активности, эта попытка хоть что-то делать, почему-то злила Веру еще больше. Сейчас он пытался заделывать дыры, которые сам и пробил.
Она сидела на кухне с пустой кружкой в руках и смотрела на часы. Было три часа дня. До ультиматума Николая Петровича оставалось пять часов. Тишину разорвал звонок. Не Светы, не Галины Петровны. На экране горело имя: «Мама».
Вера на секунду замерла. Ее собственная мать, Людмила Семеновна, жила в другом городе. Они разговаривали раз в неделю, всегда в воскресенье. Звонок среди недели, да еще и днем, — дурной знак.
— Алло, мам? — осторожно поднесла она трубку к уху.
— Верочка, что у вас там происходит?! — в трубке звучал взволнованный, почти истеричный голос. — Мне только что звонила Галина! Рыдала, кричала! Говорит, ты с мужем разругалась, хочешь его сестру в тюрьму посадить, отца его шантажируешь! Она умоляла меня «вразумить» тебя, говорит, семья рушится! Объясни мне немедленно!
Веру будто окатили ледяной водой. Так вот оно как. Они не стали ждать. Они пошли в атаку, пытаясь обойти ее с фланга, через ее же собственную мать. Классический прием Галины Петровны — создать общий фронт «родителей против неразумных детей».
— Мама, успокойся. Дыши, — сказала Вера, и ее собственный голос прозвучал удивительно спокойно. Это спокойствие было последним бастионом перед полным срывом. — Я расскажу все по порядку. Но ты должна выслушать до конца, не перебивая. Обещаешь?
Получив сдавленное «обещаю» из трубки, Вера начала. Так же сухо и четко, как раньше отцу Димы. История с нулем на счету, переводом, утренним визитом, угрозами Светы и манипуляциями Галины. Она не стала пока упоминать историю с ДТП и шантажом — это было слишком личное и касалось отца Димы. Она говорила только о фактах: украденных двухстах сорока трех тысячах, о планах на эти деньги, о наглом отказе возвращать.
— И сейчас, мама, они пытаются сделать виноватой меня. Потому что я не согласна молча смотреть, как у моей дочери воруют будущее. Как у нас с Димой воруют общую жизнь. Ты понимаешь? Они украли не просто деньги. Они украли чувство безопасности. И теперь, когда я потребовала свое назад, они кричат, что это я «разрушаю семью».
Из трубки доносилось тяжелое дыхание. Потом тихий, растерянный голос:
— Двести сорок... Господи, Верка... Это же целое состояние. Но... может, правда, у них критическая ситуация? Может, надо понять? Заявление в полицию... Это же на всю жизнь клеймо на девушке. Ты не подумала?
— Подумала, мама. Именно поэтому я дала им время до вечера. Чтобы они нашли способ вернуть деньги. Любой способ. Взять кредит, занять у друзей, продать что-то. Но они не ищут. Они звонят тебе. Чтобы ты меня остановила. Потому что проще давить на жалость и вызывать чувство вины, чем нести ответственность.
Людмила Семеновна помолчала.
— А Дима? Что Дима? Он где в этой истории?
Вера посмотрела в сторону приоткрытой двери гостиной. Оттуда доносился монотонный голос Димы, говорившего что-то о «статье 158 УК РФ» и «доказательной базе».
— Дима... Дима испугался. И предал нас. Сначала — молча, разрешив сестре обчистить наш счет. Сейчас — возможно, пытается как-то исправить. Но доверие, мама... Оно разбито. Как хрустальная ваза. Можно склеить, но трещины будут видны всегда.
— Доченька... — в голосе матери послышались слезы. — Я... я не знала. Она так рассказывала... будто ты из-за какой-то мелочи устроила террор. Я на твоей стороне. Ты права. Деньги должны вернуть. Любой ценой. А если не вернут... — голос Людмилы Семеновны окреп, в нем зазвучали стальные нотки, знакомые Вере с детства. — Если не вернут, ты делаешь то, что должна. А я сюда приеду. Надо — в суд с тобой поеду. Моя дочь и внучка одной не останутся.
Вера закрыла глаза. Комок в горле, который она сжимала весь день, наконец рассосался, уступив место теплой, болезненной волне облегчения. У нее есть тыл. Маленький, но нерушимый.
— Спасибо, мам.
— Держись, родная. И позвони, как что-то станет известно.
Вера положила трубку. В дверях гостиной стоял Дима. Он слышал, по крайней мере, ее часть разговора. Его лицо было бледным.
— Это... это была твоя мама? — тихо спросил он.
— Да. Галина Петровна уже успела ей нажаловаться. Попыталась сделать из меня монстра, разрушающего вашу идиллию.
— Вера, я... — он сделал шаг вперед, но она подняла руку, останавливая его.
— Не надо, Дима. Сейчас не надо. Скажи лучше, что сказал юрист.
Он глубоко вздохнул, переключившись на деловой тон, явно чувствуя себя на более твердой почве.
— Юрист сказал, что у нас очень сильная позиция. Перевод был с твоего личного счета, пусть и общего, но открытого на тебя. Подтверждение через смс на мой телефон — это доказательство доступа к средству аутентификации, но не твоего прямого согласия, тем более на всю сумму. Это можно трактовать как мошенничество или, как минимум, как неосновательное обогащение. Нужно собрать доказательства: детализированную выписку из банка со всеми реквизитами перевода, скриншоты, если есть, любые переписки или записи разговоров, где Света признает факт перевода или отказывается возвращать деньги. С этим можно идти в полицию. И... он сказал, что даже если деньги вдруг вернут, факт обращения с заявлением важен. Это пресекает любые попытки повторить что-то подобное в будущем.
Он говорил быстро, с надеждой в голосе, как школьник, заучивший трудный урок и жаждущий похвалы.
Вера кивнула.
— Хорошо. Распечатай выписку. И найди старую переписку со Светой. Ты говорил, она раньше просила в долг. Если там есть хоть намек на угрозы или шантаж, это будет важно.
— Я уже ищу, — он кивнул и, помедлив, добавил: — Папа звонил. Пока мы разговаривали. Он поговорил с матерью. Жестко. Сказал, что если до восьми денег не будет, он лично идет со мной в полицию писать заявление на Свету, а потом к нотариусу переписывать на меня свою квартиру, чтобы она даже мысли не могла появиться претендовать на что-то в будущем. И... что он отказывается с ней и со Светой общаться, пока деньги не будут возвращены.
Вера подняла брови. Это был неожиданно радикальный шаг со стороны всегда сдержанного Николая Петровича.
— И как она?
— Рыдала, кричала, что он губит дочь. Но... он бросил трубку. Сказал, что обсудит все детали, когда увидит деньги на твоем счете.
Наступила тишина. Стратегия была выстроена. Фронты определены. Теперь все зависело от двух женщин в той квартире. От того, насколько сильна их жадность и чувство безнаказанности против холодного расчета и готовности идти до конца.
Пробило шесть вечера. До дедлайна оставалось два часа.
Вера встала,подошла к окну. На улице зажигались фонари. Обычный мир жил своей жизнью. А в их маленьком мирке завис на волоске целый микрокосм.
Она положила руку на холодное стекло.
—Что бы ни случилось, Дима, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — После сегодняшнего дня ничего уже не будет по-старому. Запомни это.
Без десяти восемь вечера в дверь позвонили. Не телефон — именно дверь. Резко, настойчиво, словно выбивая.
Дима вздрогнул, сидя на кухне с распечатанными выписками. Вера, стоявшая у окна, медленно обернулась. Лицо ее было спокойным, почти отрешенным. Она понимала, кто это.
— Открывай, — тихо сказала она.
Дима, будто на эшафот, побрел в прихожую. Щелчок замка — и в квартиру буквально ворвались Света и Галина Петровна. Они были похожи на ураган: растрепанные, с красными от слез и, вероятно, крика лицами. Света, уже не в шелковом халатике, а в дорогих джинсах и кожаной куртке, швырнула на табурет огромную сумку. Галина Петровна, не снимая пальто, уставилась на Веру взглядом, полным ненависти и отчаяния.
— Довольны? — прошипела Света, ее красивое лицо исказила гримаса злобы. — Весь день терроризируете! Отец от меня отказывается! Угрожаете! Нормальные люди так не поступают!
— Нормальные люди не воруют у родных последнее, — парировала Вера, не сходя с места. Ее тихий голос резал, как лезвие. — Время почти вышло. Где деньги?
— Какие деньги?! — взвизгнула Галина Петровна, заламывая руки. — Вы с отцом Димы с ума сошли! Квартиру переписать на Диму?! Это моя жилплощадь тоже! Вы что, меня на улицу выставить хотите? Ради каких-то бумажек!
— Мама, не начинай, — глухо проговорил Дима, но она его не услышала.
— Я тебя родила, выкормила, а ты! — она тыкала пальцем в сторону сына. — Жене в угоду родную мать и сестру губишь! Она тебе мозги промыла! Идиот!
— Хватит! — неожиданно резко крикнула Вера. Ее голос, впервые за день, сорвался и прозвучал металлически громко. Все замолчали, даже Света. — Хватит этого цирка! Вы пришли не выть и оскорблять. Вы пришли, потому что вам дали понять: игра закончилась. Либо сейчас вы возвращаете все, до копейки, либо через час мы садимся в машину и едем в отделение полиции. И да, с отцом Димы. И с заявлением о краже и шантаже. И с этими, — она взяла со стола пачку распечаток и швырнула их на пол перед Светой, — доказательствами. Выбирайте. У меня нет больше сил и желания с вами разговаривать.
Света смотрела на разлетевшиеся листки, потом подняла глаза на Веру. В ее взгляде уже не было прежней наглой уверенности. Был расчет, злоба и капля животного страха.
— Шантаж? Это ты шантажируешь! — попыталась она наступать, но звучало это уже блекло. — У меня есть на вас компромат! На отца! Я все расскажу, и ему конец!
Дима резко выпрямился. Что-то в нем надломилось. Возможно, вид этих истеричных женщин в его доме, возможно, последняя капля в виде угрозы отцу, а возможно — ледяное спокойствие жены, которая была готова идти до конца.
— Рассказывай, — тихо сказал он. Голос его был хриплым, но твердым. — Иди и рассказывай. Папа уже написал сегодня официальное заявление в прокуратуру с просьбой пересмотреть то старое дело о ДТП, потому что он хочет снять с себя ложные показания. С адвокатом консультировался. Твой «компромат» теперь — бумажка, которая только тебя одну и может подвести за ложный донос и давление на свидетеля. У него есть подтверждения, что ты знала о ситуации и угрожала ее раскрыть. Так что давай, Свет, звони своим «нужным людям». Начинай. Посмотрим, кто кого потопит.
Он сказал это без пафоса, устало и буднично. Но эффект был ошеломляющим. Галина Петровна захлопала глазами, глядя на сына, словно видя его впервые. Света побледнела. Ее блеф, на котором держалась вся ее уверенность, рухнул. И рухнул он из-за того самого тихого, безвольного брата, которого она всегда считала тряпкой.
Наступила тягучая, гнетущая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Галины Петровны.
— У меня... нет всех денег, — наконец выдавила Света, глядя в пол. Она говорила тихо, почти шепотом, и в этом шепоте слышалось отвратительное скулежное оправдание. — Я... часть потратила. Чтобы долг отдать. Тот самый... из-за которого все.
— Сколько? — одним словом спросила Вера.
— Сто... сто семьдесят тысяч.
В воздухе повис ледяной ужас. Недостающие семьдесят три тысячи рублей. Их ни у кого не было. Ни у Веры с Димой, ни у Галины, ни, тем более, у Светы.
Галина Петровна ахнула и схватилась за сердце.
— Что ты наделала... Светочка, что же ты наделала...
— Значит, так, — Вера говорила медленно, отчеканивая каждое слово, будто выбивая их на камне. — Ты отдаешь те сто семьдесят, что остались. Сейчас. Прямо здесь, через приложение на мой счет. А на остальные — семьдесят три тысячи — пишешь расписку. С указанием сроков. Каждой копейки. Заверяем у нотариуса. И в качестве обеспечения... — она перевела взгляд на Галину Петровну, — в качестве обеспечения выступает твоя доля в той самой квартире. Папа Димы переоформит ее не полностью на него, а выведет твою долю и оформит ее в залог по этому долгу. Если в оговоренный срок деньги не вернешь — доля переходит к нам в счет погашения. Юридически это все оформляется. Иначе — полиция. Прямо сейчас.
Света смотрела на нее с немым ужасом. Она понимала, что ее загнали в угол. Загнали ее же методы. И выхода нет.
— Я... я не согласна на залог квартиры! — закричала Галина Петровна.
— Тогда сажайте дочь, — холодно сказала Вера. — И будьте готовы, что с нее будут взыскивать эти деньги через судебных приставов, продавая все, что у нее есть. Включая, возможно, и подарки от вас. И вашу общую квартиру тоже могут задеть, если докажут, что вы знали о краже. Выбирайте.
Выбора, по сути, не было. И все это понимали.
Света, руки ее дрожали, достала телефон. Минуту она тыкала в экран, скрипя зубами от ненависти. На телефоне Веры прозвучал тихий звонок — уведомление о переводе.
— Проверяй, — бросила Света, словно плюнув.
Вера открыла приложение. На счету было сто семьдесят тысяч рублей. Не двести сорок три. Всего сто семьдесят. Цифра выглядела как насмешка, как незаживающая рана.
— Расписку будешь писать сейчас, — сказала Вера, доставая со стола заранее приготовленный лист бумаги и ручку. — Я уже составила текст. Осталось вписать сумму, паспортные данные и подписать. Завтра утром — к нотариусу для заверения и оформления договора залога доли.
Света молча, с лицом, похожим на маску, взяла ручку. Она писала, судорожно сжимая пальцы. Галина Петровна плакала, уткнувшись в ладони. Дима стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на сестру, пишущую расписку. В его взгляде не было ни торжества, ни жалости. Была пустота.
Когда Света закончила и швырнула ручку на стол, в квартире воцарилась гробовая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться.
— Все? — хрипло спросила Света. — Мы свободны?
— Нет, — сказала Вера. Она сложила расписку и убрала ее в папку с выписками. — Вы свободны, когда вернете все. Каждую копейку. А пока что... Убирайтесь из моего дома. И не звоните. Не приходите. Любой контакт — только через нотариуса или юриста. Вы больше не семья. Вы — должники.
Света, не говоря ни слова, схватила свою сумку и, толкнув на прощание плечом застывшего у двери Диму, выскочила в подъезд. Галина Петровна, всхлипывая, бросила на сына полный упрека и боли взгляд и поплелась за ней.
Дверь закрылась. Тишина, наконец, стала настоящей, а не звенящей от напряжения.
Дима медленно сполз по косяку и сел на пол в прихожей, уронив голову на колени. Его плечи вздрагивали.
Вера прошла на кухню, села на стул и уперлась ладонями в стол. Она смотрела на экран телефона, на цифру «170 000». И понимала, что это не победа. Это было перемирие, купленное ценой семидесяти трех тысяч и всего, что было между людьми. Ценой семьи.
За окном окончательно стемнело. День, который начался с пустого экрана, закончился пустотой внутри. Деньги частично вернулись. Но что-то гораздо более важное — ушло навсегда.
После того как дверь закрылась за Галиной Петровной, в квартире установилась тишина иного качества. Она не была звенящей или напряженной, как раньше. Она была густой, тяжелой и окончательной, как погребальная. Звук щелчка замка прозвучал как точка в конце длинного, мучительного предложения.
Вера сидела за кухонным столом, уставившись на экран телефона. Сто семьдесят тысяч. Цифры казались чужими, почти нереальными. Она машинально перезагрузила приложение, как делала это в тот роковой вечер. Баланс обновился. Те же цифры. Они не превратились обратно в двести сорок три. Они просто висели там, немое свидетельство произошедшего грабежа и частичной, вымученной капитуляции.
Из прихожей не доносилось ни звука. Дима все так же сидел на полу, прислонившись к стене. Он не плакал. Он просто сидел, уставившись в пространство перед собой, будто в нем проигрывались все события последних суток.
Первой пошевелилась Вера. Она встала, ее суставы скрипели от усталости, будто она не стояла на месте, а таскала камни. Она наполнила чайник водой, поставила его на плиту. Механические, привычные движения давали иллюзию нормальности. Щелчок конфорки, нарастающее гудение воды.
— Чай будешь? — ее голос прозвучал хрипло и негромко, нарушая тишину, но не нарушая тяжелой атмосферы.
Дима вздрогнул, как будто разбуженный.
—Да. Спасибо.
Он поднялся с пола, movements его были медленными, неуверенными, как у очень старого человека. Вошел на кухню и сел напротив нее. Между ними на столе лежала папка с выписками и та самая, только что написанная, расписка. Он не смотрел на нее. Он смотрел на свои руки, лежащие ладонями вверх на коленях.
Чайник закипел. Вера заварила два пакетика обычного черного чая, без меда, без лимона. Просто чай. Горячий и горький. Она поставила кружку перед ним. Пар тонкой струйкой поднимался в воздух.
— Аня спит? — спросил Дима, наконец найдя нейтральную, безопасную тему.
— Должна спать. Я заглянула час назад. Спала. Она чувствует, что что-то не так. Завтра придется что-то сказать. Хотя бы часть правды.
— Что ей сказать? Что ее отец — идиот, которого обманула родная сестра? — в его голосе прозвучала горькая, самоуничижительная усмешка.
— Скажем, что были большие финансовые проблемы из-за родственников. Что мы их решили, но не до конца. Что нам всем нужно быть осторожнее. Она уже не маленькая. Поймет не все, но почувствует искренность, — Вера говорила ровно, как будто обсуждала план уборки. Эта отстраненность была ее последней защитой.
Дима взял кружку, обжег пальцы, но не отдернул руку. Боль была хоть каким-то чувством.
— Прости меня, — прошептал он, глядя на темную поверхность чая. — Я не знаю, как это можно исправить. Я знаю, что «прости» — это просто слово сейчас. Оно ничего не весит.
Вера молчала. Она смотрела в свою кружку. Простить? Она не знала, что это значит в данный момент. Злость ушла, ее сменила глубокая, всепоглощающая усталость и чувство огромной потери. Она потеряла не только деньги. Она потеряла ощущение команды, тыла. Он был не просто мужем. Он был человеком, с которым она строила общую крепость. И оказалось, что одна из стен этой крепосты была из картона, и он знал об этом, но молчал.
— Я не злюсь сейчас, Дима, — наконец сказала она тихо. — Я... я опустошена. И мне страшно. Не от того, что денег нет. А от того, что я теперь не знаю, могу ли тебе доверять. В большом и малом. Потому что если ты смог скрыть такое... что еще ты сможешь скрыть? Или на что согласиться, испугавшись?
Он закрыл глаза. Его веки задрожали.
— Я понимаю. И я не могу ничего на это ответить. Только... только буду пытаться. Каждый день. Если ты дашь мне этот шанс.
— Шанс — это не я должна давать, — она подняла на него взгляд. В ее глазах не было упрека, только печаль и та самая усталость. — Шанс ты должен взять сам. И доказать не словами, а годами. Поступками. Каждый раз, когда нужно будет сделать выбор между удобным для твоей родни и правильным для нашей семьи — ты должен выбирать нас. Даже если это будет страшно. Даже если будет больно. Как было больно и страшно мне сегодня.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Завтра, — продолжила Вера, переводя взгляд на расписку, — мы идем к нотариусу с твоим отцом. Оформляем все по закону. Этот долг и залог — не месть. Это единственная гарантия, что у Светы будет стимул вернуть остальное. И что она больше никогда не посмотрит в нашу сторону. Она и твоя мать... Они теперь посторонние люди. С юридической точки зрения и с точки зрения нашего дома. Ты согласен с этим?
Он глубоко вдохнул. Этот вопрос был первым реальным выбором. Согласиться — значит окончательно сжечь мосты с той семьей, в которой он вырос. Но эти мосты уже были отравлены ложью и воровством.
— Да, — выдохнул он. — Согласен. Отец... он уже принял свое решение. И оно правильное. Мама... она выбрала Свету. У нее всегда был этот выбор. И она его сделала. Теперь и я делаю свой.
Вера кивнула. Это был не ответ, который мог все исправить. Но это был первый шаг. Шаг в правильном направлении.
— Семьдесят три тысячи, — произнесла она вслух сумму долга. — Мы не сможем оплатить курс для Ани в срок. Нужно искать другие варианты. Может, взять кредит на меньшую сумму... Или отложить на полгода.
— Я возьму подработку, — тут же сказал Дима. — Выезды, сверхурочные. Все, что будет. Я верну эти деньги в наш бюджет. Сам.
Вера не стала спорить. Пусть попробует. Пусть это будет его первым поступком.
Они допили чай в молчании. Но это молчание уже не было враждебным. Оно было скорбным, но общим. Как молчание людей, переживших одно и то же стихийное бедствие и теперь оценивающих ущерб.
Позже, уже ложась спать в своей постели, все так же на самом краю, Вера почувствовала, как Дима осторожно, почти несмело, касается ее руки. Она не отдернула ладонь. Она позволила ему держать ее. Это не было примирением. Это было признанием того, что они обearly ранены и находятся в одной комнате скорби.
За окном была ночь. Длинный, страшный день закончился. Но утро должно было принести новый — первый день их жизни после предательства. И никто из них не знал, каким он будет.
Утро пришло серое и промозглое, будто сама погода отражала состояние их душ. Вера проснулась первой, как всегда. Но на этот раз не от звонка будильника, а от тяжелого, неотпускающего чувства, которое жило в груди с вечера. Она осторожно высвободила руку — Дима все еще держал ее во сне, его пальцы были слабо сжаты вокруг ее запястья, как у ребенка. Она встала и тихо вышла на кухню.
Приготовление завтрака для Ани было ритуалом, якорем в море хаоса. Нарезать сыр, поджарить хлеб, вскипятить молоко для какао. Механические действия успокаивали. Но когда она взяла в руки нож, ее взгляд упал на тот самый стол, где вчера лежала расписка. Память услужливо подсунула картинку: кривые строчки, написанные дрожащей от злости рукой Светы. Семьдесят три тысячи. Долг, висящий между ними, как гиря на тонкой нитке.
Из комнаты Ани послышались шаги. Дочка вышла на кухню, еще сонная, в смешном пижамном комбинезоне с кроликами.
— Мам, доброе утро, — она зевнула и уткнулась лбом в плечо Веры. — Что на завтрак?
Обычный вопрос. Обычное утро. И это было одновременно и мучительно, и спасительно.
— Сырники, — ответила Вера, целуя ее в макушку. — Иди умывайся.
Пока Аня была в ванной, на кухню вышел Дима. Он выглядел помятым, невыспавшимся, но в его глазах была какая-то новая, незнакомая решимость. Он молча подошел к кофемашине, приготовил два американо, поставил одну кружку перед Верой.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Мне тоже, — ответил он, имея в виду не только кофе. Он сел напротив. — Я поговорил с отцом. Он ждет нас у нотариуса в одиннадцать. Все документы у него. Света... будет там. И мать.
Вера кивнула, попробовав кофе. Он был горьким, как и все в последнее время.
— Ане нужно сказать что-то, прежде чем мы уедем.
— Да, — согласился Дима. Он выглядел напряженным, но не растерянным. — Я... я могу начать, если хочешь.
Это было ново. Он не перекладывал ответственность. Он брал ее на себя.
Когда Аня вернулась, уже одетая в школьную форму, они сидели рядом за столом. Девочка сразу почувствовала необычную серьезность.
— Что-то случилось? — спросила она, садясь и настороженно глядя то на мать, то на отца.
— Анечка, — начал Дима, тяжело сглатывая. — У нас были... большие проблемы с тетей Светой и бабушкой Галей. Из-за денег. Они взяли наши общие деньги, много денег, не спросив. Мы очень сильно поссорились. И теперь нам придется решать это через судью и юристов. Это взрослые и неприятные дела.
Аня внимательно слушала, ее умные глаза были пристально устремлены на отца.
— Они... украли? — тихо спросила она.
Дима опустил голову, ему было стыдно перед дочерью за свою сестру, за себя, за все.
— Да, — честно ответила Вера. — В каком-то смысле, да. И папа, и я очень расстроены. И нам сейчас будет тяжело. Возможно, твои курсы английского придется отложить на несколько месяцев. Мы найдем другие, попроще, или подождем, пока все не утрясется. Хорошо?
Аня смотрела на свои руки, потом подняла глаза. В них не было детской истерики из-за отмены курсов. Было понимание и даже какая-то странная, взрослая грусть.
— Они больше не придут к нам в гости? Тетя Света и бабушка?
— Нет, — твердо сказал Дима. — Очень долго не придут. Возможно, никогда. И я не хочу, чтобы ты их видела без нас. Если вдруг они подойдут к тебе на улице или позвонят — ты сразу рассказываешь нам. Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Аня. Она помолчала, ковыряя вилкой сырник. — А вы... вы не разведетесь из-за этого?
Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Вера и Дима переглянулись. В этом вопросе была вся детская тревога за свой мир.
— Нет, — сказала Вера, кладя руку поверх руки дочери. — Мы не разводимся. Мы очень сильно поссорились друг с другом тоже. Но мы семья. И мы будем это исправлять. Вместе. Просто сейчас нам всем — и тебе тоже — нужно быть осторожнее и помогать друг другу. Ты справишься?
Аня немного подумала, потом кивнула, уже более уверенно.
— Справлюсь. Только вы, пожалуйста, не кричите друг на друга. Как вчера. Это страшно.
Эти слова ударили Диму прямо в сердце. Он потянулся и обнял дочь, прижал к себе.
— Мы постараемся, рыбка. Обещаем. Мы сейчас уезжаем по делам, ты в школе будешь?
— Да, у нас репетиция спектакля после уроков. Я задержусь.
— Тогда я заеду за тобой, — сказал Дима. — Обязательно.
После того как Аня ушла в школу, в квартире снова воцарилась тишина, но уже не такая гнетущая. Был сделан важный шаг — они не стали лгать ребенку, они взяли ее в свою, пусть и поврежденную, но все же команду.
Дорога до нотариальной конторы прошла в почти молчании, но это молчание теперь было сосредоточенным, деловым. У подъезда их уже ждал Николай Петрович. Он был в своем единственном строгом костюме, с кейсом в руках, и выглядел как полководец перед решающим сражением.
— Внучка, сын, — кивнул он им. Его лицо было сурово. — Они уже внутри. Настроены, скажем так, воинственно. Но это не имеет значения. У нас есть закон, факты и правильно составленные документы. Идите за мной и не вступайте в перепалки. Все вопросы — через меня или нотариуса.
Контора нотариуса оказалась небольшой, строгой, с запахом старой бумаги и ламината. В приемной, на жестких кожаных диванах, сидели Света и Галина Петровна. Света была в темных очках, даже в помещении, ее поза выражала крайнюю степень раздражения. Галина Петровна выглядела постаревшей на десять лет, она не подняла глаз при их входе.
Нотариус, сухая, немолодая женщина с внимательными глазами, пригласила всех в кабинет. Процедура началась. Николай Петрович без единой эмоции изложил суть: наличие долга в размере 73 000 рублей, подтвержденного распиской, и соглашение о залоге 1/3 доли в квартире, принадлежащей Светлане Дмитриевне, в качестве обеспечения. Он положил на стол папку с документами: выписки из ЕГРН, копии паспортов, ту самую расписку.
— Это грабеж! — не выдержала Света, сорвав очки. Ее глаза были злыми, но под ними виднелись синяки бессонницы. — Вы меня грабите! Забираете мою жилплощадь!
— Светлана Дмитриевна, — холодно парировал Николай Петрович, даже не глядя на нее, обращаясь к нотариусу. — Залог не является изъятием имущества. Это мера обеспечения обязательств. Если долг будет возвращен в установленный срок (он указал на пункт в договоре — шесть месяцев), доля вернется к вам в полном объеме без каких-либо последствий. Если нет — у кредиторов (он кивнул на Веру и Диму) возникнет право обратить взыскание на эту долю через суд. Все честно. Вы похитили у них четверть миллиона. Они предлагают вам цивилизованный способ гарантировать возврат части украденного. У вас есть возражения по существу пунктов договора?
Света закусила губу. Она понимала язык силы, а отец говорил с ней именно на нем — без крика, без эмоций, только факты и последствия.
Галина Петровна тихо заплакала.
— Коля, как же так... Дочку родную под суд...
— Она сама себя подвела, Галя, — отрезал Николай Петрович, и в его голосе впервые прозвучала усталая горечь. — И ты ей помогала, прикрывая. Теперь расхлебывайте. Подписывайте или нет. Но знайте: отказ от подписи будет расценен как отказ от мирного урегулирования. И тогда мы, как и договаривались, поедем не домой, а в отдел полиции с заявлением о краже. Выбор за вами.
Нотариус наблюдала за этой семейной драмой с профессиональным бесстрастием. Она взяла документы и начала зачитывать основные пункты договора залога и долгового обязательства. Монотонный юридический язык, лишенный эмоций, казалось, усмирял истерику. Это были просто условия. Последствия.
Света, скрипя зубами, в конце концов подписала все бумаги. Ее подпись была похожа на злобный росчерк когтя. Галина Петровна подписала как сособственник, дающий согласие на залог доли. Ее рука дрожала.
Вера и Дима подписали свои экземпляры молча. Вера чувствовала не торжество, а тяжесть. Теперь они были официально связаны со Светой еще и этим документом. На шесть долгих месяцев.
Когда все было заверено печатями, Николай Петрович вручил им по экземпляру договоров.
— Все. Дело сделано, — сказал он, закрывая свой кейс. — Шесть месяцев. Ждем.
Света, не прощаясь, выбежала из кабинета. Галина Петровна бросила на бывшего мужа взгляд, полкий такой глубокой обиды и упрека, что, казалось, воздух сгустился, и вышла следом.
Вера, Дима и Николай Петрович остались в кабинете нотариуса на несколько минут, чтобы уладить формальности по оплате. Когда они вышли на улицу, легкий холодный дождь уже моросил.
— Спасибо, папа, — тихо сказал Дима. — Без тебя... мы бы не справились.
— Ты бы справился, — поправил его Николай Петрович, глядя куда-то вдаль, на мокрые крыши. — Просто тебе потребовалось бы больше времени и сил. А время сейчас — самый дорогой ресурс. Не для возврата этих семидесяти трех тысяч. А для того, чтобы заново выстроить то, что было разрушено. — Он перевел взгляд на Веру. — Внучка, ты держись. Вы оба держитесь. И помните: эта бумага (он похлопал по папке с документами) — не конец истории. Это только начало долгого пути назад. К нормальной жизни. Где вы — семья, а они — просто посторонние люди с долговыми обязательствами.
Он повернулся и пошел к своей старой «Ладе», не оглядываясь.
Дима и Вера стояли под дождем, еще не решаясь сесть в машину. Прямо сейчас, в этой нотариальной конторе, что-то окончательно завершилось. И что-то новое, трудное и неясное, началось.
— Поехали? — наконец спросил Дима, открывая перед ней дверь.
— Поехали, — ответила Вера, садясь на пассажирское сиденье. Она положила папку с документами на колени. Она была тяжелой. Не физически. А той тяжестью, которую теперь предстояло нести им обоим.
Прошло шесть месяцев. Точнее, шесть месяцев и три дня. Срок, указанный в нотариальном договоре, истек в понедельник. Во вторник утром Вера, как обычно проверяя почту перед работой, увидела уведомление о переводе. Ровно семьдесят три тысячи рублей. Без единого комментария. Перевод был с незнакомого номера, но Вера не сомневалась, от кого он. Это была последняя точка. Финансовая.
Она не почувствовала ни радости, ни облегчения. Была лишь странная пустота, будто долгие месяцы она тащила на спине тяжелый, неудобный груз, а теперь его сняли, и тело, отвыкшее от легкости, потеряло равновесие. Она показала телефон Диме, который брился у зеркала в ванной. Он посмотрел на экран, кивнул и ничего не сказал, продолжив водить станком по щеке. Но в его глазах она увидела то же самое — не радость, а усталое завершение давней, изматывающей процедуры.
Деньги вернулись. Все до копейки. Но жизнь, конечно, не вернулась к прежней «до». Она стала другой. Тише, осторожнее, осознаннее.
Вечером того же дня они сидели на кухне. Аня делала уроки в своей комнате. Была пятница, но они не планировали ничего, как раньше, — ни кино, ни кафе. Просто вечер дома.
— Нужно написать твоему отцу, — сказала Вера, наливая чай. — Сообщить, что долг закрыт. И что мы… что мы снимаем обременение с доли.
— Я уже написал, — ответил Дима. — Днем. Он ответил коротко: «Хорошо. Держитесь дальше».
«Держитесь дальше». Не «поздравляю» или «молодцы». «Держитесь». Это было самое точное и честное напутствие.
Николай Петрович за эти полгода стал другим человеком. Он действительно довел до конца пересмотр того старого дела о ДТП с помощью адвоката. Оказалось, что «человек со связями» давно потерял свое влияние. История закончилась небольшим административным штрафом за оставление места ДТП, который Николай Петрович выплатил со странным чувством освобождения. Он продал права на свои чертежи тому заводу и купил себе маленькую, но светлую однокомнатную квартиру в новом районе. От Галины Петровны он официально развелся. Он сказал Диме: «Сорок лет я боялся потерять покой. Оказалось, покой был не в том доме и не с тем человеком». Он иногда звонил, спрашивал про Аню, предлагал помощь, но не лез в их жизнь. Он давал им пространство, которого они так отчаянно нуждались.
Отношения Веры и Димы были похожи на хрупкий фарфор, склеенный по всем правилам. Сначала были недели ледяной вежливости, когда они обсуждали только бытовые вопросы и дела Ани. Потом, медленно, стали возвращаться разговоры о работе, о планах. Но доверие… Доверие было как треснувшая ваза, стоящая на самом видном месте. Ее не прятали, но все знали, что к ней лучше не прикасаться, чтобы не рассыпалась окончательно.
Дима взял ту самую подработку — дополнительные смены на работе, ремонт компьютеров знакомым по выходным. Он молча складывал деньги на отдельную карту и три месяца назад отдал ее Вере. «Это на курсы Ане. И на ремонт ванной. Начинай, когда захочешь». Он не просил благодарности. Это был его способ заглаживать вину — не словами, а действиями, тихо и без напоминаний.
Света исчезла из их жизни полностью. По слухам от общих знакомых, она устроилась менеджером в какой-то торговой фирме и жила одна. Галина Петровна звонила Диме несколько раз в первые месяцы — то плача, то обвиняя. Он выслушивал молча и заканчивал разговор фразой: «Мама, я тебя не бросаю. Я помогать тебе буду, если будет нужно по-честному. Но о Свете и о прошлом я разговаривать не буду. Выбирай». Она перестала звонить.
— Ты помнишь, — тихо начал Дима, не глядя на Веру, — как я тогда сказал, что буду каждый день доказывать? Я не знаю, получается ли.
Вера отодвинула чашку. Она смотрела на его руки. За эти месяцы они стали более грубыми, на костяшках появились царапины от проводов и инструментов.
— Получается, — так же тихо ответила она. — Я вижу. Но, Дима… Это не значит, что все стало как раньше. И не будет. Шрам останется. Всегда. Он не болит уже каждый день. Но он есть. И он будет напоминанием. И мне… и тебе.
Он кивнул, сжав свои ладони. Он это понимал и принимал.
— Я не прошу стереть его. Я просто хочу… чтобы мы могли жить с этим шрамом. Не как враги. Не как чужие люди на одной территории. А как… как те, кто прошел через дерьмо и не утонул. Пусть воняет, пусть вид некрасивый, но… мы выбрались. Вместе.
В его голосе не было надежды на всепрощение. Была суровая, мужественная готовность принять последствия и идти дальше, какие бы они ни были.
Вера встала, подошла к окну. На улице горели фонари. Где-то там была та самая квартира, где все началось. Где-то там жила женщина, которая решила, что можно взять чужое, потому что «семья». Где-то там была другая женщина, которая предпочла закрыть глаза на правду. А здесь, в этой тихой кухне, были двое, которые эту правду узнали ценой страшной боли.
Она обернулась к нему.
— Аня в субботу хочет пойти на пробное занятие в новую языковую школу. Там есть группа, которая начинает с октября. Стоит дорого. Но мы можем. Ты поедешь с нами? Посмотреть?
Это был не вопрос о доверии. Это был вопрос о будущем. О том, готовы ли они строить его заново, с учетом всех трещин и шрамов.
Дима поднял на нее глаза. В них мелькнуло что-то теплое и живое, чего не было очень давно.
— Конечно поеду. — Он помолчал. — Спасибо, что спросила.
Вера вернулась к столу, села напротив него. Между ними лежала папка с теми самыми документами — выписками, распиской, договором залога, который теперь можно было разорвать.
— Завтра, — сказала она, — мы сожжем эту папку. В мангале, на даче. Просто так. Чтобы не хранить это в доме.
— Хорошая идея, — согласился Дима. — Сожжем.
Финал истории не был счастливым. Не было объятий, слез примирения и музыки. Было два очень уставших человека, сидящих за кухонным столом в пятничный вечер. Между ними лежала невидимая, но осязаемая стена из пережитого предательства. Но они оба смотрели не на эту стену, а друг на друга. И они оба знали, что по отдельности эта стена раздавит их, а вместе — может быть, со временем — они смогут превратить ее просто в часть ландшафта своей общей, израненной, но все еще живой жизни.
Они не сказали «люблю». Они сказали «поедем» и «сожжем». И в этом прозаичном, лишенном пафоса согласии было больше правды и больше будущего, чем в тысяче красивых слов. История с пропавшими деньгами закончилась. Но их история — только начиналась заново. С чистого, пусть и исчерченного шрамами, листа.