.
.
.
Недавно, буквально на днях купил изданный пару лет назад двухтомник стихов поэта Олега Юрьева, найдя его двухтомное собрание сочинений на Озоне, где стоил он в два раза дешевле, чем на прилавке Дома Книги на Невском , не полторы тысячи , а около восьмиста рублей. Нужно отметить, что издан двухтомник, (в который наряду с юрьевской классикой, вошли и ранее неизвестные, или при жизни неизданные стихи Юрьева , включая и его черновики, или стихи недописанные , помимо его фотографий - от взрослых до детских) в издательстве Лимбаха шикарно, и в то же время строго, сдержанно и лаконично по эстетике, благодаря чему, двухтомник даже чисто физически приятно взять в руки, как если ты соприкасаешься с чем то давним, не смотря на то, что издана, да и выглядит книга очень даже современно. Так хорошо не издавали никого, даже Елену Шварц, которая Юрьева очень ценила, издали куда скромнее, хотя, может быть менее официально, а более в интимном смысле, по домашнему, если иметь в виду том ее стихов белого цвета. Юрьева же издали, более академично, почти что музейно, но в то же время, без пафоса, таким образом, что бы академизм не потеснил чего то очень личного или живого в поэтическом становлении поэта, отраженном в его двухтомнике. При первом взгляде на издание, самое первое о чем думается, что издали его люди Олега любящие . Что же касается стихов Юрьева, хотя, я читал их очень подробно и раньше, и наверное хорошо знал его творчество, благодаря этому двухтомнику, я открыл не столько новые стороны, или грани поэтического мира Юрьева, сколько много стихов, которые я раньше просто не знал, от стихов самых юношеских, до поздних. Тем не менее, к Олегу Юрьеву, признавая его дар и роль , я всегда относился несколько сдержанно , ниже я попытаюсь объяснить, почему.
А начну я с того, что , Олег Юрьев, все таки, явление позднее. Начал Юрьев писать в 80 х, когда уже Бродский написал свои лучшие стихи, а вслед за ним и поэты клуба 81,говоря о Викторе Кривулине, Елене Шварц, Александре Миронове, или Елене Игнатовой. Именно эти поэты, как мне кажется, и выразили некоторую полноту в поэзии. В самом деле, после Ястреба Бродского, или его Натюрморта, после стихов Кривулина "из брошенных кто то из живших" , его « Утра петербургской барыни», или Гобелен, после «медногубой музыки осени «Елены Игнатовой, «Зверя- цветка», или Элегий на стороны света Елены Шварц, уже практически невозможно было сказать что либо ни то, что бы нового, или большего, а хотя бы равного. Сборник Круг, вышедший в 1985 году, был интереснее любого, более позднего выпуска альманаха Камеры Хранения, который издавал Юрьев, более того, после Бродского, это в сущности и было лучшее, а может быть, даже и вообще самое лучшее в поэзии Ленинграда, если учесть, что у семидесятников, или у самых поздних шестидесятников не было тех иллюзий, которые были у шестидесятников, включая Бродского, или Вознесенского. В отличие даже от лучших шестидесятников, эта поэзия, не так ставила на голос, как на письмо, которое, не читается публично.
Как в сущности и письмо не нуждается в авторском голосе .
Более того, у поэтов клуба 81 и сборника Круг, практически не было предшественников, кроме предшественников дальних, что уже не скажешь о поэтах Камеры Хранения, или Митиного Журнала, подхвативших традицию поэтов клуба 81. Если в поэзии этих старых ленинградских, (а так же московских или воронежских) авторов . была полнота, то в стихах Юрьева, пришедшего позднее, была уже не полнота, а некоторый избыток, хотя и интересный и положительный избыток - как был например некоторый избыток в поэзии Поплавского, или Вагинова, когда как в стихах Блока и Мандельштама был не избыток, а была полнота. Но и этот избыток нельзя назвать плохим. Быть может, в любом избытке есть и его неполнота, как обратная его сторона. Можно даже найти, что это двойственное ощущение сквозит и в поэзии Юрьева - и избытка и недостатка.
Ранней поэзии Юрьева будто присуща избыточность языка , и недостаток его разрешения, то есть просветления языка в Слове , однако, это просветление происходит в позднем Юрьеве, по крайней мере, в некоторых его , неожиданных для Юрьева раннего, стихах.
Конечно нельзя сказать, что у поэтов Клуба 81 совсем не было предшественников.
Предшественниками их были отчасти и поэты Серебряного Века, прежде всего Мандельштам, и поэты века девятнадцатого, особенно говоря о Баратынском, и Тютчеве, как и поэты допушкинской эпохи с их архаической лексикой, и футуристы, не говоря конечно о Бродском, чье влияние ощутил Олег Охапкин, или о еще более важном для поэтов тех лет, Леониде Аронзоне., который был очень важен и для Юрьева. Но поэты Клуба 81 настолько переосмыслили этих авторов, что, как наверное можно сказать , ушли от них достаточно далеко.
И в этом смысле, прямых или близких предшественников у этих поэтов не было.
У Олега Юрьева же, конечно были предшественники. Это и вышеперечисленные поэты Клуба 81,это и московские «метаметафористы», и «метареалисты», которых Олег Юрьев хорошо знал и читал. То есть, Олег Юрьев, родившийся не в сороковых годах, как Кривулин, или Елена Шварц, а в 1959 году, родился уже несколько поздно, если говорить о тех поэтах, от которых он отталкивался, поскольку, до него, они уже все, или почти все сказали, и в то же время и несколько рано, если говорить о поэтах, пришедших позднее Юрьева , или после него. Однако, с другой стороны в поэзии и возникает нечто новое, когда уже сказано практически все.
В этом и состоит парадокс и традиции и новизны в литературе.
Именно это можно сказать и про поэзию Олега Юрьева, которого тем не менее не отнесешь к традиции поэзии Клуба 81,по причине новизны , языка и особой тематики, которые Олег Юрьев принес, не говоря об удивительной технике его поэтического письма, не уступающей , а в ряде стихов и превосходящей Бродского, при этом, техники без инерции, техники живой.
Оригинален и нов Олег Юрьев и по тематике.
Никто из поэтов, так не осветил и не выразил еврейскую тему, как Юрьев, (хотя так или иначе еврейской тематики касались и упомянутый Леонид Аронзон, и ранний Бродский), касаясь ее , как чего то невыразимого, или равного молчанию. Из всех европейских поэтов, наверное только один Пауль Целан эту тематику смог выразить, и тем более удивительно, что после Целана, выразившего настолько гениально мировое еврейство, что после него уже добавить что либо к этой больной и трагичной для культуры и для жизни теме, не представлялось возможным, это сумел, очень по своему продолжить и выразить Олег Юрьев.
А впрочем, даже не это самое удивительное.
Намного удивительнее то, что Юрьев выразил не просто еврейство, или некоторый личный «поэтический иудаизм», Юрьев выразил русское еврейство. И в этом и состоит вся сложность его поэтики, пути и судьбы. Иногда , создается ощущение, что Юрьев через маргинализированность еврейской тематики, выражал чисто русский мир, почти так же, как русские пейзажи писал Левитан. Еврейство Юрьева во всех его стихах только русское.
Даже, вначале русское, а лишь потом ленинградское.
Если проследить весь путь Юрьева, русское еврейство Юрьева это вначале русское еврейство с ударением на еврейство, затем с ударением на русское, а иногда и просто чисто русское , которое не столько расходится с еврейским, сколько таинственно совпадает с ним. Иными словами, еврейство Юрьева было его ступенью к русскому, но не ценой потери еврейского, а путем какого то преображения еврейского. Отсюда и множество его замечательных патриотических стихов, которых не встретишь у других поэтов альманаха Камеры Хранения, который Юрьев издавал вначале живя в России а затем и в Германии. .
И уже эта черта очень отличает Юрьева как поэта , даже от его соратников.
Если Бродский, скорее преодолевал свое иудейство в христианстве, Юрьев, по вере остающийся юдаистом, настаивающий на своем еврействе как на судьбе от Бога, как на опыте смерти, открывающемся за жизнью, или даже на опыте жизни, открывающемся за смертью, настаивающий на своем иудаизме, как на опыте молчания , открывающемся не только за языком, но и таящемся в самой сердцевине языка, как исток Поэзии, не преодолевал, но преображал свое еврейство - в русском мире.
В русском мире одновременно чужом, и самом родном.
Про русский мир Юрьева можно сказать, что это мир родной поэту до чужести, и чужой до самого родного., и именно это и делает его стихи пронзительными, и именно в этой черте Юрьеву не было предшественников, но наверное будут и останутся последователи .
Во всяком случае на это хочется надеяться.
Странно, что это чуть ли не единственный, «неформальный» поэт пишущий патриотическую лирику. На самом деле, патриотическую лирику писали многие поэты, включая и Бродского. Но оригинальность Юрьева состоит в том, что его патриотическая лирика не так гражданственна (даже не гражданственна вообще) а скорее лична.
В этих стихах отражена та самая любовь к Родине .
В завершении моего очерка, хочется сказать, что возможно, Родина обретается не в языке, не в крови, не в предшествующих поколениях , и даже не в истории, Родина обретается в поэзии при этом в поэзии даже не эпической, а лирической по складу и существу.
Ни одна Родина не может появиться ни без поэзии, ни до нее.
Даже в том случае, если поэзия подразумевает внешнюю или внутреннюю эмиграцию, в которой, рано или поздно оказывается каждый большой поэт, именно в ней и рождается откровение, что подлинная и единственная Родина не принадлежит миру.
Но в то же время только с Родины и начинается и открывается мир.
___________
P. S.
Ниже, Стихи Олега Юрьева разных лет
СТИХИ О РОДИНЕ
…Всё, что только может дать любовь!
Всё, что только могут взять войска!
А. И. Ривин, «Дроля моя, сколько стоит радость…» (конец 30-х гг.)
1.
Это родина — тьма у виска,
Это родина — здесь и нигде,
Это ближнего блеска войска
Погибают в колодной воде,
Но загранного неба луна
Над колодой стоит с булавой —
Эта родина тоже одна,
И уйти бы в нее с головой.
2.
Это родина — свет на щеке,
Это запах подушки сырой
И стрекочущий ток на щитке
За дырой, за норой, под горой,
Но сохранного неба луна
Наливает в колоду свой воск.
Эта родина тоже одна.
— И последняя родина войск.
II, 2012
Х Х Х
Россия строится и строится,
немолчный шум и брань доносятся,
и слушает Святая Троица
Георгия Победносца:
«О Боже мой, взмахнуть бы пикою,
да дернуть бешено поводья,
да навалиться лавой дикою
сквозь засухи и половодья!»
А Троица: «Пущай, мол, строится.
Авось чего-нибудь устроится».
V, 1978
оследнего похода, стр 211 т 1.и стр 148 т 2, про Ленинград,
ХОР
строфа
Бедный Гейне, жи́дка белокурый,
чья коса там в облаке дрожит?
– Смерть мужской, немецкий, с партитурой,
музыку ночную сторожит.
антистрофа
Скверно спать в гробу без боковины
– Серной Сены расползлась волна,
и плывет в окно из Буковины
жидкая ночная тишина.
ЕВРЕЙСКОЕ КЛАДБИЩЕ В ЛЕНИНГРАДЕ
Прости Господь, куда я жить попал?
Не человек, не зверь, и не машина,
Не дьявол правит бал. - кровавый пар -
Лакейства с самозванством мещанина.
Из всей земли могу назвать своим
Квадратный метр в искри'вленной ограде,
Где нищий камень слякотью гноим
И смертный сон прерывист, смерти ради,
Где отлетают и душа, и страх
И в черных разделяются вершинах,
Где снова праху возвращают прах
В проклятых глазурованных кувшинах —
Здесь, только здесь, где русской нет земли,
Где только прах под непокрытой клеткой,
Где нашей плотью сосны возросли,
Где воздух бьется нашей кровью редкой,
Я чувствую ту лучевую нить,
Которая — хоть чуть — меня и нудит
Связующую точку охранить.
Но знаю я, что и ее не будет.
Но знаю я, что и сюда придут —
Свернут ограды и надгробья сроют
И, исполняя свой обычный труд,
Могилы под квартирки перестроят.
1987 (О. Юрьев)
2000
В РАЮ, ДОЛЖНО БЫТЬ, СНЕГ
В раю, должно быть, снег. От сосен на пригорке
до моря черно-алого, куда закат затек.
В раю, должно быть снег. И всё – ни норки в норке,
ни галок письменных, ни белок-распустех.
В раю, должно быть, снег. И ангел-истребитель
устало барражирует сверкающий озон.
В раю, должно быть, снег. Единственный в нем житель –
в пальто расстегнутом и мертвый Аронзон.
В раю, должно быть снег. Я был над ним, пролетом.
В пыли иллюминатора косой стеной он рос.
Но из подмышки перистой пунктирным пулеметом
его отрезала цепочка черных роз.
2000 г
В САДАХ ТОЛЬКО НАШИХ В АПРЕЛЕ
В садах только наших в апреле
Деревья растут из зеркал. –
То, видимо, тайные щели
Господь в этом мире сыскал.
И так еще, видимо, можно
На облачных лестницах петь,
Невидимо так, осторожно
Пернатой ступенью скрипеть.
И трещинами в амальгаме
Расходятся корни дерёв,
И воздух большими шагами
Спускается в ров,
И пышные пенные брызги
Опутывают сады,
И тянутся, тёплы и склизки,
По-русски, еврейски, балтийски,
Сдвоённые руки звезды.
1986
* * *
Прощайся, не все уже снится,
Но можешь еще поспеть... –
Стоящая на небе птица
Стоит, позабывшая петь;
И ветви в последнем исподнем,
Наброшенном кое-как,
Несутся за ветром Господним
И голос несут на руках.
А стоит ли все усилья,
Когда так немного до тьмы
И каменных бабочек крылья
Скрежещут по стеклам, как мы?
1986
МИР-МЫЛОВАР
И сколько б ты жизнь (говорю же я!) не миловАл
И сколько б ты не́ пил из извечно сухой ладони
(А пускай бы и до́пил, чего уж...) – мир-мыловар
Уволочет все одно ее в своем черном фургоне.
(Видишь?) – Приотставшего дыма лысеющее кольцо,
Передергивающаяся спина прихрамывающего мыловара
И она, что взглядом прощальным в твое другое лицо
Его навеки отмеловала.
Свет очищенья, очерк иного дня
И перекрещивающиеся лучи на темном все еще теле –
Вот что останется (говорил же я!) от меня
Все, что останется в памяти и на прицеле.
1987
СТИХИ К УХОДЯЩЕМУ ЗРЕНИЮ
Мир скуднее и скуднее,
Все невзрачнее с лица,
Но во всех вещах яснее
Звезды сизые – сердца.
Там в аорте, в ртутной пене,
Розою расцвел зрачок...
Ты уходишь в сердце, зренье?
Но оставь хоть чуть, клочок...
Пусть хотя нетвердый очерк –
Моря сверток, неба лук;
Пусть хоть отсвет в плитах отчих
На восток бегущих букв;
Эту вязнущую морось
В невской стреляной волне;
Эту мертвенную поросль
Молний в выпухшем окне;
Эти в зеркалах раскосых
Оскудевшие черты...
Этот гаснущий набросок
Тьму цедящей наготы...
1987
Х Х Х
Я забыл тишину — на каком языке,
Говорите, она говорила?
То ли русскую розу сжимала в руке,
То ли твурог немецкий творила?
То ли ножик еврейский в межпальчьях мелькал,
Как дежурный обшлаг генерала?
Говорите, она была речью зеркал,
Говорите, она умирала?
Как я вышел из думу к поклонной реке
И потек в направлении света,
Всё слабела она в темноте, тишина,
Вся под сеткой светящейся лета.
Ускакал я в огонь на зеленом жуке,
Обнуздавши рогатое рыло…
Я забыл темноту — на каком языке,
Говорите, она говорила?
Олег Юрьев
***
там есть тоже ленинград
с красно-черным небом в мае
мы поедем в летний сад
на тринадцатом трамвае
стрелки редкие дождя
простучат по легкой сени
мы погладим проходя
псюше смутные колени
в дверку лучшей из оград
на берег на невский выйдем
там еще есть ленинград
мы его еще увидим
поглядим на дно зари
в междукóпейные щелки
там – пузы́ря пузыри –
корабли стоят как елки
пушки хлопают с реки
в небе грозды многоцветны
мы здесь тоже старики
безответны незаметны
Х Х Х
... Слетай на родину, — я ласточке скажу, —
Где Аронзонов жук взбегает по ножу
В неопалимое сгорание заката,
И Вольфа гусеница к листику салата
Небритой прижимается щекой,
И ломоносовский кузнечик над рекой
Звонит в сияющую царскую монету; —
Ты можешь склюнуть их, но голода там нету,
Там плачут и поют, и кто во что горазд,
И Лены воробей того тебе не даст.
18.IV.2011
МЕТРО
Пахнет снова детским потом
В тесных улицах метро
И за каждым поворотом
Электричество мертво,
И на вихре криворотом
Из небесной пустоты
Опускается к воротам
Ангел чистый — это ты,
А из тьмы, что век не тает,
Из подземного дранья,
К тем воротам возлетает
Грязный ангел — это я.
Х, 2011
ЛАСТОЧКЕ
черточкой-тенью с волнами ты сплавлена
дугами воздух кроя
ластонька милая ластонька славная
ластонька радость моя
чье чем твое обниканье блаженнее
на поворотах лекал
чье заполошней круженье кружение
между светящихся скал
чья чем твоя и короче и медленней
тень говорящая не
просто что эти зигзаги и петли не
больше чем штрих на волне
III, 2004
Х Х Х
Осьмикрылой стрекoзе хромой,
Отраженной в себе же самой,
Никогда ей уже не вернуться домой,
В пустоту от себя уносимой, —
А всегда ей лететь, прижимаясь к Земле,
И всегда ей идти на последнем крыле,
И всегда ей скользить, исчезая во мгле
Над Цусимой.
I. 2006
