Тихий вечер начинался как обычный. Катя, смахнув со лба прядь волос, помешивала тушеные овощи на сковороде. Аромат лука, моркови и курицы наполнял уютную кухню их двушки. Через окно падал мягкий свет угасающего дня, а на столе уже были расставлены тарелки для двоих. Она прислушалась к скрипу лифта в подъезде — и улыбнулась. Андрей обычно возвращался именно в это время.
Ключ щелкнул в замке, дверь открылась.
— Я дома! — раздался голос мужа.
— Ужин почти готов! — откликнулась Катя, не отворачиваясь от плиты.
Она услышала шаги, но не одни. За тяжкой поступью Андрея следовал легкий, шаркающий звук. Катя обернулась.
На пороге кухни стоял ее муж, а за его широкой спиной — улыбающаяся, знакомой, ледяной улыбкой, его мать, Людмила Петровна. На плече у свекрови висел старенький, потрепанный чемодан, который Катя видела раз пять, не меньше.
Сердце Кати неестественно гулко стукнуло и куда-то провалилось.
— Маму привез, — как о чем-то само собой разумеющемся, объявил Андрей, снимая куртку. — Она поживет у нас.
Людмила Петровна, не дожидаясь приглашения, шагнула вперед и поставила чемодан на чистый пол прихожей, оставив на паркете след от колесиков.
— Здравствуй, Катенька, — протянула она сладким голосом. — Прости, что без предупреждения. Совсем замучилась одна-одинешенька в той своей хрущевке. Сыночка своего упросила, чтобы к вам, к молодым, на недельку-другую. Оживиться.
«Недельку-другую». Фраза повисла в воздухе, густая и липкая, как варенье. Катя метнула взгляд на Андрея. Он избегал ее глаз, увлеченно разглядывая полку для обуви.
— Андрей… — начала Катя, но голос ее звучал слабо.
— Все обсудим за ужином, ладно? — перебил он, наконец посмотрев на нее. В его взгляде была не просьба, а плохо скрываемая усталая решимость. — Мама, проходи, располагайся. Катя, накроешь на троих?
Ужин проходил в гнетущем, неестественном молчании. Вилки звенели о тарелки. Людмила Петровна медленно, с оценивающим видом пережевывала курицу, будто пробуя ее на рынке.
— Немного недосолено, дочка, — заметила она наконец, — и лавровый лист ты, я смотрю, не любишь. А Андрюша его обожает. Надо помнить о вкусах мужа.
Катя стиснула зубы. Она помнила, что Андрей, наоборот, терпеть не мог лаврушку в горячих блюдах. Она посмотрела на него, ожидая, что он поправит мать. Но Андрей лишь уткнулся в тарелку, будто не слышал.
Когда чай был разлит, он откашлялся. Катя почувствовала, как все внутри нее сжалось.
— Так вот, Кать, — начал он, вертя кружку в руках. — Дело серьезное. Мы с мамой все обговорили. Ей одной в ее возрасте тяжело, да и дом в деревне, о котором она мечтает, — это же не прихоть, это здоровье. Чистый воздух.
— Какой дом? — тихо спросила Катя.
— Ну, дом, — Андрей махнул рукой, как будто это было очевидно. — Небольшой, у воды. Мама уже присмотрела варианты. Но денег, понятное дело, нет.
Он замолчал, давая ей догадаться. Катя смотрела на него, не веря своим ушам. Предчувствие окатило ее ледяной волной.
— И что? — ее голос был чужим, плоским.
— Твоя однокомнатная. Та, что от бабушки, — выпалил Андрей, словно сбросив камень с души. — Она же пустует, только деньги за комуслуги уходят. Мы ее продадим. На вырученные как раз хватит на мамин дом. А пока идет сделка — мама поживет с нами. Так логичнее всего.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают часы в гостиной. Катя медленно, очень медленно поставила свою чашку на блюдце. Звон был оглушительным.
— Продать… мою квартиру? — она произносила слова с усилием, будто они были на иностранном языке. — Чтобы купить дом… твоей маме?
— Не «моей», а «нашей»! — вспылил Андрей, но тут же взял себя в руки. — Катя, мы же семья. Не может же быть у семьи два жилья, когда у мамы — ни одного? Это же не по-человечески. Мы должны ей помочь.
— А где я должна буду прописаться, сыночек? — вдруг встряла Людмила Петровна, делая круглые, наивные глаза. — В этом деревенском доме? Или… вы меня и здесь пропишете? В вашей уютной квартирке?
Она обвела взглядом кухню, и Кате показалось, что этот взгляд сразу оценил, перемерил, присвоил.
Катя встала. Ноги ее не слушались.
— Ты с ума сошел, — выдохнула она, глядя только на Андрея. — Это моя квартира. Лично моя. Мне бабушка оставила. Ты не имеешь права даже предлагать такое.
— Какая разница, чья? — голос Андрея зазвучал жестко. — Мы с тобой что, не муж и жена? Или у нас все твое и мое? Мама нам как родная, а ты ведешь себя как последняя эгоистка!
Слово «эгоистка» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Людмила Петровна вздохнула, полный страдальческий вздох.
— Не ссорьтесь, детки, из-за меня… Я, пожалуй, уеду обратно. В свою старую развалюху. Мне, старой, там и помереть недолго…
— Мама, перестань! — рявкнул Андрей, а потом перевел горящий взгляд на Катю. — Видишь, до чего доводишь? Принимай гостя! Решение принято. Мама остается. А насчет квартиры… ты остынешь и поймешь, что это единственный выход.
Он отпил чаю, демонстративно показывая, что разговор окончен. Людмила Петровна опустила глаза, но в уголках ее губ играла едва уловимая, торжествующая усмешка.
Катя больше ничего не сказала. Она развернулась и вышла из кухни. Ее шаги по коридору были беззвучными. Она вошла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
За тонкой перегородкой слышалось бормотание голосов, звон посуды, которую кто-то собирал. Приглушенный смех. Чужой смех в ее доме.
Она медленно сползла по двери на пол, обхватила колени руками и прижала к ним лоб. В висках стучало: «Продать… Прописать… Принимай гостей…». Слез не было. Была только густая, всепоглощающая пустота и холодок осознания, начавшего пробиваться сквозь шок.
Это было не просьбой. Это был ультиматум. И человек, который его выставил, был тем, кому она доверяла больше всех на свете.
Спальня поглотила Катю, словно кокон. Она сидела на полу, прислонившись к двери, и не могла пошевелиться. Сквозь дерево доносились приглушенные голоса, звук передвигаемого стула, знакомый скрип шкафа в гостиной. Каждое звук был похож на укол тонкой иглой. «Они там… устраиваются», — пронеслось в голове. Это «они» резануло слух. Теперь в ее доме было «они» — Андрей и его мать, а она, Катя, оставалась за дверью, в изгнании на своей же территории.
Шаги приблизились к спальне. Катя замерла. Рука с той стороны взялась за ручку, провернула ее, но дверь, упершись в ее спину, не открылась.
— Кать? Ты спишь? — спросил Андрей. В его голосе не было ни беспокойства, ни раскаяния. Была лишь усталая констатация факта.
Она не ответила. Сделала глубокий вдох и задержала дыхание, словно ребенок, который думает, что если не шевелиться и не дышать, его не найдут.
— Ну ладно, — пробурчал он себе под нос, и шаги удалились.
Через некоторое время за стеной смолкли голоса, погас свет в коридоре. Наступила тишина, густая и тягучая. Катя поднялась, с трудом разогрев онемевшие ноги. Она подошла к окну. Во дворе горели фонари, в паре окон тоже виднелся свет — чужие жизни, спокойные и нормальные. Она положила ладонь на холодное стекло. Ее отражение в темноте было бледным, размытым пятном.
Где будет спать Людмила Петровна? Вопрос возник сам собой. Катя вышла в темный коридор, крадучись, как вор. Дверь в гостиную была приоткрыта. На их диване, который они с Андреем выбирали три года назад, лежала скомканная простыня и чужое, в мелкую розочку, одеяло. На журнальном столике стояла фотография Андрея в детском саду, привезенная, видимо, в чемодане. Вещи свекрови, два сумки и тот самый чемодан, теснились у телевизора.
Она покусилась не просто на диван. Она расставила свои вехи. Катя отвернулась и прошла на кухню, чтобы попить воды. И застыла на пороге.
На столешнице, рядом с ее белой керамической банкой для чая, стояла другая, алюминиевая, советская, с отбитой эмалью. Рядом висело на крючке кухонного фасада новое, клетчатое полотенце. А на холодильнике, прямо на центре, где обычно был их смешной магнит из Сочи, теперь красовался листок, исписанный ровным почерком: «Список. Крупа гречневая, масло сливочное «Крестьянское», селедка соленая (только бочковая), хлеб «Бородинский»».
Это был не визит. Это была оккупация.
Утром Катя проснулась от запаха. Не от своего утреннего кофе, а от густого, въедливого аромата жареного лука и сосисок. Она накинула халат и вышла на кухню. Людмила Петровна, уже одетая и причесанная, стояла у плиты. На Катином месте у маленького стола уже дымилась тарелка с яичницей и сосисками.
— Ой, Катюша, проснулась! — свекровь обернулась с широченной, неестественной улыбкой. — Я вчера смотрю, ты ужин почти не тронула. Надо же мужа кормить, он на работе силы теряет. А на голодный желудок что? Одна желчь. Так что садись, покушай моего. Андрюша уже почти все съел, нахваливал.
Андрей, действительно, доедал свою порцию, уткнувшись в телефон. Он лишь кивнул Кате, не глядя.
Катя молча села. Она не хотела эту еду. Она хотела свой тихий утренний ритуал: кофе, тост, тишина. Но отказаться — значит, начать скандал, который Андрей сразу же трактовал бы как ее невоспитанность. Она взяла вилку, ткнула в желток. Он был жестким, прожаренным насквозь, совсем не таким, как она любила.
— Мама, спасибо за завтрак, — сказал Андрей, вставая. — Мне пора. Кать, ключи от машины не видел?
Они обменялись парой бытовых фраз, будто ничего не произошло. Будто женщина у их плиты была тут всегда. Андрей, собираясь, поцеловал мать в щеку. К Кате он лишь повернулся и сказал: «Ладно, я побежал». И ушел.
Дверь закрылась. На кухне воцарилась тишина, которую Людмила Петровна тут же заполнила.
— Ну что, милая, — начала она, подсаживаясь к столу с собственной чашкой чая. — Давай планы на день обсудим. Ты на работу, я знаю. А я тут приберусь немножко. У вас, я смотрю, пыли на антресолях… И шторы в зале постирать надо, солнце выцветило.
— Людмила Петровна, — тихо, но четко произнесла Катя, отодвигая тарелку. — Мы с Андреем не обсуждали сроки вашего визита. «Неделька-другая» — это сколько?
Свекровь сделала большие глаза, полные искреннего, как ей, наверное, казалось, удивления.
— Катенька, да какая разница? Пока квартирные дела не утрясутся. Я же не обуза вам, я помощь! Ты работаешь, а я дом беречь буду. Сыночку моему легче будет.
— Какие квартирные дела? — Катя почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Я свою квартиру продавать не собираюсь.
Людмила Петровна вздохнула, полный вселенской скорби.
— Дочка, не упрямься. Андрей все мне объяснил. Логично же. Зачем тебе однашка, если здесь, с мужем, живешь? Деньги на ветер на комуналку пускать? А мне дом — это и инвестиция, и здоровье. Мы же семья. Надо делиться.
— Это моя квартира, — повторила Катя, чувствуя, что звучит как заезженная пластинка. — Мне ее бабушка оставила. Лично мне. Не нам с Андреем. Мне.
— Ах, какая собственница выискалась! — в голосе свекрови впервые прозвучали металлические нотки, но она тут же смягчилась. — Ну, ладно, ладно. Не буду я с тобой спорить. Живите как знаете. А я пока поживу. Сыночка своего поддерживать буду.
В этот вечер Катя заперлась в ванной, взяла телефон и набрала номер подруги, Юли, которая работала юристом в агентстве недвижимости. Голос дрожал, когда она, задыхаясь, выложила историю.
— Юль, они хотят продать мою однушку. Без меня. Как это вообще возможно?
— Успокойся, — сказала Юля, и ее деловой, спокойный тон стал первым якорем для Кати за последние сутки. — Никак. Если ты единственный собственник, и квартира не в ипотеке, продать ее без твоего личного присутствия у нотариуса и твоей подписи в договоре — невозможно. Это первое.
Катя выдохнула, но ненадолго.
— А… прописать ее сюда? Против моей воли?
— Это сложнее, но тоже маловероятно без твоего согласия как собственника, — ответила Юля. — Но, Кать, есть нюанс. Если она просто поживет — ничего страшного. Но если она будет здесь жить долго, сможет доказать, что это ее постоянное место жительства, то может приобрести право пользования жильем. И выписать ее потом будет задачей на годы. Ты поняла?
Катя поняла. Поняла слишком хорошо. Они могут и не продать квартиру силой. Они могут просто… остаться. Врасти. И выгнать их уже будет нельзя.
— Что мне делать? — прошептала она.
— Для начала — не подписывать ни одного документа. Во-вторых, не создавать ей условий для постоянного проживания. Но лучше всего… поговорить с Андреем. По-честному. Объяснить, что это твое, и точка.
Поговорить с Андреем. Это было единственное, что оставалось.
Она дождалась, когда Людмила Петровна ушет в душ. Андрей сидел в гостиной, смотрел телевизор. Катя села рядом. Он не отводил глаз от экрана.
— Андрей, нам нужно поговорить. Серьезно.
— Говори, я слушаю, — он переключил канал.
— Твоя мама не может жить здесь неопределенно долго. И продажа моей квартиры — не обсуждается. Это моя собственность.
Андрей выключил телевизор и медленно повернулся к ней. Его лицо было усталым и раздраженным.
— Опять за свое? Катя, да когда ты уже повзрослеешь? Какая разница, чья квартира на бумаге? Мы же семья! Маме нужна помощь. Ты хочешь, чтобы она в своей развалюхе одна сгинула? У тебя что, сердца нет?
— У меня есть сердце! — голос Кати сорвался. — И есть голова! Мне бабушка квартиру оставила не для того, чтобы твоя мама купила себе дачку! Это моя подушка безопасности, моя… моя часть жизни!
— А наша с тобой общая жизнь — это не часть твоей? — он встал, возвышаясь над ней. — Я что, не часть твоей жизни? Или мы живем, пока тебе удобно, а как нужно моей семье помочь, так сразу «мое-мое-мое»? Знаешь, на кого ты похожа? На мещаночку, которая за свою хрущебку готова родную мать человека на улицу выкинуть!
Он сказал это с таким искренним недоумением и обидой, словно она и вправду совершала чудовищный, эгоистичный поступок. Он не просто не понимал. Он отказывался понимать. Для него ее квартира была абстрактным активом, который мешал решению его семейной задачи. Ее чувства, ее права, ее память о бабушке — все это было мелким, незначительным фоном.
— Она… не моя родная мать, — с трудом выдавила Катя.
Андрей посмотрел на нее так, будто увидел впервые. Холодно. С отторжением.
— Понятно. Я все понял. Тогда и нечего разговаривать.
Он развернулся и ушел в спальню, громко хлопнув дверью. Катя осталась одна в гостиной, в центре которой стоял чужой чемодан, на диване лежало чужое одеяло, а из-за двери ванной доносился чужой, бодрый голос, напевающий советскую песенку.
Ночь она провела на краю кровати, отвернувшись к стене. Андрей лежал спиной к ней. Между ними лежала пропасть шириной в однокомнатную квартиру и в полное непонимание. Ей казалось, она слышит, как по полу, по стенам, по самой атмосфере дома тихо, но неотвратимо расползаются невидимые трещины.
На следующий день Катя ушла на работу с ощущением, что бежит из дома. Возвращаться не хотелось. Но когда вечером она, замедлив шаг, открыла дверь, ее встретил необычайно чистый, почти стерильный воздух с оттенком хлорки и дешественного освежителя «Свежесть альпийских лугов».
— О, вернулась наша труженица! — Людмила Петровна вышла из гостиной в переднике Кати. Да, в том самом синем переднике с подсолнухами, который Кате подарила мама. — Я тут генеральную затеяла, пока вас не было. Ох, и накопили же вы пыли!
Катя молча повесила куртку. Пол в прихожей блестел влажным блеском. Ее тапочки, обычно стоявшие у двери, куда-то исчезли. Вместо них лежали две пары: мужские шлепанцы Андрея и новые, махровые, фиолетовые, явно привезенные свекровью.
— Ваши тапочки я постирала, они уже были не первой свежести, — пояснила Людмила Петровна, следя за ее взглядом. — А эти мне сыночек купил, удобные. Можешь мои старые пока поносить, если хочешь.
«Мои старые». Катя лишь покачала головой и прошла в комнату в носках.
В спальне тоже пахло иначе. Пахло чужим порошком и еще чем-то сладковатым, материнским. Катя открыла шкаф. Ее кофты и свитера лежали не на привычных полках, а были аккуратно сложены стопкой в углу. Освободившееся пространство заняли скромные, но плотно висящие платья и кофты Людмилы Петровны. На тумбочке с Катиной стороны исчезла фоторамка с их с Андреем общей фотографией у моря. Вместо нее стояла небольшая икона Божией Матери в бархатном очешнике.
Катя села на кровать. Она чувствовала себя не хозяйкой, а гостьей, которая зашла в чужое, идеально убранное пространство, где все вещи имеют свое строгое, чужое место.
Андрей пришел позже, уставший. Он, похоже, не заметил перестановок в шкафу. За ужином (Людмила Петровна теперь готовила всегда — «чтобы Катя отдыхала после работы») свекровь активно обсуждала с ним новости из жизни далеких родственников, в которых Катя не разбиралась и знать не хотела. Ее присутствие за столом игнорировали, словно она была прозрачной.
— Андрюша, а помнишь тетю Шуру из Кирова? — оживленно говорила Людмила Петровна, подкладывая ему еще котлет. — Так вот, ее сын, твой двоюродный брат Витя, квартиру купил! Ипотеку взял, на тридцать лет, представляешь? Молодцы, не боятся. А мы тут со своей лишней однушкой тремся…
Катя подняла глаза от тарелки. Андрей неловко крякнул.
— Мам, не надо.
— Что «не надо»? Правду говорить не надо? — свекровь обиженно сложила губы. — Катенька умная девочка, она все понимает. Надо же когда-то принимать взрослые решения.
Этот вечер задал тон всем последующим дням. Людмила Петровна не сидела сложа руки. Она «облагораживала» пространство. Занавески в гостиной, которые Катя любила за их легкий, воздушный цвет, были сняты и заменены на плотные, темно-коричневые портьеры «от пыли и солнца». Книги на полке, стоявшие в творческом беспорядке, были переставлены по росту. Кухонные шкафы подверглись полной ревизии: баночки со специями Кати были выброшены как «просроченные» и заменены на пакетики с рынка, подписанные ровным почерком. В ванной появился новый коврик и мыльница в виде лебедя.
Катя пыталась протестовать, но натыкалась на каменную стену.
— Людмила Петровна, я эти занавески сама выбирала, — сказала она, пытаясь сдержать дрожь в голосе.
— Ой, деточка, да они же уже выцвели! Как тряпки! — отвечала свекровь. — А эти я со своей старой квартиры привезла, добротные, служили верой и правдой. И стираются хорошо. Тебе же легче.
Андрей в этих стычках либо молчал, либо отделывался фразами: «Катя, не придирайся к мелочам», «Мама же хочет как лучше», «Да какая разница, какие занавески?». Его отстраненность ранила больше, чем активность его матери. Он позволял ей перекраивать их общий быт, и в его молчаливом согласии Катя читала страшный вердикт: его мама здесь имеет больше прав, чем она.
Однажды, вернувшись домой, Катя застала свекровь за разбором почты. Та держала в руках конверт из банка, адресованный лично Кате.
— Вам, Катенька, какая-то бумага пришла, — небрежно протянула она конверт. — От банка. Может, кредит какой оформляли? Осторожнее с этим надо. Долги — это нехорошо.
Катя выхватила конверт. Руки задрожали от бессильной ярости.
— Это моя личная корреспонденция! Вы не имеете права ее вскрывать!
— Да я и не вскрывала! — возмутилась Людмила Петровна, но в ее глазах мелькнула хитрая искорка. — Просто смотрю, что за письма приходят. А то мало ли. Вдруг что важное, а вы на работе пропустите. Я же за вас волнуюсь.
В тот вечер, когда Андрей пришел с работы, Катя попыталась поговорить с ним наедине, вытащив его в спальню.
— Твоя мама роется в моих вещах! Она читает мою почту! Это уже переходит все границы!
— Ой, Катя, хватит уже истерик! — Андрей с раздражением провел рукой по лицу. — Мама не «роется», она порядок наводит. И что такого в том, что она посмотрела конверт? Может, это и правда было что-то срочное. Ты ее сразу в шпионки записала. Она же вся в заботах о нас.
— Она не «о нас»! Она создает здесь свой мирок, удобный для себя и для тебя! А я в нем лишняя! — голос Кати сорвался на крик. — Она уже мои вещи по углам шкафа запихала, мои занавески выбросила! Что дальше? Меня на антресоли?
— Ну вот, началось! — Андрей повысил голос. — Преувеличиваешь, как всегда! Никто тебя на антресоли не собирается запихивать. Живи спокойно, работай, отдыхай. Мама взяла хозяйство на себя — радоваться надо! А ты только конфликты ищешь.
Он вышел из спальни, хлопнув дверью. Катя осталась одна, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не видел. Не хотел видеть. Для него это были «мелочи», а для нее — методичное стирание ее присутствия в собственном доме.
Кульминацией стала история с салфетницей. Это была простая деревянная салфетница, которую Катя с любовью выпилила лобзиком на мастер-классе. Не идеальная, немного кривоватая, но своя, сделанная своими руками. Она всегда стояла в центре кухонного стола.
В один из дней Катя не нашла ее на привычном месте. Обыскала все шкафы — нет. Сердце забилось тревожно.
— Людмила Петровна, вы не видели мою деревянную подставку для салфеток? — спросила она, стараясь говорить ровно.
Свекровь, помешивая что-то в кастрюле, обернулась с легким удивлением.
— А, эту кривенькую деревяшку? Ой, извини, я думала, это какая-то старая заготовка, в мусор ее отправила. У меня тут новая есть, фарфоровая, с розами. Гораздо красивее и гигиеничнее. Дерево — оно же germs накапливает.
Слово «germs» она произнесла с важным видом. Катя застыла на месте. В ушах зашумело. Не занавески, не полочка в шкафу. То, что она сделала сама. То, что было ценно именно своей неидеальностью и памятью о хорошем дне. Отправила в мусор. Как ненужный хлам.
Она не помнила, как вышла из кухни, как надела куртку и выбежала на улицу. Она шла быстрыми шагами, не разбирая дороги, по щекам текли горячие, злые слезы. Это был уже не шок и не обида. Это была ярость. Чистая, беспощадная ярость от полного бессилия.
В парке, на холодной скамейке, она достала телефон и снова позвонила Юле.
— Она выбросила мою салфетницу. Ту, что я сама делала, — сказала Катя глухим, безжизненным голосом. — В мусор. Сказала, что негигиенично.
— Кать, слушай меня внимательно, — голос Юли звучал сурово. — Это уже не бытовые придирки. Это демонстрация власти. Она показывает, что здесь хозяин — она, и все, что твое, может быть выброшено по ее whim. Ты не можешь больше это игнорировать.
— Андрей говорит, что я истеричка и преувеличиваю.
— Потому что ему так удобно! — отрезала Юля. — Ему не нужно решать конфликт между тобой и мамой. Ему нужно, чтобы ты смирилась. Но ты не должна. Помни, что я говорила о праве пользования? Каждый день ее проживания здесь, каждая такая «мелочь» — это кирпичик в основание ее «права» на твое жилье. Ты должна остановить это. Сейчас.
— Как? — прошептала Катя.
— Начать документировать. Сфотографируй, как изменилась квартира. Сохрани все смс и переписки, если они есть. И главное — пойми, что разговор нужен не с ней. Он нужен с Андреем. Последний, ультимативный. Где ты поставишь точку. Иначе… иначе скоро ты и правда будешь чувствовать себя гостьей. Постоянной.
Катя положила телефон. Сумерки сгущались над парком. Она сидела и смотрела, как темнеет небо. Внутри все болело, но сквозь боль начала проступать новая, твердая субстанция. Бессилие медленно, по капле, превращалось в решимость. Холодную и четкую.
Она не могла больше позволять выкидывать свои вещи, перекраивать свою жизнь. Пришло время не плакать на кухне. Пришло время действовать. Но для этого нужен был план. И сила, чтобы пойти наперекор не только наглой свекрови, но и мужу, который стал для нее чужим человеком, живущим по соседству.
Она встала со скамейки и медленно пошла домой. Туда, где ее теперь ждали не родные стены, а поле битвы.
Холодная решимость, найденная в парке, не испарилась за ночь. Она застыла внутри Кати тяжелым, твердым комом. На следующее утро она проснулась раньше всех. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как за стеной посапывает Людмила Петровна. Она не чувствовала больше страха или растерянности. Было лишь четкое, ясное понимание: так больше продолжаться не может.
В течение дня она механически делала свои дела на работе, но мысли ее были заняты одним: как доказать Андрею, что это не ее «истерики»? Что его мать ведет тихую, методичную войну на уничтожение? Слова Юли про «документирование» крутились в голове. Она незаметно сфотографировала на телефон новые занавески, чужую посуду в шкафу, икону на тумбочке. Это были безмолвные свидетельства вторжения.
Вечером, вернувшись, она застала дома одного Андрея. Людмила Петровна, как та сообщила, ушла «к подружке в гости на пару часиков». Воздух в квартире, лишенный ее сладковатого присутствия, на мгновение показался свежее.
Андрей сидел за ноутбуком на кухне, сосредоточенно изучая что-то на экране. Увидев Катю, он лишь кивнул.
— Мама к Марье Ивановне ушла, — сказал он, не отрывая глаз от монитора. — Ужин в холодильнике, разогрей.
Катя поставила чайник. В тишине было слышно, как он щелкает мышкой. Она налила себе чаю, села напротив и, собравшись с духом, произнесла ровным, спокойным голосом, который удивил ее саму:
— Андрей, нам нужно серьезно поговорить. Без криков. Просто выслушай меня.
Он вздохнул, как человек, которого отрывают от важного дела, но отодвинул ноутбук.
— Давай. Только, пожалуйста, без претензий к маме. Она сегодня уставшая.
— Речь не о претензиях. Речь о границах, — начала Катя, держа ладони вокруг горячей кружки. — Твоя мама живет здесь три недели. За это время она выбросила мои вещи, переставила все в квартире по-своему, читает мою почту. Я чувствую себя чужой в собственном доме. Это мой дом тоже, Андрей. Наш с тобой. И я не согласна, чтобы его правила диктовал кто-то третий.
Андрей поморщился, но не перебивал.
— И второе. Моя квартира. Я никогда и ни при каких обстоятельствах не дам согласия на ее продажу. Это не просто квадратные метры. Это память о бабушке, это моя личная безопасность. Ты должен это принять как факт.
Андрей молчал несколько секунд, постукивая пальцами по столу.
— Закончила? — спросил он наконец. В его голосе не было злости, было раздраженное равнодушие. — Катя, ты все драматизируешь. Мама не «выбрасывает», она наводит порядок. Тебе должно быть стыдно говорить о какой-то безопасности, когда речь идет о помощи родному человеку. Разве моя мама тебе не родная? Или у тебя своя, правильная семья, а моя — так, на вторых ролях?
Это было ударом ниже пояса. Он умел находить самые болезненные точки.
— Это не про семьи, Андрей! — голос ее все же дрогнул. — Это про уважение и про собственность. Ты не спрашивал моего мнения. Ты привел ее и объявил, как приговор. И теперь ждешь, что я смирюсь.
— А что тут обсуждать? — он развел руками, и в этом жесте была вся его уверенность в собственной правоте. — Ситуация очевидна. Есть проблема — маме негде жить достойно. Есть решение — ненужная квартира. Все логично. Ты просто не хочешь видеть логику, потому что жадничаешь.
Катя почувствовала, как лицо горит. Она встала.
— Хорошо. Пусть будет по-твоему, «логично». А что дальше? Она будет жить с нами вечно? Пока мы не продадим то, что принадлежит не тебе? Ты понимаешь, как это звучит?
Андрей вдруг отвёл глаза. Его пальцы снова потянулись к мышке, будто он хотел закрыть вкладку.
— Не вечно, — пробормотал он. — Пока не утрясём всё с квартирой.
Катю будто осенило. Его нервозность, его постоянное внимание к ноутбуку, его нежелание смотреть ей в глаза сейчас.
— Андрей, — тихо сказала она. — Что у тебя там открыто?
— Ничего. Рабочие вопросы.
— Покажи.
— Не лезь не в свое дело! — он резко прикрыл крышку ноутбука, но было уже поздно. Катя, движимая внезапным холодным инстинктом, шагнула к нему и резко открыла ноутбук обратно.
На экране, во весь рост, красовался яркий баннер одного из самых популярных сайтов по продаже недвижимости. И прямо по центру, в разделе «Ваши объявления», был загружен превью фотографии. На ней Катя узнала свою кухню в однокомнатной квартире. Ту самую, с кафелем, который выбирала ее бабушка. Фотография была сделана недавно, при дневном свете.
Катя замерла. Мир сузился до размеров экрана. Она медленно, будто в замедленной съемке, потянулась к тачпаду и кликнула на превью.
Открылось полноценное объявление. Заголовок: «Срочно! Светлая 1-комнатная квартира в спокойном районе, собственник». В описании были указаны точный адрес, площадь, этаж. Цена была занижена процентов на пятнадцать против рыночной, видимо, для быстрой продажи. В графе «Контактное лицо» значилось: «Андрей», и был указан его номер телефона.
Текст объявления гласил: «Продается в связи с изменением планов семьи. Собственник настроен решительно, возможен торг. Рассмотрю все варианты».
«Собственник настроен решительно».
В ушах зазвенело. Катя медленно подняла глаза на мужа. Он сидел, откинувшись на стуле, и смотрел на нее. В его взгляде уже не было раздражения. Было что-то другое. Упрямое. Вызывающее. Почти враждебное.
— Ты… выставил мою квартиру на продажу? — ее голос был шепотом, но в тишине кухни он прозвучал громче любого крика.
— Я начал процесс, — ответил он, не отводя глаз. — Кто-то же должен был взять на себя ответственность. Ты уперлась, как баран. А дело не терпит.
— Без моего ведома? Без моей подписи? Ты подумал, что я увижу это объявление и просто… сдамся?
— Я думал, ты проявишь благоразумие! — наконец взорвался он, вскакивая. — Я устал от этих разговоров по кругу! Нужно действовать! Риелтор сказал, что цена хорошая, покупатели пойдут быстро. Тебе останется только прийти и подписать бумаги. Все просто!
Катя слушала и не верила. Он говорил о подписании бумаг так, будто речь шла о квитанции за коммуналку. Будто это было мелкой, незначительной формальностью.
— А этот риелтор, — сказала она, и каждое слово давалось ей с усилием, — он не поинтересовался, где находится сам собственник? И почему с ним не общается?
Андрей махнул рукой.
— Я сказал, что мы решаем вместе, но ты очень занята. Он понял.
— Он «понял», — повторила Катя с ледяной усмешкой. Внутри все дрожало от ярости, но снаружи она была холодна как камень. Эта холодность пугала ее саму. — Значит, вы с мамой уже и риелтора нашли. И квартиру сфотографировали. Когда вы успели? Когда я была на работе? Вы вдвоем ходили туда? У тебя ведь есть ключи.
Молчание Андрея было красноречивее любых слов. Да. Они были там. В ее квартире. Обсуждали, как выгоднее продать то, что ей дорого.
В этот момент зазвенел домофон. Андрей, явно обрадованный поводом прервать разговор, нажал на кнопку, не спросив, кто.
— Это я, сыночек, открывай, — раздался в трубке бодрый голос Людмилы Петровны.
Через минуту она уже вихрем влетела на кухню, снимая пальто.
— Ой, что у вас тут тихо такие? Поссорились? — игриво спросила она, но ее глаза быстро пробежались по их лицам, застывшим в масках гнева и шока, и по открытому ноутбуку. Ее улыбка не дрогнула, лишь в глубине зрачков мелькнуло понимание и… торжество.
Катя больше не могла. Она повернулась к ним обоим. Сначала к мужу.
— Значит, так, — сказала она, и голос ее звучал чужим, металлическим. — Ты тайком выставил на продажу мою собственность. Ты впустил в мой дом человека, который методично уничтожает все, что мне дорого. И ты считаешь, что это нормально.
— Катя… — начал Андрей, но она резко перебила.
— Молчи. Теперь слушай ты, — она повернулась к свекрови. — Вы приехали в гости на неделю. Три недели вы здесь хозяйничаете, как у себя дома. Вы выбросили мои вещи. Вы лезете в мою жизнь. Это прекращается. Сейчас.
Людмила Петровна сложила руки на груди, приняв вид оскорбленной невинности.
— Катенька, да что за тон? Я же как мать родная…
— Вы мне не мать! — крикнула Катя, и этот крик, сорвавшийся наконец наружу, прозвучал как хлопок. — Вы — наглая, расчетливая женщина, которая хочет отобрать у меня мое жилье, подманив сына чувством долга! И вы знали про это объявление, не притворяйтесь!
Свекровя вздрогнула, и маска спала. В ее глазах вспыхнула злоба.
— Ах, так? Ну, раз уж ты так со старшими разговариваешь… Да, знала! И поддерживаю! Пора тебе, девочка, научиться делиться с семьей. Эгоистка!
Это слово, брошенное ею, словно поставило точку. Катя посмотрела на Андрея. Он не встал на ее защиту. Он стоял меж двух огней, и в его растерянном лице она ясно прочла: он на стороне матери. Всегда был и будет.
Внутри что-то окончательно порвалось. Боль, страх, обида — все это сгорело в одно мгновение, оставив после себя пепел и ледяную пустоту.
— Хорошо, — тихо сказала Катя. Она закрыла крышку ноутбука. — Раз так. Вот мое решение. Ваша мать, Андрей, съезжает отсюда. Завтра. Я не дам продать свою квартиру. Ни завтра, ни никогда. А теперь выбирай. Или она уезжает, и мы пытаемся как-то дальше жить, обсуждая все вопросы на равных, как должны поступать муж и жена. Или…
Она сделала паузу, чтобы убедиться, что каждое слово долетит.
— Или ты уезжаешь вместе с ней. И мы начинаем говорить через юристов. Выбор за тобой.
Она не стала ждать ответа. Развернулась и вышла из кухни. На этот раз она не пошла в спальню. Она прошла в гостиную, взяла со стола свой ноутбук и блокнот, вернулась в прихожую, надела куртку и вышла из квартиры.
Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Она стояла на холодной лестничной площадке, прислонившись лбом к стене. Из-за двери доносились приглушенные, но гневные голоса. Спорили. О ней.
Катя достала телефон и набрала номер.
— Юля, — сказала она, и голос ее больше не дрожал. — Они выставили мою квартиру на продажу. Без меня. У меня есть скриншот. Что делать дальше?
Ответ подруги был четким и быстрым. Катя слушала, кивала, глядя в темноту лестничного окна. Потом спустилась вниз, села в свою машину, которую Андрей в последнее время все чаще просил «на дела», и поехала. Ей нужно было в одно место. Туда, где все еще пахло бабушкой и ее детством. В ее квартиру.
Ей нужно было проверить, все ли там на месте. И сменить замки. Пока не стало слишком поздно.
Ночь в своей однокомнатной квартире Катя провела на полу, на старом диване-книжке, укрывшись пледом с балкона. Спать не хотелось. Она сидела в темноте и слушала тишину. Здесь не пахло чужим порошком, не было слышно чужого храпа. Было пусто, прохладно и по-своему безопасно. Она проверила все шкафы, ящики — ничего не тронуто. Похоже, Андрей с матерью только сфотографировали квартиру для объявления, не осмелившись пока трогать вещи.
Утром, с тяжелой головой, но с четким планом, она поехала в ближайший строительный гипермаркет. Купила новый, крепкий цилиндровый замок, помпу для монтажной пены и пару тюбиков герметика. По совету Юли, которая прислала голосовое сообщение длиной в десять минут, это было необходимым минимумом для «защиты периметра». Юля же дала телефон проверенного мастера, но он мог приехать только вечером. Катя решила не ждать.
Вернувшись в свою однушку, она сняла с двери старый замок. Это оказалось сложнее, чем она думала. Пришлось гуглить, искать видео, откручивать болты старым ржавым ключом-шестигранником, который нашла в ящике с бабушкиными инструментами. Руки дрожали от напряжения, суставы ныли, но чувство совершаемого действия придавало сил. Каждая открученная гайка была шагом к восстановлению контроля. Когда она наконец вставила и прикрутила новый замок, а потом трижды проверила, как ключ плавно поворачивается, внутри что-то расправилось. Теперь они не смогут войти сюда без ее ведома.
Она не ответила ни на один из десяти пропущенных звонков от Андрея. Он писал сообщения: «Катя, вернись, давай обсудим нормально», «Ты что, правда сбежала? Это детский сад!», «Где ты?». Она читала их и удаляла. Обсуждать было нечего. Ее позиция была озвучена ясно. Она ждала его выбора.
Около четырех дня, когда Катя вытирала пыль с книжных полок, в ее новом замке щелкнул ключ, и дверь открылась. На пороге стояла Юля, с двумя огромными пакетами из супермаркета.
— Привет, партизанка, — сказала подруга, оглядывая квартиру. — Я тебе провизию привезла. И моральную поддержку. Покажь, что сделала.
Катя показала новый замок. Юля, юрист до кончиков ногтей, одобрительно кивнула.
— Молодец. Первый и главный шаг. Теперь они не смогут здесь ничего провернуть без тебя. Документы все на месте?
— Да, в сейфе у бабушки, — кивнула Катя. — Их даже не трогали.
— Отлично. Скриншот объявления сохранила?
— И в облако залила, и на флешку сбросила.
— Умница. Теперь слушай меня внимательно. Ты ничего не нарушила. Ты защищаешь свое имущество от несанкционированных попыток распорядиться им. Запомни это. А теперь рассказывай, что было после твоего ухода.
Катя, наконец, позволила себе расслабиться. Они сели на кухне с чаем, и она, сбиваясь и запинаясь, выложила все: про ноутбук, про объявление, про ультиматум, который она поставила Андрею. Юля слушала, не перебивая, лишь хмуря брови.
— Ты все правильно сделала, — заключила она, когда Катя закончила. — И выбор, который ты ему дала, — единственно верный. Либо он признает, что перешел все границы, и возвращает ваши отношения в нормальное русло, либо… тебе придется готовиться к худшему. Иметь дело не с наивным мужем, а с осажденной крепостью в лице его семьи.
— Я боюсь, что он выберет их, — тихо призналась Катя.
— Тогда это будет не муж, — холодно ответила Юля. — Это будет посторонний человек, которому ты доверяла. И с ним нужно будет разговаривать только на одном языке — на языке права.
Раздавшийся в этот момент звонок Катиного телефона заставил ее вздрогнуть. На экране горело: «Андрей». Она показала телефон Юле. Та кивнула: «Отвечай. Включи громкую связь. Но держись ровно».
Катя сделала глубокий вдох и приняла вызов.
— Да.
— Катя, где ты? — в трубке звучал не его голос. Это был голос его сестры, Ольги. Резкий, высокий, с фальшивыми нотками заботы. — Мы все переживаем! Андрей весь на нервах.
Катя обменялась взглядом с Юлей. Появление Ольги было плохим знаком. Она была не просто сестрой. Она была идеологом и главной силовой поддержкой своей матери.
— Ольга, привет, — ровно сказала Катя. — Я там, где мне сейчас нужно быть. А Андрей взрослый мужчина, пусть сам звонит, если есть что сказать.
— Ой, да он же расстроен, не может собраться с мыслями! — затараторила Ольга. — Послушай, давай без этих драм. Мы все тут собрались, обсудить ситуацию. Я к маме приехала, поддержать. Приезжай, поговорим по-хорошему, как взрослые люди.
«Мы все тут собрались». Значит, уже сформировался штаб. Против Кати.
— О чем говорить, Ольга? Все уже сказано.
— Как что? О маме! О ее жилье! Нельзя же так, Катя, выгонять на улицу пожилого человека! У тебя же совесть есть? Давай найдем компромисс. Приезжай, мы чайку попьем, все обсудим.
Катя почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Тон Ольги был сладким, но в каждой фразе чувствовалась стальная хватка.
— Хорошо, — неожиданно для себя сказала Катя. Юля удивленно подняла брови. — Я приеду. Через час.
— Вот и умница! Ждем тебя!
Катя положила трубку.
— Ты уверена? — спросила Юля. — Это будет не разговор. Это будет суд, где ты обвиняемая.
— Я знаю, — Катя медленно выдохнула. — Но я хочу это увидеть. Хочу посмотреть им всем в глаза. И хочу, чтобы Андрей видел, на что способна его семья. Чтобы у него не осталось иллюзий. Или… чтобы у меня не осталось иллюзий насчет него.
Ровно через час Катя стояла у двери своей же квартиры. Нет, уже не совсем своей. Квартиры, где жили ее муж и его мать. Она позвонила. Дверь открыла Ольга. Высокая, поджарая, с короткой стрижкой и острым взглядом. Она улыбнулась широкой, неестественной улыбкой.
— Катюш, заходи, заходи! Все тебя ждут!
В гостиной, на диване, восседала Людмила Петровна. Она выглядела несчастной и разбитой, одетой в темное платье, и держала в руках смятую носовой платок. Андрей сидел в кресле напротив, ссутулившись. Он не поднял на Катю глаз. На столе стоял большой самовар (откуда они его только взяли?) и тарелка с магазинным печеньем.
— Садись, Катя, — сказала Ольга, указывая на стул, который стоял одиноко, напротив дивана и кресла. Место для подсудимого.
Катя села. Она положила сумочку на колени и сцепила руки, чтобы они не дрожали.
— Ну вот, все в сборе, — начала Ольга, занимая место рядом с матерью. — Давай, Катя, выкладывай, что тебя не устраивает. Почему такой скандал устроила?
Прямая атака. Катя была готова.
— Меня не устраивает, что в мой дом без моего согласия вселили человека на неопределенный срок. Меня не устраивает, что мои вещи выкидывают, а мое личное пространство не уважают. И меня категорически не устраивает, что мою личную собственность выставили на продажу без моего ведома. Вот что.
— Ой, какие страшные слова! — фыркнула Ольга. — «Вселили»! Мама что, посторонний тебе человек? «Выкидывают»! Да она тут порядок наводила, пока ты на работе сидела! А про квартиру… Катя, ну будь благоразумна! Сидит у тебя имущество без дела, а маме нашей нужна крыша над головой. Ты что, поделиться не можешь? Мы же все одна семья!
— Это не вопрос «поделиться», Ольга, — холодно ответила Катя. — Это вопрос моего права распоряжаться тем, что принадлежит лично мне. И решаю только я. Не Андрей, не ваша мама, и не вы.
Андрей наконец поднял голову. Его лицо было серым от усталости.
— Катя, хватит уже упрямиться. Мама не может уехать просто так. Ей некуда.
— У нее есть своя квартира, — парировала Катя.
— Хрущевка в районе, где одни алкаши! — вскрикнула Людмила Петровна, и из ее глаз покатились настоящие слезы. — Я там боюсь жить! Я сына вырастила, внуков хочу нянчить, а не по подъездам, где шприцы валяются, трястись!
— Тогда можно снять ей квартиру, — сказала Катя, глядя на Андрея. — Или купить. Копить вместе. Но не за счет продажи моего.
— На съем денег нет! — отрезала Ольга. — И копить мы будем до второго пришествия. А маме сейчас нужна помощь! Ты что, не понимаешь?
И тут Ольга сделала ход, к которому Катя, в глубине души, была готова, но услышав его вслух, все равно испытала шок.
— Слушай, вот тебе компромисс, — сказала Ольга, выпрямившись. — Чтобы маме не было так тяжело в ее развалюхе… и чтобы вы с Андреем не ругались… Давай так. Ты временно переезжаешь в свою однушку. Обустраивайся там. А мама поживет здесь, с Андреем. Так ей будет спокойнее, она присмотрит за ним, накормит. А вы с Андреем… ну, вы же взрослые люди, можете встречаться, ходить друг к другу в гости. Зато у всех будет своё пространство. И вопрос с продажей твоей квартиры мы пока отложим, подумаем еще. Как тебе вариант?
В комнате повисла тишина. Даже Людмила Петровна перестала всхлипывать и смотрела на Катю с плохо скрываемым ожиданием. Андрей уставился в пол, но не сказал ни слова против. Он молчал. Он соглашался с этим безумием.
Катя медленно встала. Она посмотрела на Ольгу, на ее самодовольное лицо. Потом на свекровь. И наконец — на мужа. Она смотрела на него долго, пытаясь найти в его чертах того человека, за которого она выходила замуж. Но видела только усталого, запуганного мальчика, которого загнали в угол его же родные женщины.
— Понятно, — тихо сказала Катя. — Значит, так. Вы, Ольга, предлагаете мне, собственнику этой квартиры, в которой прописан мой муж, добровольно съехать из своего же дома. Чтобы ваша мать могла здесь жить с моим мужем. И вы называете это «компромиссом».
— Ну, да, — Ольга пожала плечами, как будто это было очевидно. — Все же в выигрыше.
Катя взяла сумочку.
— У меня для вас новость. Компромисса не будет. Никакого. Людмила Петровна, вы съезжаете отсюда. Срок, который я дала, — до завтрашнего вечера. Андрей, ты делаешь свой выбор. Либо она уезжает, либо уезжаешь ты. А что касается моей квартиры… — она сделала паузу, чтобы убедиться, что каждый слышит, — …то вы можете не беспокоиться. Я уже сменила в ней замки. И риелтору вашему, и всем вам советую удалить то объявление. Потому что следующее мое обращение будет уже не к вам, а в полицию. По факту мошеннических действий с недвижимостью.
Она повернулась и пошла к выходу. За ее спиной взорвался хор возмущенных голосов.
— Какой ужас! Полицией грозится! — запричитала Людмила Петровна.
— Да ты совсем оборзела! — закричала Ольга.
— Катя, остановись! — это крикнул Андрей.
Но она не остановилась. Она вышла в подъезд и закрыла дверь, заглушая крики. Она спускалась по лестнице, крепко сжимая перила. Теперь она знала все. Ее враг был не только в лице свекрови. Ее врагом была вся эта сплоченная, жестокая семья, которая считала, что имеет право распоряжаться ее жизнью. И ее муж был частью этой системы.
Она села в машину и посмотрела на окно своей квартиры. Там, за шторами, которые теперь были чужими, кипели страсти. Пусть кипят. Ей нужно было готовиться к следующему шагу. К разговору, где будут говорить не эмоции, а факты и законы. Она завела двигатель и поехала обратно в свою тихую, защищенную теперь однокомнатную крепость. Завтра наступал новый день. И он обещал быть еще тяжелее.
Тишина в однокомнатной квартире после шума семейного совета была оглушительной. Катя не плакала. Она сидела на том же диване-книжке, уставившись в одну точку на стене, и чувствовала, как внутри все медленно остывает и каменеет. Крик Ольги, причитания Людмилы Петровны, растерянный голос Андрея — все это отзвучало, превратившись в далекий, не имеющий к ней отношения шум. Теперь в ее голове царила иная, четкая и безэмоциональная тишина. Тишина перед боем.
Она поняла главное: разговор окончен. Исчерпан. Любые попытки достучаться, объяснить, апеллировать к совести или к памяти об их любви — бесполезны. Они говорили на разных языках. Для них она была не личностью, а помехой, досадным препятствием на пути к решению их семейной задачи. Препятствием, которое нужно было или сломать, или обойти.
На следующее утро Катя проснулась с твердым намерением. Она отправила Юле короткое сообщение: «Юль, мне нужна полноценная консультация. Офисная. Как клиенту. Я заплачу». Она не хотела больше дружеских советов. Ей нужен был профессиональный план действий, прописанный по пунктам.
Ответ пришел мгновенно: «Приезжай к 12:00. Адрес сбросила».
Кабинет Юли оказался небольшим, но строгим и деловым. Вид из окна на центр города, стопки аккуратных папок, тихий гул оргтехники — все это сразу настраивало на серьезный лад. Юля, в темном костюме и очках, которые она надевала для работы, выглядела не как подруга, а как специалист, к которому пришел клиент с проблемой.
— Садись, — сказала она, указывая на кресло напротив стола. — Рассказывай все по порядку. Без эмоций, только факты, даты и действия.
Катя положила перед собой телефон и блокнот, куда накануне кое-что записала. Она начала рассказывать. Спокойно, монотонно, как будто докладывала о постороннем человеке. Про ультиматум, про объявление на сайте, про смену замков, про «компромисс» Ольги. Юля слушала, изредка делая пометки в юридическом блокноте.
Когда Катя закончила, Юля отложила ручку.
— Хорошо. Ситуация классическая, к сожалению. Манипуляции, давление на жалость, попытка присвоить имущество под видом «семейной помощи». Теперь по существу. — Она перевела дух и начала излагать четко, как на лекции. — Первое: продажа квартиры. Ты — единственный собственник. Никакой риелтор, даже самый наглый, не совершит сделку без твоего личного присутствия у нотариуса, твоего паспорта и твоей подписи в договоре купли-продажи. Объявление, которое выставил Андрей, — не более чем попытка оказать психологическое давление и, возможно, найти «лоха», который поверит и даст задаток. Это уже граничит с мошенничеством, но доказывать сложно. Твое действие: написать заявление на сайт, что объявление размещено без твоего согласия, с требованием его удалить. У меня есть шаблон, дам.
Катя кивнула, чувствуя, как от каждой произнесенной Юлей фразы становится чуть легче дышать.
— Второе: прописка и право пользования, — продолжила Юля. — Пока Людмила Петровна не прописана в твоей с Андреем квартире, она просто гость. Но вот что важно. Если она проживет там достаточно долго (а сроки могут быть размыты), сможет доказать, что это ее постоянное место жительства — получала почту, вела хозяйство, — то может через суд требовать признания права пользования жилым помещением. Выселить ее после этого будет архисложно. Твой козырь в том, что ты, как собственник, против ее проживания. И твое нежелание должно быть зафиксировано.
— Как? — спросила Катя.
— Лучший вариант — официальное, письменное уведомление. Но учитывая накал страстей, его могут просто порвать. Поэтому — фиксация. Все твои устные заявления о том, что ты против ее проживания, должны быть подтверждены. Свидетели, переписка, аудиозаписи, если это возможно по закону. Ты говорила при свидетелях, что она должна съехать?
— При Ольге и Андрее, — ответила Катя.
— Отлично. Это уже что-то. Но для надежности нужно больше. Третий момент, самый главный: твоя однокомнатная квартира. Ты правильно сделала, что сменила замки. Это демонстрация намерения сохранить имущество. Никаких ключей у Андрея или его родни быть не должно. Ты там сейчас прописана?
— Нет, я прописана в нашей с Андреем двушке. А в однушке — никто. Просто собственник.
— Пропишись там, — твердо сказала Юля. — И как можно скорее. Это твое основное жилье сейчас. Это усилит твою позицию как собственника, который фактически проживает в своей квартире и защищает ее. И это, кстати, может помочь в будущем, если дело дойдет до раздела имущества с Андреем. Его доля в той квартире, где вы жили вместе, будет рассчитываться иначе, если у тебя есть альтернативное жилье.
Слово «раздел» прозвучало как гром среди ясного неба. Катя инстинктивно сжалась. Юля заметила это и смягчила голос.
— Кать, я не пугаю. Я готовлю тебя ко всем вариантам развития событий. Надеяться на лучшее, готовиться к худшему. Пока есть шанс, что Андрей одумается. Но если нет — тебе нужно иметь все козыри на руках.
— Я понимаю, — тихо сказала Катя. — Продолжай, пожалуйста.
— Четвертое: общая квартира. Ты в ней собственник?
— Да. Она оформлена на нас двоих, в равных долях. Мы ее вместе покупали, в ипотеку, которую уже выплатили.
— Значит, у тебя есть ровно половина. И эту половину никто не может у тебя отнять. Если Андрей решит, что он уходит с мамой, вы будете делить эту квартиру. Либо один выкупает долю у другого, либо квартира продается, и деньги делятся. Но это — в случае развода. Пока вы в браке, продать долю без твоего согласия он тоже не может.
Юля взяла со стола чистый лист бумаги и стала рисовать схему.
— Сейчас ситуация выглядит так. У тебя есть два актива: доля в совместной квартире (Актив А) и полностью твоя однокомнатная (Актив Б). Их цель — принудить тебя обменять Актив Б на нечто эфемерное (спокойствие и «хорошие отношения»), оставив тебя лишь с половиной Актива А и с прописанной у тебя на шее свекровью. Их план — за счет твоего Актива Б решить жилищный вопрос их матери. Чистая арифметика. Ты не должна этого допустить.
Катя смотрела на схему. Все было настолько ясно, так лишено эмоциональной шелухи, что становилось почти страшно. Ее жизнь, ее боль, ее растерзанное доверие — все это сводилось к активам, долям и юридическим процедурам. И в этой холодной ясности была своя, горькая правда.
— Что мне делать прямо сейчас? По пунктам.
Юля отложила ручку и перечислила по пальцам:
1. Прописка. Подать документы на регистрацию в свою однокомнатную. Это станет твоей официальной резиденцией.
2. Документирование. Собрать все доказательства: скриншот объявления, фотографии перестановок и выброшенных вещей в общей квартире, записи разговоров (если ты их вела, помня о законе), любые смс или сообщения от Андрея или его родни с угрозами или давлением.
3. Уведомление. Составить заявление в полицию о попытке мошенничества с недвижимостью (по факту объявления). Даже если его не примут в производство сразу, это будет официальная бумага, которая испортит им всю игру. Риелтор, получив запрос из полиции, моментально удалит объявление.
4. Беседа с Андреем. Последняя. Четкая, письменная. Ты формулируешь свои условия: его мать съезжает в течение, скажем, пяти дней. Вопрос о ее жилье может обсуждаться только после ее выезда и только в формате: как вы можете помочь ей вместе, не трогая твою квартиру. Если он отказывается — ты начинаешь готовить документы для раздела имущества и, возможно, для признания его матери утратившей право пользования твоим жильем, если она откажется уезжать. Этот разговор лучше вести при свидетеле или фиксировать.
— А если… если он согласится, но потом все начнется снова? — спросила Катя.
— Тогда у тебя на руках будет его письменное согласие на выезд матери и твои условия. Любое нарушение — и ты действуешь по жесткому сценарию. Без сантиментов.
Катя молча кивала. План был. Он был сложным, неприятным, требующим сил и денег. Но он был. Это был не тупик.
— Спасибо, Юль, — сказала она, поднимаясь. — Я… я подумаю над всем.
— Кать, — Юля сняла очки. В ее глазах вновь появилась теплота подруги. — Я знаю, как это тяжело. Но поверь мне, в таких ситуациях закон — твой лучший друг и твоя единственная защита. Эмоции съедят тебя заживо. А бумаги, печати и статьи кодекса — нет. Они безлики и беспристрастны. Ими и нужно пользоваться.
По пути назад Катя заехала в паспортный стол. Взяв талончик, она села в очереди и заполнила заявление на регистрацию по месту собственности. Процедура оказалась простой. Через двадцать минут у нее на руках было свидетельство о том, что ее регистрация по месту жительства переносится в ее однокомнатную квартиру. Маленькая, ничем не примечательная бумажка. Но держа ее в руках, Катя чувствовала, что получила первый, реальный документ в этой войне. Документ на свою сторону.
Вечером, сидя за столом в своей теперь уже официальной квартире, она открыла ноутбук. Написала заявление в полицию, как советовала Юля. Сухо, по делу: «Такая-то, являясь собственником, обнаружила, что без ее ведома и согласия на сайте размещено объявление о продаже указанной квартиры. Контактным лицом указан ее муж, такой-то, который не является собственником. Прошу принять меры». Она отправила его через сайт МВД.
Потом она открыла тот самый сайт недвижимости. Объявление все еще висело. Она нашла функцию «Пожаловаться», прикрепила скан свидетельства о собственности и скриншот своего заявления в полицию. Через час объявление исчезло.
Была тишина. Ни звонков, ни сообщений. Андрей молчал. Это молчание было красноречивее любых слов. Он делал свой выбор. И, похоже, этот выбор заключался в том, чтобы ждать, пока она сломается первой.
Но Катя не собиралась ломаться. У нее теперь был план. Юридический щит. И она начала его медленно, методично собирать. Завтра она купит толстую скоросшивающую папку. И начнет складывать туда все документы: свидетельства, выписки, заявления, распечатки переписок. Папку с названием «Моя жизнь». Ту жизнь, которую она больше не позволит отнять у себя никому.
Молчание длилось три дня. Три дня, в течение которых Катя превращала свою однокомнатную квартиру из убежища в штаб-квартиру. На столе лежала толстая синяя папка-скоросшиватель с надписью «Жилье». В ней теперь были аккуратно разложены по файлам: свидетельство о праве собственности на обе квартиры, выписка из ЕГРН, новый штамп о регистрации, скриншот удаленного объявления и распечатка обращения в полицию с отметкой о приеме. Рядом с папкой лежал блокнот с четким планом, составленным по пунктам Юли.
Катя больше не металась и не плакала. Она репетировала. Говорила вслух перед зеркалом в ванной, отрабатывая интонации — ровные, холодные, не терпящие возражений. Она представляла себе их лица: испуганно-наглое лицо Людмилы Петровны, раздраженно-уставшее лицо Андрея. Она была готова.
На четвертый день, ближе к вечеру, она отправила Андрею короткое смс, без эмоций: «Буду сегодня в 19:00. Нужен окончательный разговор». Ответа не последовало. Что ж, это тоже был ответ.
Ровно в семь она подъехала к дому. Перед тем как выйти из машины, она еще раз проверила содержимое своей сумки: папка, блокнот, диктофон в кармане куртки (Юля объяснила, что в целях самозащиты и фиксации угроз запись возможна, главное — не публиковать ее нигде). Она глубоко вдохнула. Сердце колотилось, но руки не дрожали.
Дверь открыл Андрей. Он выглядел помятым, будто не спал. За его спиной в прихожей маячила фигура Людмилы Петровны в ее темном, «скорбном» платье.
— Заходи, — буркнул он, отступая.
Катя вошла, не снимая куртки и обуви. Она не собиралась оставаться. Воздух в квартире был спертым, пахло пережаренным маслом и лекарственной валерьянкой.
— Ну, говори, что хотела, — Андрей скрестил руки на груди, приняв оборонительную позу. — Только давай без сцен. Устали все.
Людмила Петровна тихо всхлипнула, присаживаясь на краешек стула в прихожей, изображая полную безысходность.
Катя поставила сумку на табурет, достала оттуда синюю папку и держала ее в руках как щит.
— Хорошо. Без сцен. Я озвучу факты и свои решения. Вы слушаете. Вопросы и возражения — после.
Андрей нервно усмехнулся, но промолчал.
— Первое. Квартира по адресу [адрес однокомнатной] является моей личной собственностью. Любые попытки распорядиться ею без моего ведома — противозаконны. Объявление с сайта удалено по моему запросу. В полицию подано заявление о попытке мошенничества. Если подобное повторится, следующее заявление будет с указанием всех причастных лиц, включая возможного риелтора.
Лицо Людмилы Петровны побелело. Андрей выпрямился.
— Ты что, совсем охренела? Полицию на мужа наводишь?!
— Я защищаю свое имущество от противоправных посягательств, — ровно парировала Катя. — Чьих бы то ни было. Второе. Людмила Петровна, вы проживаете в этой квартире без моего, как одного из собственников, согласия. Я требую, чтобы вы освободили жилое помещение в течение семи дней. Завтра я отправлю вам и Андрею заказные письма с уведомлением об этом требовании, чтобы избежать в будущем любых споров о сроках.
— На улицу?! — взвизгнула свекровь, и ее слезы мгновенно высохли. — Сыночек, ты слышишь, что она говорит?! Выгоняет старуху на улицу!
— Катя, прекрати! — рыкнул Андрей, делая шаг вперед. — Мама никуда не поедет! Ты вообще в себе? Как ты можешь так с родным человеком?!
— Она мне не родной человек, — холодно сказала Катя. — И она прекрасно это понимает. У нее есть свое жилье. Если оно ее не устраивает — это ее проблема и ваша общая, как сына и матери. Не моя. Я не обязана решать ее жилищный вопрос за счет своей собственности или своего комфорта.
— Да как ты смеешь! — Людмила Петровна вскочила, ее лицо исказила злоба. — Я тебе как мать! Я тебе квартиру эту свою оставлю после смерти! Мы же семья!
— Мы не семья, — Катя даже не повысила голос. Ее ледяное спокойствие действовало сильнее любого крика. — Семья не строит козни и не пытается обокрасть. Вы хотели решить свой вопрос за мой счет. Не вышло. Игра окончена.
Она перевела взгляд на Андрея. Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря: ярость, растерянность, даже капля какого-то нового, незнакомого уважения к ее стойкости.
— Третье. Андрей, это касается тебя. У тебя есть выбор. Как я и говорила. Или твоя мать уезжает, и мы с тобой начинаем долгий и сложный разговор о том, что между нами произошло, о границах, о доверии и о том, возможно ли это доверие восстановить. Или…
Она сделала паузу, давая словам достигнуть цели.
— Или ты выбираешь свою мать. Тогда мы начинаем процедуру раздела имущества. Эта квартира в совместной собственности. Ее либо придется продавать, и делить деньги, либо один из нас выкупает долю другого. Учитывая, что у меня есть свое жилье, суд, скорее всего, оставит квартиру тебе с выплатой мне компенсации за мою половину. Но это уже будут расчеты между нами. Твоя мать к этому отношения иметь не будет. Это будет наш с тобой финансовый и юридический процесс.
Андрей молчал. Его скулы нервно двигались. Он смотрел то на Катю с ее железной папкой, то на свою мать, которая уже не рыдала, а смотрела на него испуганно-выжидающим взглядом, понимая, что рыданья больше не работают.
— Ты… ты что, на развод замахнулась? — прохрипел он наконец. — Из-за ерунды?
— Это не ерунда, Андрей. Это мое право на уважение, на личное пространство и на неприкосновенность моей собственности. Ты перешел все границы. И теперь решаешь, что для тебя важнее: наша семья, построенная на взаимном уважении, или твоя родовая система, где интересы одного человека приносятся в жертву интересам другого.
— Да она тебя вообще не любит! — вдруг выкрикнула Людмила Петровна, указывая на Катю дрожащим пальцем. — Любящая жена никогда бы так не поступила! Она бы поняла, поддержала! Она тебе всю жизнь мухой будет! Денег с тебя хочет! Полквартиры!
— Я не хочу с него денег, — спокойно ответила Катя, все так же глядя на мужа. — Я хочу, чтобы он был моим мужем, а не маминым сыночком, который боится сказать «нет». Я хочу, чтобы он защищал наш общий дом, а не впускал в него того, кто этот дом разрушает. Если он не может этого сделать… значит, у нас нет общего дома. И нет семьи. Есть только совместно нажитое имущество, которое нужно поделить.
Андрей закрыл глаза. Он был прижат к стене. С одной стороны — мать, чье благополучие было вбито в него с детства как священная корова. С другой — жена, которая вдруг перестала быть удобной, мягкой и уступчивой и предъявила ему счет за все его предательства. И между ними — холодная, неумолимая реальность в виде папки с документами и юридических перспектив.
— Мама… — он сказал это с трудом, не открывая глаз. — Мама, съезжай. Пожалуйста. К Ольге. На время. Нужно всё обдумать.
В прихожей воцарилась тишина, которую разрезал леденящий душу вопль Людмилы Петровны. Не рыдания, а именно вопль бессильной ярости.
— Предатель! Кровь свою продал из-за этой стервы! Я тебя растила, на ноги ставила! А ты… ты меня на порог выбрасываешь! Да чтоб вы оба…
Она захлебнулась, не в силах подобрать слов. Схватила свою сумку, которая всегда стояла наготове у двери, и начала дико рыдать, но теперь это были уже не актерские, а настоящие, горькие слезы поражения.
— Я сама уеду! Не буду тут мешать вашей «любви»! Увидишь, сынок, как она тебя потом кинет! Оставит тебя ни с чем! Всё заберет!
Она, пошатываясь, натянула пальто и, не глядя ни на кого, выбежала в подъезд. Дверь захлопнулась.
Андрей стоял, опустив голову. Он выглядел разбитым. Катя медленно закрыла папку и положила ее в сумку.
— Я отправлю письма завтра, как и сказала. Семь дней — официальный срок. Пока она не съедет, разговора между нами не будет. Когда ты останешься здесь один, и если захочешь поговорить… ты знаешь, где меня найти.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Катя… — он произнес ее имя тихо, почти беззвучно. В его голосе не было больше ни злости, ни упреков. Была пустота. — А что… а что дальше? Если… если она уедет?
Катя остановилась, не оборачиваясь.
— Потом мы увидим, Андрей. Сначала ты должен доказать, что ты способен на трудный выбор. На тот, который идет вразрез с тем, чего от тебя ждут. Покажи, что ты это сделал не на словах, а на деле. А потом… потом будем смотреть, осталось ли между нами что-то, что стоит спасать. Или мы уже просто чужие люди, которые делят квадратные метры.
Она вышла, снова оставив его одного в тишине опустевшей, но все еще чужой квартиры. На улице она села в машину, завела мотор и только тогда позволила себе выдохнуть. Вся спина была мокрой от напряжения. Руки наконец задрожали, сжимая руль.
Она не чувствовала триумфа. Не чувствовала радости. Была лишь огромная, всепоглощающая усталость и щемящая пустота там, где когда-то была любовь. Она сделала то, что должна была сделать. Отстояла себя. Поставила ультиматум и не отступила.
Но победа в этой битве пахла пеплом. Теперь ей предстояло ждать. Ждать, уедет ли свекровь. И ждать, вернется ли к ней муж — не тот инфантильный сынок, а тот мужчина, за которого она когда-то выходила замуж. Или ждать только документов от юриста и начала нового, одинокого этапа жизни.
Она посмотрела на темное окно их спальни на третьем этаже. Свет там не горел.
Прошла неделя. Семь долгих дней молчания. Катя старалась жить по режиму: работа, магазин, вечерняя пробежка в парке возле своей новой, официальной квартиры. Она заставляла себя не проверять каждый час телефон, не всматриваться в окна своего старого дома, проезжая мимо. Синяя папка лежала на столе, напоминая, что битва, возможно, выиграна, но война еще не закончена.
На восьмой день вечером, когда она разогревала ужин, раздался звонок в дверь. Не звонок домофона снизу, а прямой, резкий стук в ее новую, крепкую дверь. Сердце екнуло. Она подошла к глазку.
На площадке стоял Андрей. Один. Без чемоданов, без матери. Он выглядел… опустошенным. Глаза запавшие, щетина на лице, в руках он держал небольшую картонную коробку.
Катя откинула цепочку, открыла дверь, но не стала впускать его внутрь. Она сама вышла на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь.
— Она уехала, — сказал он тихо, без предисловий. — Вчера. К Ольге. Вещи забрала почти все.
Катя кивнула. Ждала продолжения.
— Я… привез тебе кое-что, — Андрей протянул коробку. — Твои вещи, которые мама сложила в шкафу. Фоторамку… и еще кое-что.
Катя взяла коробку. Она была легкой. Заглянула внутрь. На самом верху лежала та самая рамка с их совместной фотографией у моря. Под ней — ее любимая кружка с котом, которую она не могла найти, и несколько книг.
— Спасибо, — сухо сказала она.
Они стояли в холодном, пахнущем бетоном подъезде, не зная, что говорить дальше. Пропасть между ними была такой широкой, что казалось, ее не перешагнуть.
— Можно… поговорить? — наконец выдохнул Андрей. — Не здесь. Где-нибудь. В кафе. Или просто пройтись.
Катя посмотрела на него. На этого незнакомого, сломленного мужчину. В его глазах не было ни прежней самоуверенности, ни злости. Была только усталость и какая-то детская потерянность. Она вдруг поняла, что не боится его больше. И не ненавидит. Ей было… жаль его. И это чувство было страшнее ненависти.
— Хорошо, — сказала она. — Давай пройдемся до парка.
Они шли рядом, но не вместе, разделенные невидимой стеной. Вечер был прохладным, срывался мелкий дождь. Молчание давило.
— Я подал заявление на удаление того объявления с сайта, — первым нарушил тишину Андрей. — И… извинился перед риелтором за неудобства. Сказал, что ситуация изменилась.
— Это правильно, — кивнула Катя.
— Кать… — он остановился, заставляя и ее остановиться. — Я не знаю, с чего начать. Я всё обдумывал эти дни. Всё, что ты говорила. И что они говорили. Я… я был слепым идиотом.
Катя молчала, давая ему говорить.
— Я всегда думал, что помогать маме — это святое. Что семья — это самое важное. А оказалось… я просто боялся. Боялся ее разочаровать, боялся, что она скажет, что я плохой сын. А то, что при этом я становлюсь плохим мужем… этого я как-то не замечал. Вернее, не хотел замечать.
Он говорил тихо, с трудом подбирая слова, будто признаваясь в чем-то постыдном.
— Когда ты показала ту папку… когда заговорила о полиции и разделе… я сперва взбесился. А потом… потом я увидел тебя. По-настоящему увидел. Не мою жену Катю, которая всегда уступает, а какую-то другую. Сильную. Которая готова сжечь все мосты, лишь бы не позволить собой помыкать. И мне стало страшно. Не за квартиру. А от мысли, что я тебя… потерял. Окончательно.
Катя смотрела на тусклый свет фонаря, мерцающий сквозь моросящий дождь. Его слова падали в пустоту, которую она чувствовала внутри себя. Слишком поздно.
— Почему ты не встал на мою защиту сразу? — спросила она, не глядя на него. — В тот же вечер, когда привел ее? Хотя бы попытался объяснить мне, а не вываливал ультиматум. Хотя бы сказал: «Кать, мне нужна помощь, давай вместе подумаем, как маме помочь, не продавая твое». Почему не было этого «вместе»?
Андрей опустил голову.
— Потому что я не думал, что тебе нужно что-то объяснять. Я думал, что ты… будешь рада помочь. Как рада была всегда. А когда ты не обрадовалась… я не знал, что делать. И мама… она давила. Говорила, что ты эгоистка, что проверяет меня. А я… я поверил ей больше, чем тебе. Прости.
Слово «прости» повисло в сыром воздухе. Оно было слишком маленьким, слишком запоздалым, чтобы закрыть ту пропасть.
— Я не могу тебя простить, Андрей, — тихо, но очень четко сказала Катя. — Не сейчас. Может быть, никогда. Ты не предал меня однажды. Ты делал это каждый день. Каждый раз, когда молчал, когда отворачивался, когда позволял ей выбросить мою салфетницу или прочитать мое письмо. Ты был не мужем, ты был… молчаливым соучастником. И я не знаю, как после этого можно снова стать мужем и женой. Как можно снова доверять.
Он слушал, и его лицо становилось все более серым, безжизненным.
— Значит… все кончено? — спросил он глухо.
— Кончена та жизнь, что была, — ответила Катя. — Кончены иллюзии. Кончено молчаливое соглашательство. Может быть, когда-нибудь… через много месяцев, а может, и лет… мы сможем разговаривать как люди, которые когда-то были близки. Но не сейчас. Сейчас между нами только боль, обида и горы нерешенных практических вопросов.
— Какие вопросы? — он поднял на нее глаза, и в них мелькнула искра надежды, будто он ухватился за что-то конкретное, за что можно бороться.
— Наша общая квартира, Андрей. Мы не можем жить в ней вместе. Это очевидно. И я не хочу туда возвращаться. Там навсегда останется запах этой войны. Мне нужно свое пространство. Чистое. И тебе, наверное, тоже.
Он кивнул, снова погружаясь в пустоту.
— Значит… продавать?
— Или один выкупает долю у другого, — сказала Катя. — У меня есть своя квартира. Суд, скорее всего, оставит тебе ту, общую, с условием выплаты мне компенсации за мою половину. Так будет логичнее. Тебе негде будет жить, а у меня уже есть крыша над головой.
Она говорила об этом так спокойно, так буднично, будто планировала не раздел совместной жизни, а ремонт в ванной.
— Ты все уже продумала, — не без горечи констатировал он.
— Да. Мне пришлось. Пока ты выбирал между мной и мамой, я училась выбирать себя. Это единственный выбор, который у меня остался.
Они дошли до скамейки на окраине парка, той самой, где Катя когда-то рыдала от ярости и бессилия. Теперь они сели на нее, оставляя между собой расстояние.
— Я не хочу через суд, — тихо сказал Андрей. — Я не хочу, чтобы мы, как последние враги, делили обои и счетчики. Давай… давай сделаем это цивилизованно. Я возьму ипотеку. Выкуплю твою долю. По рыночной цене. У меня есть сбережения на часть, остальное… заем. Так будет честно.
Катя посмотрела на него. Впервые за долгое время она увидела в его словах не инфантильное желание избежать проблемы, а взрослую решимость взять на себя ответственность. Горькую, но ответственность.
— Хорошо, — согласилась она. — Это разумно. Мы можем через юристов составить соглашение. Без скандалов.
— Катя, — он повернулся к ней, и в его глазах стояла такая тоска, что ей стало физически больно. — А если… если бы я сразу, в тот же день, сказал маме «нет»? Если бы встал на твою защиту… у нас был бы шанс?
Катя долго смотрела в темноту парка, где таяли огни города.
— Не знаю, Андрей, — честно ответила она. — Может быть, да. А может быть, нет. Потому что проблема была не только в твоей маме. Проблема была в том, что ты годами позволял ей переходить границы, а я годами это терпела, надеясь, что ты сам очнешься. Мы оба строили эти стены. Она лишь воспользовалась брешами в нашей обороне. Так что… не мучай себя этим «если бы». Его не было. Было то, что было.
Он закрыл лицо руками, и его плечи тихо затряслись. Он плакал. Бесшумно, по-мужски, от бессилия и осознания непоправимости.
Катя не стала его утешать. Она просто сидела рядом, глядя в ночь, и чувствовала, как какая-то последняя связь между ними, тонкая, как паутинка, тихо-тихо обрывается. Не со щелчком, а с беззвучным падением.
— Мне пора, — наконец сказала она, вставая. — Договоримся о встрече с юристами через неделю. Дашь знать, когда будешь готов.
Он кивнул, не поднимая головы.
Катя сделала несколько шагов, потом обернулась.
— Андрей.
Он поднял на нее заплаканное лицо.
— Спасибо, что привез мои вещи.
Это было все, что она могла сказать. Последняя капля человечности в море взаимных претензий. Она развернулась и пошла по направлению к дому. Не оглядываясь.
Она шла по темным улицам, и дождь теперь казался не холодным, а очищающим. В груди было тяжело, будто там лежал камень, но этот камень был ее. Он больше не был привязан к другому человеку.
Дома она поставила коробку с вещами в угол, даже не разбирая. Подошла к окну. Ночь была темной, но кое-где горели окна — чужие жизни, со своими драмами и радостями.
Она взяла со стола синюю папку. Подошла к шкафу, открыла верхнюю полку и убрала ее далеко, в самый угол. Папка больше не была нужна каждый день. Ее работа была сделана.
Завтра будет новый день. Она пойдет на работу. Вечером, может быть, позвонит Юля, чтобы узнать, как дела. Она ответит: «Двигаемся дальше». Потом будет встреча с юристом, бумаги, расчеты, выписка из квартиры, которую она когда-то считала своим домом.
Это будет трудно, больно и одиноко. Но это будет ее жизнь. Та, которую она отстояла с таким трудом. В ней не будет больше места наглым родственникам, предательству самых близких и тихому растворению себя в угоду другим. В ней будет только она сама, ее крепкая дверь с новым замком и тишина, которую теперь некому было нарушить.
Катя выключила свет и легла в постель. Впервые за многие недели ее сон был спокойным, без тревожных сновидений. Она знала, что проснется утром в своей квартире. Только в своей. И это знание было горьким, честным и бесконечно ценным. Война закончилась. Наступило хрупкое, выстраданное перемирие с самой собой. А это уже было началом новой жизни.