Нож в моей руке опускался и поднимался ровно, ритмично, как маятник. Тупой стороной лезвия я дробила чеснок, потом мелко шинковала его. Аромат, острый и горький, заполнял кухню. На плите в кастрюле тихо булькал борщ, его пар оседал мелкой росой на холодном окне. За окном медленно спускались ранние ноябрьские сумерки.
Я не суетилась. Каждое движение было обдумано, выверено. Свекла, картофель, капуста. Ничего лишнего. Никаких трюфелей в сметане, никаких фаршированных перепелок, никакого трёхъярусного торта с позолотой. Только простой борщ, который я варила ещё для своего отца. Салат «Оливье», классический, по советскому рецепту из детства. Драники с луком. Одна бутылка добротного, но не вычурного красного вина. Пять персон. Ровно пять тарелок я расставила на столе, положив рядом простые столовые ложки.
Это не было экономией. Это был план.
Мой внутренний счётчик, тот что тикал у меня в груди последние пять лет, наконец подошёл к нулю. Ноль — это была та точка, где терпение кончается, а тихая ярость превращается в холодную, железную решимость. Юбилей Тамары Ивановны, её шестидесятилетие, стало идеальной сценой для моего последнего выступления в роли идеальной невестки.
Я бросила лавровый лист в борщ, и его пряный, чуть горьковатый запах на секунду перебил чеснок. Этот запах вдруг отбросил меня на год назад. Я стояла у этой же плиты, пытаясь сварить себе бульон после больницы. Тело было пустым и ломким, душа — выжженным полем. А с экрана телефона на меня смотрело сообщение о денежном переводе и три слова от свекрови: «На восстановление здоровья». Рядом, в круизном чате, красовались её фотографии с бокалом шампанского на фоне океана. Сергей тогда, обняв меня за плечи, сказал, смотря куда-то в сторону: «Мама просто не знает, как иначе проявить заботу. Она из другого поколения. Цени её внимание».
Я медленно выдохнула и вернулась в настоящее. Внимание. Да, сегодня они получат его сполна.
На кухню вошёл Сергей. Он был в новой рубашке, пахнул дорогим одеколоном и нервным напряжением.
— Анн, — начал он, бодро потирая руки. — Ну, показывай, какой ты пир горой накрыла! Мама будет… — Его голос оборвался, когда он увидел стол. Его взгляд метнулся от кастрюли с борщом к миске с салатом, к сковороде с драниками. Он медленно обвёл глазами всё пространство кухни, ища дополнительные тарелки, закуски, хотя бы коробку от торта. Не нашёл.
— Это… всё? — спросил он, и его голос стал тоньше.
— Всё, — кивнула я, вытирая руки полотенцем. — Борщ, салат, драники. Всё свежее, вкусное.
Лицо Сергея начало менять цвет, от естественного к серовато-белому.
— Ты шутишь? Это какой-то плохой юмор, Анна. Где осетрина? Где фаршированный перец? Я же давал тебе деньги, много денег! Я просил заказать торт в «Волне»! — Он зашептал, но шепот был резким, как удар хлыстом. — Где всё остальное?!
Фраза, которую я ждала. Та самая, что прозвучит сегодня ещё раз, но из других уст и вдесятеро громче.
— Всё необходимое — здесь, — мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Твой маме не нужны осетрина и торт. Ей нужен повод. Повод для спектакля. Ну так вот реквизит к нему.
Сергей шагнул ко мне, схватил за локоть. Его пальцы впились в кожу.
— Прекрати это немедленно! Что с тобой? Это же юбилей! Все придут! Лидия тётя, дядя Коля… Они что подумают? Мы же опозоримся на весь род! — В его глазах читался чистый, неприкрытый животный ужас. Не за моё состояние, не за наши отношения, а за тот самый «позор». За пятно на лощеной картинке его благополучия.
Я аккуратно, но твёрдо высвободила руку.
— Они подумают, что мы скромно отметили день рождения родного человека в кругу семьи. Если, конечно, в их понятии «семья» не синоним «банкетного зала».
— Ты с ума сошла! — выдохнул он. — Я сейчас сбегаю в гастроном, куплю хоть какой-нибудь нарезки, сыров… Коньяк! Мама любит коньяк…
— Не пойдёшь, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Ты сядешь за этот стол и будешь ужинать. Будешь хвалить мой борщ. Будешь вести себя так, как будто это самый нормальный в мире праздничный ужин.
— Иначе что? — фыркнул он, пытаясь взять верх. — Иначе что, Анна?
Я подошла к плите, помешала борщ. Ложка звонко стукнула о края кастрюли.
— Иначе завтра утром мы с тобой пойдём не на работу, а к адвокату. И будем говорить не о меню, а о разделе имущества. Выбирай.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только бульканьем супа. Сергей смотрел на меня как на незнакомку. Как на врага, который вдруг занял его крепость. Он искал в моих глазах панику, истерику, слабость — всё то, что было там раньше. Но находил только холодную, отполированную до зеркального блеска твердыню.
Он отступил на шаг. Его плечи слегка опустились.
— Ты… ты специально? Ты планировала этот… этот позор?
Я выключила огонь под кастрюлей.
— Это не позор, Сергей. Это последний ужин. Последний ужин в той семье, в которой мы с тобой жили. А что будет после — посмотрим.
Внизу хлопнула дверь подъезда. Послышались голоса, среди которых я сразу узнала высокий, пронзительный смех тёти Лидии. Гости подходили.
Сергей побледнел ещё больше. Он бросил на меня последний потерянный взгляд, полный немого вопроса и непонятой ещё до конца угрозы, затем механически поправил галстук и пошёл открывать дверь. Я же медленно сняла фартук, повесила его на крючок. Поправила прядь волос. Моё отражение в тёмном окне было спокойным. Внутри всё тоже было тихо. Тишиной перед выстрелом, который разорвёт этот выхолощенный, показной мир их благополучия на тысячи мелких осколков. И первый залп прозвучит через десять минут, когда Тамара Ивановна, скинув норковую шаль, увидит этот стол. Этот простой, честный, скромный стол. Я глубоко вдохнула и пошла встречать гостей. Спектакль начинался.
Голоса в прихожей нарастали, как морской прилив. Первой в кухню вплыла Тамара Ивановна. За ней, словно торпедный катер на параде, следовала её сестра Лидия. Свекор Виктор Петрович бочком прошел прямо в гостиную, стараясь избежать эпицентра.
— Ну, дорогие мои, я вся в предвкушении! — возвестила свекровь, сбрасывая на мои руки пальто из мягкой, удивительно тяжелой шерсти. Её взгляд, быстрый и оценивающий, как луч сканера, уже обежал комнату, мебель, мою простую домашнюю блузку. Задержался на столе. Брови её дрогнули, всего на миллиметр. Но она тут же взяла себя в руки, ослепив меня праздничной улыбкой. — Ой, как уютно! Чем это у нас так вкусно пахнет?
— Борщом, — ответила я так же солнечно, принимая пальто Лидии.
— Борщом? — повторила тётя Лидия, растягивая слово. Её глаза, маленькие и яркие, как у бурундука, уже выискивали подробности. — Это… так, для начала? А основное где, аперитив? У тебя же, Аннушка, всегда такой стол ломился!
— Времена меняются, тётя Лида, — сказала я, вешая вещи в шкаф. — Стараюсь быть ближе к простым, настоящим вещам.
— Правильно! — неожиданно громко прокомментировал из гостинной Виктор Петрович. — Наш народ всегда борщом силен был! — Он умолк под тяжелым взглядом жены.
Тамара Ивановна уже подошла к столу. Она протянула руку, поправила край салфетки, будто проверяя, не пыльная ли она. Её маникюр, безупречный персиковый лак, контрастировал с простой льняной тканью.
— Мило… Очень… душевно, — произнесла она, и в её голосе зазвучали те самые ноты, которые я научилась распознавать годы назад. Ноты ледяного, вежливого презрения. — Ну что ж, раз всё готово, может, сядем? А то гости на голодный желудок…
Я пошла за кастрюлей. Подхватив её в прихватки, я почувствовала живое, согревающее тепло через ткань. И это тепло, этот простой запах тушеных овощей и мяса вдруг пробил брешь в моей броне. Неожиданно, болезненно. Я замерла на секунду, глядя на медное дно кастрюли, и кухня поплыла, растворилась…
…А вместо неё возникла другая кухня. Маленькая, в хрущёвке моих родителей. И тот же запах борща. Мама ставит кастрюлю на стол, застеленный клеёнкой с выцветшими цветами. Папа, смеясь, щиплет меня за щёку: «Ну, дочка, попробуй, на чём людей держали!» А я, двадцатипятилетняя, успешная, только что защитившая диплом дизайнера, снисходительно улыбаюсь. Я ведь уже тогда знала, что настоящая жизнь — это не это. Настоящая жизнь начинается там, за пределами этого уюта. Она блестит, как новая машина Сергея, пахнет дорогим парфюмом и звучит уверенно, как голос его матери, дающей жизненные советы.
Сергей. Он тогда казался воплощением этой самой «настоящей» жизни. Уверенный, с прекрасной работой, из «правильной» семьи. Не то что наши соседи-алкоголики или вечно ноющий однокурсник. Его родители — интеллигенты, инженеры. Их квартира поразила меня не размерами, а безупречным, стерильным порядком. Каждая вещь — на своём месте, каждая реплика — взвешена, каждое чувство — упаковано в красивую обёртку одобрения или мягкого порицания.
Сначала это восхищало. Мне казалось, я наконец-то вырвалась из мира хаоса в мир разумного, предсказуемого устройства. Тамара Ивановна тогда говорила, взяв мою руку в свои сухие, прохладные ладони: «Анечка, ты такая… творческая. Это мило. Но в нашем роду женщины всегда умели создавать не просто красоту, а правильную, крепкую жизнь. Я тебе помогу». И я, как дура, верила. Я впитывала её уроки: какие сыры подавать к кагору, как правильно гладить мужские сорочки, чтобы не было заломов у воротника, какие темы безопасны для разговора с его начальством.
А Сергей… Сергей смотрел на это с одобрительной улыбкой. «Видишь, как здорово? Мама тебя в руки взяла. Из тебя выйдет блестящая хозяйка и жена». И мне тогда льстило слово «блестящая». Я не слышала, как скрипит дверца клетки.
Клетка стала проявляться постепенно. Сначала это были мягкие замечания. «Анечка, это платье, конечно, яркое, но для встречи с моими коллегами лучше выбрать что-то… сдержаннее. Не чтобы выделяться». Потом — советы. «Твоя работа с этими… интерьерами, это, конечно, замечательно. Но не слишком ли ты увлекаешься? Главная твоя работа — это дом, семья, тыл для Сергея». Потом — прямое давление. «Знаешь, Лидочка (сестра, та самая) слышала, что ты отказалась от заказа, потому что клиент тебе не понравился? В наше время деньги не пахнут, милая. Сергею одному тяжело тянуть всё».
И всегда, всегда Сергей был на её стороне. «Мама просто заботится. Она желает нам лучшего. Она опытнее». Любой мой протест, любая попытка отстоять своё «я» упиралась в эту стену из двух человек: матери, которая знала, как надо, и сына, который верил, что это знание — закон.
А потом случилось То. То, после чего внутри меня что-то сломалось окончательно и бесповоротно. Не умерло — заледенело.
Я лежала в больничной палате. Всё тело было пустым, лёгким и чудовищно тяжёлым одновременно. Мир потерял цвета. Врач говорил что-то про «природу», «генетику», «можно попробовать ещё». Я не слышала. Я смотрела в белый потолок и чувствовала, как из меня уходит не просто ребёнок, а последняя надежда на что-то тёплое, своё, настоящее в этом выстроенном, правильном мире.
Сергей сидел рядом, держал за руку. Его рука была потной. Он смотрел не на меня, а в окно. Говорил: «Ничего… мы ещё… поправимся…» Словно я сломала ногу, а не потеряла сына.
А на третий день пришло сообщение. На экране телефона всплыло уведомление о банковском переводе. Сумма, за которой я бы ещё месяц назад охотно побежала в магазин за новой сумкой. И текст от Тамары Ивановны: «Дорогая Аня. Прими эти средства на восстановление здоровья. Очень жаль. Крепись». Я долго смотрела на эти слова. «Очень жаль. Крепись.» И рядом, в семейном чате, который я в горячке не отключила, одно за другим появлялись фото. Тамара Ивановна в белом панаме на палубе лайнера. Тамара Ивановна с бокалом у бассейна. Тамара Ивановна на фоне пальм. Подпись: «Отдых помогает пережить любые трудности!» В ту же секунду пришло сообщение от Сергея, который ушёл «проветриться»: «Мама перевела тебе денег. Очень внимательно с её стороны. Не забудь поблагодарить.» И тогда лёд в моей груди, медленно копившийся годами, вдруг кристаллизовался. Он стал твёрдым, прозрачным и острым, как алмаз. Я перестала плакать. Перестала чувствовать пустоту. Я стала чувствовать лезвие. Одно-единственное, холодное намерение. Я поняла, что в их мире нет места моей боли. Её можно только оплатить. Оценить. Закрыть сделку. Я была для них не человеком, а активом. Активом, который дал сбой. И её «внимание» было попыткой провести ремонт за свой счёт.
— Анна? Земля вообще?
Голос тёти Лидии,резкий и насмешливый, вернул меня в настоящее. Я стояла с горячей кастрюлей в руках, а все смотрели на меня. Тамара Ивановна с вежливым недоумением, Лидия с ехидством, Сергей — с мольбой и страхом в глазах. Только Виктор Петрович не смотрел. Он изучал узор на скатерти.
— Простите, замечталась, — сказала я, и голос мой звучал ровно и спокойно. Я поставила кастрюлю на подставку посередине стола. — Прошу всех к столу. Борщ, как говорил мой отец, нужно есть горячим. Пока он не остыл.
Они рассаживались с видом людей, обнаруживших в дорогом ресторане пятно на скатерти. Неприятно, но пока демонстрировать неудовольствие невежливо. Тамара Ивановна заняла главу стола, её место трона. Справа устроился Сергей, бледный и напряжённый, слева — Виктор Петрович, старательно накладывавший себе борщ, будто это была самая важная задача в его жизни. Лидия села напротив меня, её колючий взгляд не отрывался от моих рук, разливавших суп.
Первые минуты прошли в звенящем, принуждённом молчании, нарушаемом лишь стуком ложек о фарфор. Потом Тамара Ивановна, сделав маленький, церемонный глоток, изобразила на лице сладкую улыбку.
— Ну, что ж… Оригинально, — произнесла она, растягивая слово. — Борщ… Домашний. Чувствуется, что на натуральном бульоне.
— На говяжьей грудинке, — кивнула я, поднимая свою ложку. — Как учила моя бабушка. Никаких кубиков.
— Ага, бабушки, они у нас все кулинары были, — вклинилась Лидия, с аппетитом уплетая салат. — У моей, помню, сало было — пальчики оближешь. Простое, солёное, с чесноком. А мы вот сейчас икеркой красной балуемся. Прогресс!
В её словах прозвучало снисходительное сожаление о прошлом, которым прикрывалось настоящее высокомерие. Мол, мы-то сейчас можем позволить себе икру, но вот помним, откуда вышли.
— Прогресс — это хорошо, — мягко заметил Виктор Петрович, не глядя ни на кого. — Но и корни забывать не стоит.
— Какие корни? — фыркнула свекровь, откладывая ложку. Её суп был тронут лишь на донышке. — Виктор, не говори ерунды. Корни — это чтобы помнили. А жить нужно в современном мире. В мире возможностей. Вот Сергей, например, не о корнях думает, а о перспективах. Правда, сынок?
Сергей вздрогнул, будто его ткнули вилкой. Он неуклюже кивнул, забирая в рот слишком большой кусок хлеба.
— Да… Конечно, мам. О перспективах.
— Он у нас совсем на хороший счет у начальства пошел, — с гордостью сообщила Тамара Ивановна мне и Лидии, как будто я не жена, а случайная знакомая. — Проект новый, ответственный. И зарплату, между прочим, прибавили. Значительно.
— Молодец! — тётя Лидия щелкнула языком. — А тебе, Ань, не страшно? Мужик на взлёте, деньги, коллеги молодые, красивые… Ты ж тут с борщами да драниками. Не расслабляйся, а то как бы чего не вышло.
Удар был нанесён легко, словно шутя. Но яд капельки сплетни уже попал в воздух. Сергей покраснел.
— Тётя Лида, что вы! — пробормотал он.
— Да я шучу! Шучу! — замахала руками Лидия, но её глаза смеялись злорадно. Она обожала сеять маленькие зёрна сомнения. Это было её любимое развлечение.
— Лида, не надо, — сухо остановила её сестра. — У Анны и так… достаточно своих увлечений. Эта её работа.
Она произнесла слово «работа» так, будто речь шла о бисероплетении для души, а не о деле, которое приносило мне деньги и независимость.
— Кстати, об увлечениях, — Лидия, словно акула, почуявшая кровь, повернулась ко мне. — А правда, что ты тому клиенту, как его… ну, который с загородным домом, отказала? Говорят, он обиделся страшно. И сумма там была нехилая.
Все взгляды устремились на меня. Сергей под столом наступил мне на ногу — предупреждающе. Я медленно отодвинула ногу.
— Правда, — сказала я спокойно. — Он хотел, чтобы я оформила ему гостиную в стиле «помпезной роскоши на три цены ниже». Золотой пластик, искусственный мрамор и портрет его особы над камином. Я объяснила, что не работаю над тем, что считаю безвкусицей. Даже за большие деньги.
На столе повисла тишина. Тамара Ивановна медленно положила салфетку рядом с тарелкой.
— Интересная позиция, — произнесла она ледяным тоном. — Особенно в наше время. Когда у людей ипотеки, кредиты… Сергей, например, голову ломает, как бы оптимизировать расходы. А ты… отказываешься от денег. Из-за вкуса.
В её голосе звучало неподдельное изумление. В её мире от денег не отказываются. Их берут. Любой ценой. А «вкус» — это что-то, что можно купить потом, когда денег станет ещё больше.
— У каждого свои принципы, — сказал Виктор Петрович, и его голос прозвучал устало, но твёрдо. Он впервые за вечер посмотрел на меня. И в его взгляде, глубоком и печальном, я прочла не осуждение, а что-то вроде… признания. Словно он увидел в моём поступке отзвук давно забытой им самим мысли.
— Принципы — это хорошо, когда за них не нужно платить, — парировала свекровь. — А когда платишь… это уже глупость. Извини, Аня, что прямо. Но как член семьи не могу молчать. Ты ведёшь себя безответственно. Перед Сергеем, перед семьёй. Эти твои «принципы» — они от недостатка жизненного опыта. От непонимания, как устроен мир.
Сергей молчал. Он смотрел в свою тарелку, где борщ уже остыл, покрываясь румяной плёнкой. Он не вступился. Не сказал: «Мама, она талантливый дизайнер». Не сказал: «Её принципы — часть её, и я их уважаю». Он просто жевал, опустив голову, соглашаясь со всем, что говорила его мать. Его поза кричала громче любых слов: «Я не хочу скандала. Уступи. Промолчи. Сделай, как она говорит».
И в этот момент я поймала взгляд Виктора Петровича. Он смотрел на сына. И в его глазах была та самая печаль, но уже смешанная с чем-то другим. С отвращением. К самому себе? К сыну? К этой всей тщательно выстроенной жизни, где главный принцип — не высовываться и не спорить.
— Мир устроен по-разному, Тамара Ивановна, — сказала я, отпивая воды. — В чьём-то мире главное — накопить. В чьём-то — сохранить лицо. А в чьём-то — просто остаться человеком. Не перепутать бы, что к чему.
Она замерла. Она поняла намёк, но не могла его атаковать — он был слишком общим. Её щёки слегка окрасились румянцем.
— Ну, раз уж заговорили о сохранении лица, — вдруг сказала Лидия, жадно навострив уши. — А правда, что вы с Серёжей в том дурацком семейном психологе были? Мне подруга сказывала, видела вашу машину у центра какого-то.
Это была бомба. Информация, которой у меня не было. Я посмотрела на Сергея. Он побелел, как мел. Его глаза расширились от ужаса. Он умоляюще смотрел на меня.
Так вот куда он иногда пропадал в последние месяцы, говоря о «внеурочных». К психологу. Втайне от меня. Потому что «семья должна выглядеть идеальной», а поход к психологу — это признание краха. Значит, он что-то чувствовал. Значит, он понимал, что тонет, но вместо того, чтобы кричать мне, поплыл за спасательным кругом к постороннему человеку. Чтобы не «позориться» перед матерью.
Тамара Ивановна медленно повернула голову к сыну. Её лицо стало каменным.
— Сергей? Это что ещё за глупости?
Атмосфера за столом сгустилась до состояния киселя. Дышать стало тяжело. Давление, копившееся годами в тихих упрёках, в обмене любви на одобрение, в подмене чувств деньгами, достигло своего предела. Оставалось лишь дёрнуть за спусковой крючок.
И этот крючок был у меня в руках. Я отложила ложку. Звонко стукнув ею о край тарелки. Все вздрогнули.
— Знаете, — сказала я громко, перекрывая начавшееся бормотание Сергея. — А ведь тётя Лида права. Зачем нам психологи, когда есть такой прекрасный, объединяющий… стол. Давайте лучше выпьем. За Тамару Ивановну. За её юбилей. За всё, что она для нас сделала. И… за всё, чего не сделала.
Я подняла свой бокал с вином. Он был полон. Как и моё терпение. Виктор Петрович первым подхватил свой бокал. Его рука дрожала. Потом, после мучительной паузы, за ним потянулся Сергей, не поднимая глаз. Лидия, с хищным любопытством глядя на сестру, тоже взяла бокал. Одна Тамара Ивановна сидела не двигаясь. Её глаза, холодные и острые, впились в меня. Она смотрела на этот скромный стол, на это простое вино, на моё спокойное лицо. И наконец-то, наконец-то она увидела не послушную невестку, а противника. И поняла, что её юбилей превратился не в праздник, а в поле боя. Она медленно, с королевским видом, подняла свою рюмку с коньяком, которую принес с собой Сергей в последнюю минуту паники.
— Давайте выпьем, — сказала она, и её голос зазвенел, как тонкое стекло. — За семью. За нашу дружную, крепкую семью. Которая всё всегда переживёт. Любые… невзгоды.
Мы выпили. Вино было терпким и горьковатым. Как правда, которая вот-вот должна была вырваться наружу и смести этот жалкий, бутафорский мир, в котором мы все так долго мучительно играли.
Тост повис в воздухе, тяжёлый и невыпитый до дна. Лидия, сглотнув вино, тут же потянулась за салатом, заполняя неловкость едой. Виктор Петрович отпил одним залпом и снова уставился в стол, будто надеялся в узорах скатерти найти путь к отступлению. Сергей сидел, сжавшись, его плечи были подняты к ушам, как у загнанного зверя. А Тамара Ивановна не отводила от меня взгляда. Она поставила рюмку с такой точностью, будто это была шахматная фигура, и её ход был сделан. Её пальцы медленно прошлись по краю тарелки, ощупывая глазурь фарфора. Она ждала. Ждала, что я заговорю первой. Ждала извинений, оправданий, нервной болтовни. Молчание было моим оружием, и оно сводило её с ума.
— Ну что ж, — наконец нарушила тишину она, и её голос звучал неестественно бодро. — Пора и закусить! Аня, голубушка, а где же остальные закуски? Ты, наверное, оставила в холодильнике что-то особенное? Или на балконе? Было же прохладно в последние дни, могла и там хранить.
Она говорила это с такой вымученной надеждой, что даже Лидия перестала жевать. Все поняли: это не вопрос. Это приказ. Призыв к капитуляции. Дать ей возможность сохранить лицо. Сейчас я должна вскочить, сказать: «Ах, да, конечно, я же совсем забыла!», и принести из кладовки хотя бы банку шпрот или нарезку сыра. Игра продолжилась бы, обида затаилась, но фасад остался бы цел.
Я положила ложку на стол рядом с тарелкой. Чётко. Тихо.
— Всё на столе, Тамара Ивановна. Больше ничего нет.
Слова упали, как камень в стоячую воду. Сергей ахнул, но звук застрял у него в горле. Лидия замерла с полной ложкой салата на полпути ко рту.
Лицо свекрови начало менять цвет. От привычной светлой пудры оно перешло к розоватому, затем к густому красному от прилива крови. Её глаза, всегда такие холодно-оценивающие, расширились, наполнились неподдельным, животным непониманием. Она медленно встала. Стул с резким скрежетом отъехал назад.
— Что… что это значит, «больше ничего нет»? — спросила она, и её голос дрогнул на высокой ноте.
— Это значит ровно то, что я сказала, — ответила я, не двигаясь с места. — Борщ, салат, драники, хлеб, вино. Вот и весь праздничный ужин.
Она обвела взглядом стол, потом нас, будто проверяя, не скрывается ли где-то гигантская мистификация. Её взгляд упал на Сергея.
— Сергей! Объясни мне, что происходит! Это что, такая шутка? Неуместная, глупая шутка?
Сергей открыл рот, но из него не вышло ни звука. Он мог только бессмысленно двигать губами, как рыба, выброшенная на берег. Его предал не только я, но и его собственная трусость.
— Он не в курсе, — спокойно сказала я, беря на себя удар. — Это мой подарок вам. От всей души.
— Подарок? — прошипела Тамара Ивановна. Её сдерживаемая ярость начала прорываться наружу. — Это не подарок! Это… это издевательство! Это позор! — Она ударила ладонью по столу. Тарелки звякнули. Ложка Сергея со звоном упала на пол. — ГДЕ ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ?!
Её крик, высокий, пронзительный, разорвал воздух в маленькой кухне. Казалось, задрожали стёкла в окнах. Виктор Петрович вздрогнул и закрыл глаза. Лидия, наконец, опустила ложку, её глаза загорелись азартом охотника, попавшего на редкую добычу.
Я тоже встала. Медленно. Не для того, чтобы казаться выше. Для того, чтобы быть на одном уровне. Чтобы наши взгляды встретились прямо.
— Всё остальное, — начала я, и мой голос, тихий и ровный на фоне её вопля, прозвучал как нож, разрезающий ткань. — Всё остальное, Тамара Ивановна, там же, где ваша поддержка, когда я лежала в больнице после того, как потеряла вашего внука. Не деньги на перевод, которые вы отправили, словно оплачивая поломанную вещь. А простое человеческое слово. Его не было.
Она отшатнулась, словно от удара. Её рот приоткрылся.
— Ты… как ты смеешь… — выдавила она.
— Я смею, — продолжала я, не давая ей опомниться. Мои слова текли ровно, как заученный наизусть приговор, каждый пункт которого был отточен месяцами молчаливых страданий. — Всё остальное там же, где ваше уважение к моей работе, к моему выбору. Где ваше понимание, что я — личность, а не приложение к вашему сыну, которое должно тихо и беспрекословно функционировать. Вы десятилетиями покупали лояльность, любовь, внимание. Дорогими подарками, которые тут же демонстрировались гостям. Роскошными застольями, где еда была не для утоления голода, а для доказательства вашего превосходства. Вы думали, и меня можно купить. Что я буду молчать и играть по вашим правилам вечно, потому что вы «помогаете», потому что вы «даёте возможности».
Я сделала паузу, чтобы вдохнуть. В комнате стояла гробовая тишина. Даже Лидия не шевелилась.
— Этот стол… этот скромный, простой стол — это не экономия. Это — зеркало. В него я предлагаю вам посмотреть. Вы видите борщ? Это — реальность. Простая, питательная, без прикрас. А той мишуры, которой вы привыкли прикрываться, — фальшивого пафоса, покупной заботы, показного единства — здесь нет. Я перестала её поставлять. Считайте, что я объявила бойкот вашему театру. Ваш юбилей — идеальный повод, чтобы сыграть последний акт. Акробаты я не пригласила. Фокусников — тоже. Сегодня на сцене только правда. Горькая, неудобная, но — правда.
Я повернулась к Сергею, который смотрел на меня, будто на призрак.
— А твой подарок, Сергей, — визит к психологу втайне от жены. Чтобы починить меня, как чинят сломанный агрегат, не вынося сор из избы. Чтобы не расстраивать маму. Ты знаешь, что самое страшное? Я бы, наверное, пошла с тобой. Если бы ты позвал меня, а не спрятался, как мальчишка, боясь, что тебя отругают за двойку.
Сергей резко вдохнул, и по его лицу потекли слёзы. Тихие, беспомощные. Он не вытирал их. Потом я посмотрела на Виктора Петровича. Он сидел, сгорбившись, его лицо было спрятано в ладонях.
— Виктор Петрович, вы всегда откупались. Подарками. Деньгами. Молчанием. Вы заплатили за свой покой дорогую цену — вы стали призраком за этим столом. И вам уже не выйти из этой роли.
Наконец, я вернула взгляд на Тамару Ивановну. Она стояла, опираясь на спинку стула. Её дыхание было хриплым и прерывистым. Весь её гнев, всё её возмущение, казалось, наткнулись на эту ледяную стену моих слов и замерли, не зная, как её пробить. В её глазах, помимо ярости, читалось что-то новое — паника. Паника человека, у которого из-под ног выбивают единственный знакомый фундамент.
— Ты… ненормальная, — прохрипела она, но в её голосе уже не было прежней мощи. Была лишь растерянность. — Ты разрушаешь семью. Ты…
— Я ничего не разрушаю, — перебила я её. — Я просто перестала поддерживать постройку, которая давно прогнила. Которая держалась только на деньгах, страхе и лицемерии. Вы хотели праздник? Вот он. Праздник искренности. Пусть и такой горькой. Ваш тост был «за семью». Вот я и показала вам, что осталось от нашей «семьи», когда с неё сдирают позолоту. Остался простой борщ. И тихая, ледяная пустота.
Я отодвинула стул.
— Приятного аппетита. Мне больше нечего здесь делать. И, кажется, есть.
Я вышла из-за стола, и это движение, простое и тихое, разрядило натянутую до предела атмосферу. Тамара Ивановна не бросилась вдогонку с криками. Она опустилась на стул, будто у неё подкосились ноги. Она смотрела прямо перед собой, не видя ничего, её пальцы судорожно сжимали и разжимали край скатерти. Весь её мир — выстроенный, выверенный, лакированный — только что разбили вдребезги одним ударом. И она не знала, как его собирать.
Лидия первая нарушила оцепенение. Она встала, шумно отодвинув стул, и бросила на меня взгляд, в котором читался уже не ехидный интерес, а почти суеверный страх. Как будто я была не человек, а природная стихия, непредсказуемая и опасная.
— Ну… мне, пожалуй, пора, — пробормотала она, пятясь к выходу из кухни. — Голова что-то разболелась… Тёма, выздоравливай…
Она схватила свою сумочку и, не глядя на сестру, почти выбежала в прихожую. Через секунду хлопнула входная дверь. Предательский звук, окончательно хоронивший миф о «дружной семье».
Виктор Петрович поднялся. Он подошёл к жене, осторожно положил руку ей на плечо. Она дёрнулась, как от прикосновения раскалённого железа.
— Не трогай меня, — выдавила она шёпотом, полным такой ненависти, что даже он отступил.
Он постоял ещё мгновение, потом медленно, сгорбившись, направился ко мне. Я уже собирала свою сумку в гостиной, куда вышла, чтобы просто отдышаться. Руки дрожали, но внутри была странная, оглушительная пустота. Я сделала это.
— Анна, — тихо сказал Виктор Петрович. Я обернулась. Его лицо было старым, очень старым и усталым. — Прости. За всё.
Это были не пустые слова. В них слышалась тяжесть прожитых лет молчаливого соучастия. Он не просил прощения за неё. Он просил за себя.
Я ничего не ответила. Просто кивнула. Прощать его или нет — было вопросом на потом. Сейчас мне нужно было уйти.
— Ты… куда? — спросил он.
— Пока не знаю. Но не сюда.
Из кухни донесся звук разбитой посуды. Или это упала ложка. Потом тишина.
Виктор Петрович вздохнул, махнул рукой и, натянув на себя старое пальто, вышел в подъезд, оставив нас — меня, Сергея и его мать — в разваливающемся на глазах доме.
Сергей появился в дверном проёме. Он стоял, прислонившись к косяку, будто не мог держаться на ногах самостоятельно. Лицо было мокрым от слёз, но он уже не плакал. Он смотрел на меня потерянно, как ребёнок, которого наказали, но он не понимает за что.
— Зачем? — спросил он хрипло. Одно слово, в котором была вся его недоумевающая боль. — Зачем ты это сделала, Анна? Ну ладно я… но мать… на её юбилей! Ты могла просто… сготовить! Сходить в магазин! Я бы тебе дал денег, сколько угодно! Зачем этот… этот цирк?!
Я застегнула сумку. Звук замка прозвучал громко и окончательно.
— Ты так и не понял, да? — спросила я без раздражения. Была лишь усталость. — Речь не о еде, Сергей. Никогда и не была. Речь о том, что в твоей семье давно всё измеряется деньгами и показухой. Любовь, забота, внимание — всё имеет ценник. Всё можно купить или оплатить. Моя боль — переводом. Моё молчание — дорогими подарками. Моё место за твоим столом — изысканными блюдами, которые я должна была выставить, как товар. Я устала быть товаром. Устала быть активом в вашем семейном бизнесе под названием «идеальная жизнь».
— Но это же просто традиции! — воскликнул он, и в его голосе зазвучали нотки привычного оправдания. — Мама просто хотела, чтобы всё было красиво! Чтобы всем было хорошо!
— Всем, кроме меня, — отрезала я. — Мне было нехорошо. Мне было одиноко, больно и унизительно. Но об этом нельзя было говорить, правда? Потому что это портит картину. Лучше пойти к психологу тайком. Заплатить специалисту, чтобы он починил твою ненормальную жену, которая вдруг осмелилась чувствовать что-то, кроме благодарности.
Он сжал кулаки.
— Я пытался! Я не знал, как с тобой говорить! Ты отдалилась, ты замкнулась! Я думал, специалист поможет…
— Помочь нам, Сергей! Не мне! Нам! Ты должен был прийти ко мне и сказать: «Знаешь, я чувствую, что мы теряем друг друга. Давай попробуем вместе найти выход». А ты пошёл один. Чтобы решить проблему. Как решают служебную задачу. Ты даже в этом поступил как менеджер, а не как муж.
Он молчал, переваривая. Его мозг, привыкший к чётким инструкциям и корпоративным протоколам, не справлялся с этой эмоциональной бухгалтерией.
— Ну и что теперь? — спросил он наконец, обречённо. — Ты всё разрушила. Насмеялась над матерью, опозорила меня перед роднёй… Что ты хотела добиться?
Я взяла сумку в руку. Она была лёгкой. Как и моя решимость.
— Я хотела добиться правды. Я её добилась. Все всё увидели. Ты увидел. Я больше не могу и не хочу жить в этой лжи. Где мы притворяемся любящей семьёй, где ты притворяешься главой, а на деле пляшешь под дудку матери, где я притворяюсь счастливой.
— Так что, всё? — его голос сорвался. — Всё кончено? Из-за какого-то борща?
Я посмотрела на него долгим, прощальным взглядом. Жалости уже не было. Была лишь констатация.
— Не из-за борща, Сергей. Из-за того, что за ним стояло. Из-за лет молчания. Из-за подмены чувств деньгами. Из-за того, что когда мне было по-настоящему плохо, вы с матерью предложили мне не плечо, а кошелёк. Борщ — это просто символ. Символ всего простого и настоящего, чего в наших отношениях не было никогда.
Я пошла к двери.
— Подожди! — он шагнул вперёд, блокируя выход. В его глазах вспыхнула паника. — Куда ты? Давай поговорим! Мы же можем всё исправить! Сейчас успокоим маму, завтра поедем, купим ей самый дорогой подарок, я всё объясню… Всё наладится!
В его словах не было ни капли понимания. Он снова предлагал заплатить. Откупиться. Заткнуть деньгами ту брешь, которую пробила правда.
— Ничего не наладится, — сказала я тихо. — Потому что я не хочу, чтобы это налаживалось. Я ухожу.
— Анна, я не дам тебе просто так уйти! Это наш дом!
— Он никогда не был моим домом, Сергей. Это был филиал твоего детства, где правила твоя мать. А я — временный персонал.
Я обошла его и открыла дверь. Холодный воздух подъезда пахнул пылью и остывающим бетоном.
— Я ночую у подруги. Завтра, когда вы все немного придёте в себя, мы встретимся и поговорим. О разводе и о разделе имущества. Приготовь документы.
Он замер на пороге, не веря своим ушам. Слово «развод» было для него чем-то из области юридических абстракций, чем-то, что случается с другими, неблагополучными людьми.
— Ты… ты не может быть серьёзной… Из-за одного вечера?
— Из-за тысячи таких вечеров, которые были до него, — ответила я, выходя на лестничную площадку. — Прощай, Сергей.
Я стала спускаться по лестнице, не оглядываясь. Сзади, из квартиры, донёсся приглушённый, надрывный звук — это рыдала Тамара Ивановна. Потом хлопнула дверь. Сергей не побежал за мной. На улице падал холодный ноябрьский снег. Крупные, ленивые хлопья таяли на моём разгорячённом лице. Я шла, не чувствуя ни холода, ни усталости. Внутри была та самая оглушительная пустота, но в ней уже зарождалось что-то новое. Не радость. Не облегчение. Скорее, тишина после долгой, изнуряющей битвы. Я вздохнула полной грудью. Воздух был холодным, колючим и на удивление чистым.
Холодный воздух обжигал лёгкие, но это было благотворно, как лекарство. Я шла, не разбирая направления, просто удаляясь от того дома. Снежинки таяли на лице, смешиваясь с солёной влагой, которую я только сейчас ощутила на щеках. Я плакала. Не рыдала, не всхлипывала — слёзы текли тихо и сами собой, будто выжималась последняя, уже не нужная влага из губки.
Улицы в этом спальном районе в такой час были пустынны. Фонари отбрасывали жёлтые круги на тротуар, покрывающийся первым хрупким настом. Я шла через эти круги из света в тень, из тени в свет. В ушах ещё стоял гул — отголосок собственного голоса, произносившего страшные слова, и оглушительной тишины, что за ними последовала.
Я свернула в знакомый двор, к девятиэтажке из серого кирпича, и почти на ощупь набрала код домофона. Дверь щёлкнула, впуская в тёплый, пахнущий котом и лавандой подъезд.
— Боже правый, Ань! — дверь на третьем этаже распахнулась, прежде чем я успела поднять руку. На пороге стояла Лена, в растянутом домашнем свитере и с телефоном в руке. Её круглые глаза за очками были полны тревоги. — Ты как? Я уже тысячу раз позвонила! Сергей звонил, какой-то потерянный… Говорил что-то про скандал, про ужин… Я ничего не поняла!
Она втянула меня внутрь, сняла с меня промокшее пальто и усадила на кухне на стул, сунув в руки кружку с чем-то дымящимся.
— Пей. Это ромашка с мёдом. У тебя вид, будто тебя через мясорубку пропустили.
Я послушно сделала глоток. Тёплая сладковатая жидкость обожгла губы, но постепенно начала оттаивать что-то внутри, сковывавшее грудь.
— Я всё сделала, — сказала я хрипло. Голос был чужим. — Я устроила скандал. На юбилее Тамары Ивановны. Я подала борщ, «Оливье» и драники. И сказала им всё, что копилось годами.
Лена села напротив, уставившись на меня. Она не перебивала. Она знала историю во всех подробностях — и про выкидыш, и про перевод денег, и про молчаливое давление, и про визиты Сергея к психологу, о которых он случайно проговорился месяц назад, думая, что я сплю.
— И… что они? — осторожно спросила она.
— Тамара Ивановна кричала «где всё остальное». А тётя Лидия сбежала. Виктор Петрович извинился. А Сергей… — я сделала ещё глоток, — Сергей предложил завтра купить его матери самый дорогой подарок, чтобы всё наладить.
Лена медленно выдохнула, зажмурилась.
— О, Господи. Ну, конечно. Оплатить. Это же их фирменный стиль.
— Да, — я почувствовала, как по телу разливается слабость, реакция на отступление адреналина. Руки дрожали. Я поставила кружку. — Я сказала, что ухожу. Что завтра мы встретимся для разговора о разводе.
— Ты уверена? — спросила Лена без тени осуждения. Просто проверяя.
— Ни в жизни я не была так уверена, — ответила я, и это была правда. Внутри не было ни сомнений, ни паники. Был холодный, ясный итог. — Я не могу больше. Я умерла в той квартире. Там, где каждое чувство имеет цену, а любовь измеряется стоимостью закусок. Там, где мой муж — не муж, а послушный менеджер в семейной фирме своей матери. Там, где моё горе было оплачено, как счёт в ресторане.
Я замолчала, глядя на пар, поднимающийся над кружкой. Картина снова всплыла перед глазами: стол, их лица — ошеломлённые, растерянные, злые.
— Знаешь, самое страшное? — сказала я уже тише. — Мне не стыдно. И не страшно. Мне… пусто. И тихо. Как будто я наконец выключила оглушительно громкий, фальшивый оркестр, который играл у меня в голове годами. И теперь слышу эту тишину. Она давит, но она — настоящая.
Лена встала, обняла меня за плечи.
— Переночуешь тут. На диване. Бельё чистое. А завтра… завтра видно будет.
Она не стала утешать пустыми словами. Не стала говорить, что всё будет хорошо. Она просто была рядом. И в этой простой, не требующей оплаты человеческой поддержке было больше тепла, чем за все годы в той семье.
Ночь прошла в странном, поверхностном забытьи. Я не спала, я проваливалась в короткие, обрывистые видения: лицо Сергея в слезах, дрожащие руки Тамары Ивановны, пустая тарелка с остывшим борщом. Просыпалась от каждого шороха, прислушивалась к тишине чужой квартиры. Моя сумка, собранная наспех, стояла у дивана. В ней было немного — телефон, зарядка, документы, кошелёк, смена белья. Всё остальное — платья, книги, дипломы, фотографии — осталось там. Вещи. Их можно было купить снова. Или оставить. Это уже не имело значения.
Утром, когда Лена ушла на работу, оставив мне ключ и записку с паролем от вай-фая, я села у окна. За окном был обычный серый ноябрьский день. Снег перестал, оставив на асфальте грязные, тающие островки.
Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Это было показательно. В их системе координат я совершила непоправимое — я разрушила ритуал, осмелилась назвать вещи своими именами. Значит, я стала изгоем. Молчание было наказанием. Или, что более вероятно, они там, в той квартире, всё ещё приходили в себя, не зная, что делать дальше. Как жить, когда карточный домик «идеальной семьи» разлетелся по ветру.
Я взяла телефон и нашла номер адвоката, который когда-то помогал моей коллеге с похожим делом. Набрала. Голос по ту сторону провода был деловым и спокойным.
— Алло? Меня зовут Анна Соколова. Мне нужна консультация по бракоразводному процессу. Да, инициирует жена… Раздел совместно нажитого имущества… Да, я готова подъехать сегодня.
Договорившись о времени, я положила трубку. Рука не дрожала. Сердце билось ровно. Это были технические действия, простые и понятные шаги в новой, пока ещё пустой реальности. Я подошла к зеркалу в прихожей Лены. Отражение было бледным, с тёмными кругами под глазами, но в этих глазах не было привычной усталой покорности. Был другой взгляд. Чёткий. Решительный. Чуть-чуть отстранённый, как у хирурга перед операцией. Я вздохнула и сказала своему отражению тихо, но внятно, закрепляя в реальности:
— Всё. Конец.
Это было не слово о смерти. Это было слово об освобождении. Длинный, мучительный спектакль окончился. Занавес упал. И теперь предстояло самое сложное — выйти из образа, смыть грим и научиться жить без сцены, без режиссёра, без зрителей. Просто жить. Я повернулась от зеркала и начала готовить себе чай. Первое простое, обыденное действие в моей новой, пока ещё неведомой жизни. Вода в чайнике зашумела, обещая тепло.
Год — это много и мало одновременно. Это срок, за который шрам затягивается кожей, но под ней остаётся память о глубине пореза. Моя новая квартира была маленькой, светлой и абсолютно моей. Никаких вычурных штор, одобренных свекровью, никаких дорогих, неудобных ваз, которые лишь собирали пыль. Простой книжный шкаф, до потолка забитый альбомами по искусству и потрёпанными томами, которые я действительно любила перечитывать. Большой рабочий стол с эскизами и образцами тканей. И вид из окна не на другой такой же дом-коробку, а на чахлые, но упрямые берёзы в дворике.
Я заваривала кофе в простой френч-пресс, наслаждаясь густым ароматом. Утро начиналось не с нервной проверки, всё ли идеально к приходу возможных гостей, а с тишины и этого запаха. На ноутбуке замигал значок входящего письма. Новый заказ. Небольшой, но интересный — оформить кафе в стиле, напоминающем старые советские читальни, но с современным twist. Клиентка, молодая женщина, с восторгом приняла мой эскиз и в переписке обмолвилась: «Вы так чувствуете, что именно просто, а что — просто скучно. Это редкость».
Я улыбнулась. Простота. Раньше это слово в устах Тамары Ивановны звучало как приговор, синоним бедности и неудачливости. Теперь оно стало моим принципом и даже преимуществом.
Телефон на столе завибрировал. Незнакомый номер. Год назад я бы вздрогнула, подумав, что это кто-то из «тех». Сейчас я спокойно ответила.
— Алло?
— Анна? Это… Виктор Петрович.
Голос звучал глухо, отдалённо, но я узнала его сразу. Не было в нём прежней усталой покорности. Была какая-то новая, неуверенная решимость.
— Здравствуйте, — сказала я нейтрально.
— Я… я рядом. В твоём районе. Дела у меня тут. Если не занята… можно на пять минут? Я не задержу.
Я удивилась. За весь этот год мы не общались. Встреча с адвокатами прошла без его участия. Сергей приходил на переговоры мрачный и замкнутый, словно выполнял неприятную служебную обязанность. Мы разделили всё чётко и сухо. Он забрал машину и большую часть мебели, мне осталась квартира, которая быстро была продана, и моя доля денег, на которые я купила это жильё и вложила в своё дело.
— Хорошо, — согласилась я. — Только предупреждаю, лифт не работает.
— Ничего, поднимусь, — он сжалился.
Через десять минут раздался нерешительный звонок в дверь. Виктор Петрович на пороге показался ещё более ссутулившимся, но в его глазах, обычно потухших, был какой-то слабый огонёк. Он держал в руках небольшой бумажный пакет.
— Прости, что без предупреждения, — пробормотал он, переступая порог.
— Проходите. Кофе будет?
— С удовольствием, если не затруднит.
Пока я наливала кофе в глиняную кружку, он молча рассматривал комнату, не критически, а с любопытством.
— Уютно, — наконец сказал он. — По-настоящему. Чувствуется, что здесь живёт человек, а не… выставочный образец.
— Садитесь, — я поставила перед ним чашку и села напротив.
Он снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула и потянулся за пакетом.
— Я… я не знаю, зачем пришёл. Наверное, чтобы просто… сказать. Что ты была права. Во всём.
Он вынул из пакета старую, потрёпанную фотокнигу в кожаном переплёте.
— Это наши с Тамарой старые альбомы. Листал на днях. Вот, — он открыл книгу на какой-то странице. На пожелтевшем снимке молодая, стройная Тамара Ивановна в простом ситцевом платье смеялась, сидя на раскладном стульчике где-то на берегу реки. Рядом стоял молодой Виктор с удочками. На столе, сколоченном из досок, стояла бутылка лимонада и тарелка с нарезанным хлебом и колбасой. — Это мы, через год после свадьбы. Никаких фаршированных перепелов не было. И не надо было. Мы были счастливы.
Он тяжело вздохнул.
— А потом пошло-погорело. Карьера, статус, «а что люди скажут». Она… она очень боялась снова оказаться там, в этой нищете, в этой простоте. И я её в этом поддержал. Мы начали строить не жизнь, а фасад. И чем красивее становился фасад, тем пустее было внутри. Я откупался, как ты верно сказала. Думал, что так проще. А в итоге стал призраком в собственном доме.
Он закрыл альбом.
— После того вечера… она долго не приходила в себя. Сначала была ярость, потом тишина. Она перестала устраивать эти свои приёмы. Отказалась даже от дня рождения, сказала, что уехала к сестре. А сама сидела дома. Молча. Я впервые за сорок лет увидел в ней не генерала, а просто испуганную, уставшую женщину. Мы даже… мы даже начали иногда разговаривать. По-настоящему. О страхах. Об ошибках.
Он отпил кофе, поморщился от горечи.
— Сергей… — он покачал головой. — Сергей так и не понял. Он до сих пор считает, что всё рухнуло из-за твоего скверного характера и неуважения к матери. Он живёт с нами. Работает ещё больше. Приносит деньги. Старается, как может, купить нам покой. Не понимает, что мы в этом покое просто тихо закисаем. Он продолжает строить фасад, даже когда стена за ним обвалилась.
Виктор Петрович посмотрел на меня прямо.
— Я не прошу прощения. И не жду, что ты вернёшься. Это невозможно и не нужно. Я пришёл, чтобы поблагодарить тебя. Твой тот страшный вечер… он встряхнул нас. Как удар электрошоком. Он был жестоким, но… справедливым. Он заставил меня проснуться. Возможно, и её тоже, хотя она никогда в этом не признается. Мы хотели казаться, а не быть. Ты заставила нас увидеть, что под той позолотой давно уже труха.
Он встал, оставив альбом на столе.
— Это тебе. На память. Чтобы ты знала, что она… что мы не всегда были такими. И что ты, своей простотой и правдой, возможно, вернула нас к какому-то старту. К той самой речке и бутылке лимонада. Без гарантий, но с шансом.
Я проводила его до двери. Он натянул пальто и на пороге обернулся.
— Живи, Аня. Просто живи. Ты заслужила.
Когда дверь закрылась, я долго стояла, глядя на старый альбом. Потом подошла к окну. Виктор Петрович вышел во двор, поднял воротник и зашагал, не оглядываясь, к выходу. Его фигура медленно скрылась за поворотом.
Я вернулась к столу, открыла альбом на первой странице. «Наша жизнь. 1978-й». Молодые, счастливые, немного наивные лица. Они тогда не знали, что их счастье однажды станет музейным экспонатом, который нужно будет бережно извлекать из-под слоёв пыли и фальши.
Я закрыла альбом. Прошлое осталось прошлым. Их и моё. Я не чувствовала ни злорадства, ни особой жалости. Была лишь лёгкая, горьковатая грусть. Как после тяжёлого, но честного спектакля, когда актёры уже разошлись по домам.
Вечером Лена заскочила на чай. Увидев альбом, она удивлённо подняла брови.
— Это что ещё?
— Послание из прошлого. От Виктора Петровича.
Она пролистала несколько страниц, свистнула.
— Ничего себе. А они были милые.
— Да, — согласилась я. — Пока не решили, что быть милыми — недостаточно. Что нужно быть «успешными». И «идеальными».
— И что ты будешь с этим делать? — Лена кивнула на альбом.
— Отдам ему, когда-нибудь. Это их память. Моя память… она другая. И моя жизнь теперь тоже другая.
Я подошла к окну. На улице уже совсем стемнело, в окнах зажглись жёлтые квадраты. Где-то там, в другом конце города, в идеально чистой, тихой квартире, сидели трое людей, связанных общим горем, общими ошибками и, возможно, очень запоздалой попыткой понять друг друга. Их путь больше не был моим.
Я обернулась к подруге.
— Знаешь, иногда кажется, что тот вечер, тот скандал — это самое важное, что я сделала в жизни. Не диплом, не успешные проекты. А именно то, что я подала на стол простой борщ и нашла в себе силы сказать вслух то, о чём они все молчали. Это было больно. Унизительно для них. Уничтожительно для меня тогдашней. Но это спасло меня нынешнюю.
Лена улыбнулась.
— Ну, геройство твоё, конечно, сомнительное. Но я рада, что ты выкарабкалась. И что у тебя теперь есть свой рецепт борща. И своя жизнь.
Да. Своя жизнь. Не идеальная. Не показная. Иногда одинокая. Часто уставшая. Но — своя. Настоящая. Где каждый предмет, каждое чувство, каждый кусок хлеба имел ценность не потому, сколько за него заплатили, а потому, что он был выбран свободно. От всего сердца. Я вздохнула, поймав в окне своё отражение — спокойное, без следов прошлых слёз. Год назад я вышла в холод, с пустотой внутри. Теперь внутри была тишина. Но это была тишина не пустоты, а умиротворения. После долгой, изнурительной битвы наконец-то наступил мир.